Мой папа — аудитор. Путь к звездам

Однажды вечером я позвонила ему и попросила прощения. Павел хмыкнул:

— Я всё понимаю, но, Эмма… Может, ты ещё и во время секса его представляла?

Я вспомнила мелькнувшее тогда перед глазами лицо новозеландца.

— Нет, ты что, с ума сошёл, Паш! Я рассказала тебе это, чтобы получить поддержку, а не обвинения. Мне трудно, я не знаю, как разрешить эту ситуацию. Или ты просто ищешь повод расстаться после первого раза? — выпалила я.

— Это не так. Ладно, давай пока оставим всё как есть, — буркнул Павел.

На этом наши отношения закончились. Ещё несколько раз он привозил мне подарки из командировок, но наедине мы больше не оставались.

Глава VII

Наступал ноябрь — Джеймсу скоро предстояло уехать в Новую Зеландию. Весь офис грустил. Я тоже — комок в горле не исчезал. Настя предложила сделать прощальный подарок — коллаж-стенгазету с фотографиями сотрудников, приклеенными к вырезкам из журналов. Это должно было отразить нашу жизнь в департаменте энергетики компании «ПЛЮШ». Из-за экзаменов я не могла участвовать в подготовке, но мне поручили купить книгу о Москве — прощальный подарок для Джеймса.

Я объехала, кажется, все книжные Москвы и выбрала самую красивую. Вернувшись в офис, я увидела, что все улыбаются — очевидно, все знали о моём задании. На прощальную вечеринку я не попала из-за учёбы, но девчонки рассказали: собралась толпа, Джеймс плакал, а Михаил Андреевич произнёс речь — мол, за 10 лет в Москве у него появились друзья, трое детей, «а возможно, и больше — те, о ком мы не знаем». При этих словах секретарша Инна ехидно посмотрела на меня — в её глазах блеснуло что-то нездоровое.

На следующий день я купила Насте «Рафаэлло» — знала, как она переживает. По дороге домой я расплакалась: слёзы накатили в метро, а в маршрутке я уже рыдала в открытую. Было стыдно — во-первых, я не понимала причины этих слёз, во-вторых, боялась, что коллеги заметят следы на лице и догадаются.

В последний понедельник Джеймс пришёл в офис за вещами — с десятилетней дочерью. Они стояли вдвоём в кабинете, и малышка рисовала на доске. Мне стало стыдно за свои подозрения — оказывается, он действительно любил свою семью.

В офисе стало пусто. Но мысли о Джеймсе продолжали витать в воздухе, будто вылетая из кондиционера. Все привыкли, что в его кабинете всегда горел свет и чувствовалось что-то душевное, а теперь дверь была закрыта. Мне стало одиноко. Я не знала, радоваться или плакать — с одной стороны, если бы он остался, мне пришлось бы уволиться, а место мне нравилось. С другой — после его отъезда в компании стало так тоскливо, что и оставаться не хотелось.

Начались будни. Я старалась держаться. В кабинет Джеймса въехала новая партнёр — Раиса: полненькая женщина с бегающими глазками и резкими движениями. Рядом, в кабинете Сергея Кима (он переехал в Екатеринбург), поселилась Алёна — сухощавая дама с пронзительным голосом. «Прямо как Степашка», — подумала я. Но этот «Степашка» оказался куда менее безобидным, чем в «Спокойной ночи, малыши!».

Алёна сначала присматривалась — я заметила это и вела себя осторожно. Когда она давала поручения, я деловито брала бумаги и относила по назначению. В свободное время я рисовала цветочки на листах бумаги.

— Очень хорошая девочка, — как-то сказала Алёна другому партнёру. — Сидит, цветочки рисует.

Я часто рисовала на работе — цветы, салюты, лица. С телефонной трубкой у уха аккуратно выводила лилии на жёлтых стикерах. Пробовала изобразить Аиду, но не всегда получалось — тогда я комкала лист. Аида была самой весёлой в отделе, но после Турции общалась со мной урывками — не могла простить той глупой фразы в отношении Олега. Мне было стыдно, но я и не думала об Олеге в романтическом ключе. Я пыталась объяснить: если бы хотела отношений с ним, скрывала бы это, а то была просто неудачная шутка.

