Запоздалое намерение. Рассказы

Сергей задумчиво покачал головой:

– Н-да, Наташка… Угораздило же тебя.

Она схватила пустую чашку, рванулась к умывальнику и включила слишком горячую воду. Ойкнув, переключила кран, принялась мыть чашку так, будто на ней был пуд грязи. Это понимание и сочувствие друга… Иногда их так сложно вынести. Особенно когда долго молчишь о том, что болит, накапливаешь эту боль в душе, как ненужный груз, который однажды взвалил на себя и несешь, несешь, натыкаясь на стенки запутанного лабиринта собственной жизни. Неясно, почему не сбросишь тяжесть, и неизвестно, зачем несешь. А находясь внутри лабиринта, уже не понимаешь, где его начало и в той ли стороне ищешь выход.

Не поворачиваясь, чтобы не показать выступившие на глазах слезы, запинаясь, спросила:

– Сереж, а ты… Ты мог бы принять в свою жизнь меня… с дочкой?

– Я мог бы, Наташка, мог бы, – голос его дрогнул. – Но уже поздно. В Королеве меня ждут жена и маленький Ильюшка.

Не успев подумать, надо ли это знать, от неожиданности она выдохнула:

– Ты ее любишь?

Он помолчал немного, потом ответил тихо, но четко:

– Я им нужен.

Она ничего не видела перед собой, только слышала, как громко тикают часы на стене, перекликаясь с пульсацией в висках. Вот минутная стрелка прошла круг, повернула на второй. Наталья, не глядя, знала это: когда стрелка опускалась, звук тиканья становился бойчее, а вверх она шла натужно, тиканье становилось тише.

– Я не понимала раньше, но ты… ты и мне нужен, – почти прошептала Наташа, а потом поправилась: – нам…

Сергей не столько услышал, сколько почувствовал, что она сказала. Он перестал дышать – будто что-то внутри перемкнуло дыхание. Губы нервно дернулись, красные пятна расползлись по лицу.

– Поздно, Наташка, поздно. Ты сама так хотела, – сказал, когда немного справился с нахлынувшими чувствами.

– Конечно…

Он засобирался, заторопился. Наташа провела гостя до двери. Крепко обняв ее на прощание, Сергей незаметно достал из кармана и положил на тумбочку пачку российских купюр, хотя и осознавал, что эти деньги не спасут положения. И дело даже не в сумме.

– Постарайся все же стать счастливой, Наташка, – выдавил улыбку Сергей, обхватив крепкими ладонями тонкие плечики и усилием воли отстранив ее от себя.

Она как стояла молча, с безвольно опущенными руками, так и продолжала стоять, когда за другом закрылась дверь. В ушах, как мотив с заезженной пластинки, раз за разом прокручивалось: «Ты сама так хотела… сама… так… хотела…»

Без права на любовь

Если бы только память могла удержать мельчайшие подробности этого дня! Навсегда. На каждый день земного существования.

Все случилось внезапно, будто молния сошла с небес и обоих пронзила одной стрелой. Они стояли и смотрели друг на друга так, словно не верили своим глазам, словно и не могли пересечься в этой жизни, на этой планете.

– А помнишь?..

– Помню.

– Ты почти не изменилась.

– Ты тоже…

И встретились-то в самом банальном месте – в магазине, где пахнет продуктами и средствами для стирки и где снуют толпы людей, абсолютно безразличных к чужим бедам и радостям. Кто-то толкнул Милу плечом, вроде бы нечаянно, но без извинений – как раз, как тридцать лет назад однокурсница. Та, высокая и горделивая, кажется, ее звали Ритой. С ней потом ушел Борис. Без оправданий и объяснений. Без надежды на дальнейшие отношения.

Мила так и не поняла тогда, что случилось. Его затравленный взгляд и осанка низверженного Зевса дали понять: произошло непоправимое, что невозможно пережить, находясь рядом. Она забрала документы из института и в тот же день уехала в другой город. Долго приходила в себя, искала силы, чтобы снова увидеть небо, услышать пение птиц и почувствовать запах черемухи. Чтобы просто научиться дышать – без него.

– Я провожу? Дождь пошел.

Она, казалось, слышала его сердце, которое барабанило под толстой кожаной курткой. Сердце Милы тоже сбилось с ритма и тщилось вырваться из-за решетки грудной клетки.

– Да… П-пожалуй.

Борис забрал у Милы авоську и жестом предложил взять его под руку.

– Где-то рядом живешь?

Мила кивнула. Хотелось сказать так много, а услышать еще больше. Как он жил эти годы? Как дышал без нее? Понимала без слов, что и ему расставаться не хочется. И чувствовала: снова, как в юности, по