Аида смеялась над всеми. С ней я научилась смеяться и над собой. Я никогда не обижалась на добрый юмор — именно добрый, ведь юмор бывает разный. Это слово происходит от «гумор» — жидкости тела: крови, лимфы, жёлтой и чёрной желчи. Юмор крови — единственный здоровый, в отличие от желчного.

Мне всегда нравилось смеяться над ситуациями, иногда — над людьми, но без зла. Сейчас я корю себя лишь за шутки о полноте. В офисе была одна дама, ненавидевшая меня за мнимый флирт с Джеймсом и обожавшая Инну. Мне было противно это мнение, и я сказала, что у неё попа будто накладная — даже придумала историю, как она каждое утро «пристёгивает» её перед работой.

В детстве надо мной довольно много смеялись, что выработало защитную реакцию. Но я была уверена в своей привлекательности и уме — мнение большинства меня не волновало. Я думала, что Аида такая же, но, воспитанная в восточных традициях, но она приняла всё на свой счёт. Секретари теперь часто куда-то ходили без меня — перестали звать на выходные, даже в столовую мы ходили по отдельности. Я оправдывалась, что они обедают раньше, а сама предпочитала есть позже — это действительно было правдой. Но отношения с коллективом оказались безнадёжно испорченными. Все секретари приняли сторону Аиды — все, кроме Полины. Поля продолжала общаться со мной как ни в чём не бывало.

Инна, не понявшая моей шутки, теперь ядовито сверлила меня глазами из-за своего стола. Поля знала о моих отношениях с Павлом — мне хотелось, чтобы она рассказала об этом Аиде, чтобы та перестала меня осуждать. Ситуацию усугубило то, что я случайно обмолвилась об этом Павлу в машине. Осознав, что могу подставить Аиду, я замолчала, но Павел начал вытягивать из меня подробности: «Да ладно, раз начала — говори». Я умоляла его никому не рассказывать — не знаю, сдержал ли он слово, но когда мы с Аидой ехали в метро, я невольно дала понять, что обсуждала это с Павлом.

— Ты ему рассказала? — спросила Аида.

Меня охватил такой страх, что я стала отнекиваться:

— Нет-нет, не говорила!

Но по её взгляду я поняла — она всё поняла.

Дни в офисе стали спокойнее. Джеймс уехал, и воспоминания о нём постепенно исчезали. Раиса и Алёна заняли места Джеймса и Кима. Сплетни обо мне утихли, всё будто нормализовалось. Почти всё — потому что иногда Раиса и Алёна обсуждали какое-то «жжение» или «соблазн», который якобы исходил от меня. Они говорили: «Когда она стоит — ничего, но когда сидит — это невыносимо». Мне стало страшно — неужели они тоже что-то чувствуют? Я попыталась оправдаться.

Менеджер из моей группы, подойдя с бумагами, спросила, всё ли в порядке:

— У меня болит поясница, — сказала я. — Ходила к врачу — думают, это из-за послеоперационного рубца. У меня весь живот в шрамах после полостной операции.

Я надеялась, что вибрации, которые, как мне казалось, исходят от меня, связаны именно со швом. Зная, что дверь кабинета Алёны открыта, я специально говорила громко — и не ошиблась: через несколько минут она уже обсуждала это с Раисой.

Всё было терпимо до этого дня — 23 февраля. Мы надували шарики с гелием в честь праздника. Глотнув гелия, я смешным голосом сказала:

— Дорогая Аида, поздравляю с Днём защитника Отечества!

Все улыбнулись. Кроме одного человека — Алёны. Она сделала вид, что ничего не заметила, и вышла из кабинета, направившись к офисам других партнёров. Я сразу поняла зачем — в этой компании у меня появилась странная способность чувствовать такие вещи. Нарисовав на шарике таксу, я оставила его упираться в потолок. И вдруг ощутила на себе чей-то взгляд — обернувшись, увидела Михаила Андреевича. Это чувство было мне знакомо — будто меня «подключили» к нему, как когда-то к Джеймсу. Он несколько раз прошёлся мимо нашего опен-спейса, внимательно поглядывая.

С каждым днём это странное взаимодействие только усиливалось. У меня появилось жжение в области позвоночника, и когда Коршунов приходил в офис, оно усиливалось. Как и раньше с Джеймсом, я могла предугадать его появление. Сначала он просто ходил и смотрел. Я понимала — нельзя повторять ошибок, допущенных с Джеймсом, иначе меня уволят или придётся уйти самой. А уходить мне не хотелось.

Однажды все партнёры собрались в кабинете Ивана, позвонили Джеймсу через систему видеоконференций и включили громкую связь. Я услышала их громкий смех и прислушалась.

— You like it or not? — раздался голос из устройства.

— Yes! — громко выкрикнул Михаил Андреевич.

Все засмеялись. Позже, когда партнёры разошлись, одна менеджер села напротив меня с Инной, объясняя какое-то задание. Они шептались, но одну фразу менеджер произнесла громко:

— Ну ладно, пусть тренируется… на кошках.

Мне стало страшно. И больно — компания, которая мне так нравилась, теперь относилась ко мне так из-за каких-то непонятных вибраций. Если с Джеймсом я действительно вела себя непрофессионально, то с Коршуновым — в этом я была абсолютно уверена — я не переступала границ этики.

Как-то в метро девчонки спросили, кто из партнёров мне нравится:

— Михаил Андреевич внешне — он похож на моего Сашу, — ответила я.

— А мне Джеймс, — сказала Инна.

Я поддакнула, но про себя подумала: странно, что не мне одной понравился этот внешне непривлекательный человек. Это принесло какое-то облегчение — будто оправдало мою симпатию.

Глава VIII

Приближалось время подписания финансовой отчётности. Все были заняты, но разговоры обо мне не прекращались. Из открытой двери Алёны то и дело доносилось:

— Отчётность нужно сдавать, у Миши и так проблем невпроворот, а тут ещё это…

Мне стало стыдно проходить мимо кабинета Коршунова — я начала обходить его через прихожую. Когда мы случайно сталкивались, у меня к горлу подкатывал горячий ком, а тело содрогалось, будто от грома. Мне казалось, он чувствует то же самое — и было стыдно быть причиной этих ощущений.

Один из аудиторов — Даниил, вечно будто на энергетиках, — зашёл в кабинет Раисы:

— Гейша какая-то… — донеслось оттуда.

Стало ясно — эти ощущения испытывают почти все в компании.

Из-за запахов в столовой «Альпеко» я стала обедать в «Старфуде» на первом этаже небоскрёба. Обычно брала роллы с беконом и салат. Кафе было дорогим, поэтому я редко встречала там коллег и обычно сидела одна. В один из дней я, как всегда, заказала свой обычный ланч и села за свободный столик. «Старфуд» был моим убежищем от офисной суеты. Я спокойно доедала салат, когда из-за соседнего столика, где сидели незнакомые мужчины, донеслось: «She will be happy. James said…» Дальше я не разобрала, но стала прислушиваться. «She is listening, maybe we were talking too loud». Они чувствовали даже направленное на них внимание.

Закончив ланч, я перед возвращением в офис купила сигареты — хотя обычно не любила курить. Курение, как мне казалось, лишало меня энергии: лицо становилось злым, пропадали обоняние и обаяние, а волосы и одежда пропитывались табачным запахом. Поднявшись на лифте, я села за компьютер.

— Портиться стала, — заметил один из партнёров.

— Пусть курит, может, полегчает, — протянула Алёна.

В одну из суббот мне пришлось выйти на работу для подготовки отчётности. Когда я принесла сброшюрованные документы менеджеру Ирине, она сказала:

— Эмма, спасибо, что пришла в выходной. Видишь, какой завал. Иногда приходится жертвовать личным временем.

Я воспользовалась моментом — мы были одни в кабинете, а я как раз готовилась к тесту для перехода в аудит:

— Я вообще-то хочу перевестись в аудит, поэтому переработки меня не пугают.

— Да? Какое у тебя образование? — заинтересовалась она.

— Государственное и муниципальное управление, — с гордостью ответила я.

— Может, тебе на госслужбу?

— Нет, это точно не моё. Я поняла, что аудит — профессия моей мечты. С детства люблю математику, даже преподавала матричную теорию на кафедре, правда, почти всё забыла.

Ирина, считавшаяся самым строгим менеджером, неожиданно отнеслась ко мне по-доброму:

— Аудит — работа неблагодарная. Видишь, как мы тут засиживаемся? Вечные командировки, тяжёлые ноутбуки… Но если решила — мы с Любой тебя прособеседуем, главное — напиши тест.

Меня переполняла радость. Я решилась на откровенность:

— Мы с секретарями поссорились в Турции. И ещё… Я испытываю странный страх при виде Михаила Андреевича. Кажется, все обсуждают меня из-за этого — будто я соблазняю партнёров.

— Он тебе правда нравится? — удивилась Ирина. — У него же семья…

— Он мне симпатичен, но у меня никогда не было таких планов. Тем более у меня есть Саша.

Это была полуправда. Саша был моим одногруппником и всегда ухаживал за мной. Мы иногда встречались, иногда проводили ночи вместе, но никто никого ни к чему не обязывал, хотя мне порой этого и хотелось. Как раз в тот день он позвонил, приглашая на фильм и суши.

— Да? Есть парень? — в голосе Ирины слышалось недоверие.

Она неожиданно заговорила со мной тепло и открыто — я была поражена, обнаружив за строгой внешностью эту доброту:

— Тебе нужно научиться не принимать всё так близко к сердцу… Забудь про Михаила, про секретарей, просто приходи и работай.

— Мне это всё не нужно! — вырвалось у меня. — Самая странная ситуация: я никогда не стремилась к романам на работе, не плела интриг. Не понимаю, почему это случилось именно со мной.

— Некоторые живут интригами, без этого не могут. Постарайся абстрагироваться. Уже поздно — закажи нам такси. Тебе куда?

— На Белорусскую, — я собиралась к бабушке, чтобы переодеться перед визитом к Саше.

— Отлично, — кивнула Ирина. — Подбросим тебя, а потом меня домой. Ох, как я устала от этой отчётности…

В такси позвонил Саша — спрашивал, какие суши взять. Я обрадовалась, что Ирина услышит этот разговор — теперь, возможно, расскажет всем, что слухи о «гейше» полный бред.

Доехав до дома, я попрощалась и вышла, тихо прикрыв дверцу такси. Но к Саше ехать расхотелось — внезапно потянуло в сон. Приняв душ, я легла, но уснуть не могла. И вдруг — будто из глубин подсознания — в голове возникла странная мысль-образ. Не фантазия, а скорее внутренняя киноплёнка: Михаил Андреевич в баре с друзьями, явно пьяный, откровенничает: «Я бы женился на ней, если бы не ребёнок». Я поняла — речь шла обо мне.

Никогда не верила в телепатию, но это казалось правдой. После всех офисных пересудов и странных ощущений меня уже ничто не удивляло. Под утро я наконец заснула.

В офисе ничего не изменилось. Мои надежды, что Ирина поговорит с Михаилом или информация как-то распространится, не оправдались. Возможно, она рассказала Любе или Ивану, но сам Коршунов, похоже, ничего не знал о нашем разговоре.

Хуже всего было то, что работа превратилась в противостояние: весь офис пытался меня выжить, а я не сдавалась. Алёна смотрела всё злее, остальные будто приняли её сторону.

— Не знаю, что с этим делать, — как-то сказала Алёна Раисе. — И не уволишь же. Что это — экстрасенс на работе?

Секретари молчали. Они видели происходящее и теперь смеялись меньше. Мне казалось — они сами в шоке от ситуации. Их ядовитые взгляды сменились сдержанным молчанием. Они ждали развязки. Я думала: если меня возьмут в аудит, смогу сидеть на другом этаже — аудиторы сами выбирали себе места в офисе.

Я стала предельно сдержанной — в манерах, одежде, поведении. Изо всех сил старалась доказать профессионализм, если это слово вообще применимо к секретарской работе. Выкладывалась полностью.

Наступила весна. Из панорамных окон было видно, как город зеленеет. Я любила смотреть вниз — особенно в дождь. С 35-го этажа видны были границы дождевых масс, движущихся над городом.

В день тестирования я шла уверенная в успехе. Тест включал математику, логику и английский. С английским — моим коньком — справилась на отлично. Но когда начался числовой тест, меня охватила паника. Я судорожно водила карандашом по экрану, не понимая заданий. Времени катастрофически не хватало. Логика далась легче, но многие ответы я ставила наугад.

Однажды за компьютером я поймала странную навязчивую мысль — о грязных носках. Это было явно не моё — не секретарское. Мысль висела, как назойливая муха, и я поняла: в сознание вторглась чужая сила.

Ещё меня смущал странный режим сна: к трём часам дня накатывала непреодолимая усталость, а к полуночи — прилив сил. Я осознала — это совпадает с режимом новозеландца. Когда у него вечер — меня вырубает, когда он просыпается — я оживаю. Порой мне казалось, я чувствую его интимную жизнь с женой — и испытывала невыносимое возбуждение.

Коршунов всё чаще заходил к Алёне. Я знала — они обсуждают меня. «Дайте шанс», — сказал как-то Коршунов, и я поняла: вопрос встал о моём увольнении. Ситуация была абсурдной — я не сделала ничего предосудительного, но из двух человек (секретаря и партнёра) кому-то предстояло покинуть компанию. Я знала — это буду я.

Я ждала только результатов аудиторского теста. Теплилась надежда, что чудом пройду и останусь. Но до проходного балла не хватило 8 пунктов по математике. Решение созрело само — нужно уходить. В мыслях я умоляла Коршунова: «Поговорите со мной. Объясните, что происходит. Скажите, что не так». Мне отчаянно хотелось, чтобы партнёры собрали совещание и прямо высказали всё, о чём шептались между собой. Но они молчали.

С напечатанным заявлением я пришла к Ирине:

— Я не подпишу, Эм. Ты совершаешь ошибку. Может, перевестись в другой отдел? Об уходе пожалеешь. Как там с аудитом?

— Завалила тест. Не могу остаться секретарём. Следующая попытка только через полгода — а если снова провалю? Лучше устроюсь в другую компанию, — раздражённо ответила я.

— Сколько баллов не хватило?

— Восемь. По математике, — потупила я взгляд.

— Могу поговорить с Иваном, но сейчас кризис — ничего не обещаю. Поговори с HR — может, просто переведём в другой отдел. В других компаниях, знаешь, вообще кошмар. У нас ещё терпимо. Подумай хорошенько. Давай так — иди пообедай, потом вернёшься за заявлением.

— Хорошо, — пробормотала я.

После обеда я всё же настояла на подписании. Ирина, помня наш откровенный разговор в ту субботу, поняла ситуацию. Да и многим партнёрам, знавшим о нашей беседе, не хотелось просто так выгонять меня из-за «экстрасенсорики». Иван, лучший друг Ирины, подписал заявление со вздохом, но без слов.

Глава IX

Последние две недели работы оказались неожиданно лёгкими. Когда заявление подписали и новость об уходе разнеслась по офису, напряжение исчезло. Однажды утром партнёры собрались у Коршунова — что-то бурно обсуждали. Вдруг из кабинета донёсся радостный возглас Михаила Андреевича:

— Yes!

«Наверное, обрадовались моему уходу», — подумала я. Стало грустновато, но, вспомнив его бешеный взгляд на днях, я утешила себя: «Всё, что ни делается — к лучшему».

Эту фразу я часто повторяла. Хотя однажды подруга Маша сказала:

— Я вспоминаю эти слова, когда вижу голодающих детей в Африке или малышей с ДЦП.

Маша была далека от веры, как и я тогда. В церкви я бывала всего несколько раз.

Мне всегда было тягостно в церкви. Меня крестили в три года — это было массовое крещение. В тот же день крестили и моего отца. Нашим общим крестным стал брат мамы — человек далёкий от церкви, но добродушный и с прекрасным чувством юмора. Помню, как батюшка водил железным крестом по босым ногам собравшихся. В углу стояла купель — мой крестик упал в неё, что отец позже назвал дурным предзнаменованием.

В этом офисе я хотела поблагодарить лишь двоих — Настю и Ирину, оставшихся добрыми ко мне. Купила Насте семь бело-розовых роз, хоть и осталась недовольна упаковкой.

— Наверное, ты рада уходить, — сказала Настя, принимая букет.

— Да, впереди столько нового — и защита диплома, — ответила я, скрывая грусть. Но вынужденность ситуации сделала мой уход менее болезненным для меня.

За неделю до этого я посещала психотерапевта в клинике «Крепкого здоровья» на Академической. Он научил меня технике: каждое утро мысленно желать добра всем в департаменте — сначала секретарям, потом Насте, Ирине, затем остальным: «Желаю добра Михаилу, Джеймсу, Игорю, Ивану…» — бормотала я по дороге в офис.

Хотелось оставить о себе хорошее впечатление — чтобы никто не держал зла, чтобы все поняли, кто я на самом деле, как любила эту работу и как несправедливо со мной обошлись. Я наполнила спортивную сумку восточными сладостями — пахлавой, лукумом, фруктами. Дома сочинила прощальное письмо на английском — тщательно продуманное, блестящее.

В последний день купила Ирине огромный букет алых роз и пришла с опозданием — мои биологические часы так и не подчинялись графику. Но теперь всем было всё равно.

Перед обедом отправила письмо и пошла в ресторан с коллегой. Вернувшись, почувствовала — письмо витает в воздухе. Оно было настолько искреннее, что многие сохранили его, некоторые ответили пожеланиями удачи. Михаил Андреевич стоял в дверях кабинета, скрестив руки: «Сам я делать ничего не буду», — донеслось до меня. Я подумала, что тоже не буду ничего делать и специально не записала ни один из мобильных телефонов сотрудников офиса, к которым у секретарей был доступ. Я сохранила только электронную почту Джеймса. Когда он уезжал, я знала, что, возможно, мне придется ему написать; я сохранила e-mail на всякий случай, делая это наполовину подсознательно.

Я ехала домой, и в моей голове теперь абсолютно отчетливо стали звучать какие-то чужие голоса. «Хороший человек-то был», — сказал как бы один из партнеров. «Так сияла, как свечка», — сказал другой. «Ну, может, потом ее вернем, у Насти же есть контакты. Пусть диплом сдаст», — прозвучал в голове еще один голос. Теперь мне стало по-настоящему страшно. Если раньше у меня появлялись просто какие-то оторванные мысли, то теперь в моей голове проносились целые фразы; внутри меня курсировали энергетические потоки, заряженные разными людьми. Перед глазами поплыли маслянистые пятна. Мое энергетическое взаимодействие с Михаилом напоминало приворот, а из правой ноги как будто вынули нерв, как будто ее прострелили, и мое заземление пропало. Правая часть моего тела казалась как будто пустой.

Я курила, и это усугубляло ситуацию. Мне казалось, что Михаил проникает в мою голову как будто сверху, а Джеймс делает то же самое, но снизу. Я не могла контролировать в себе соблазн. В один из дней, будучи уже почти на краю, я сидела перед открытым ноутбуком и смотрела на фотографии партнеров; я смотрела на фотографию молодого Коршунова, которую кто-то запостил в интернете, и в мыслях просила: «Позвони мне, пожалуйста, позвони». В этот день, если бы у меня был его телефон, я, наверное, позвонила бы ему сама. Но у меня его телефона не было, а было так тяжело, и с кем-то нужно было поговорить, чтобы мне кто-то объяснил, что происходит. Я стала молиться Богу, так как умею. Я думала о том, что стою на краю крыши, и как будто вижу свои ноги в белых кроссовках. В четыре часа дня я пошла гулять с собакой. В голове жужжал голос Игоря: «Да позвони ей, съезди, пообщайся». Я услышала голос и попыталась ответить: «Игорь, пожалуйста, скажите, чтобы он приехал». «Скажу», — ответил голос в моей голове, — «он уже едет». Я сделала большой круг по лесу и подходила к дому, когда около подъезда увидела черный Range Rover с открытым окном. В своей голове я как будто знала, что там сидит Коршунов; мне как будто оставалось только открыть дверь автомобиля, сесть рядом и рассказать все, что накопилось, высказать все. Но я отвесила пендаль моему упрямо стоявшему псу и прошла мимо, не взглянув в окно автомобиля, так и не узнав, кто был водитель.

глава X

У меня была подруга по имени Марта, которая работала инструктором по йоге. Я не раз расспрашивала ее, как она встала на этот путь. Марта не очень любила распространяться на эту тему. Но наши пути были с ней похожи. Она сказала, что однажды Вселенная приоткрыла ей завесу, и она увидела то, что не видят другие. В молодости Марта была довольно блудной девушкой и довольно уверенной в себе. В школе она сторонилась большинства, у нее была всего одна подруга, но многие люди желали быть ее друзьями. Она нравилась всем — маленькая и худенькая, одевавшаяся по последней моде, с пирсингом в брови. Марта встречалась с мужчинами, обычно старше ее по возрасту. В институте она похудела еще сильнее, пока не довела себя до совершенного истощения. Именно в этот момент мы встретились в маршрутке, когда она ехала со своих йога-сессий.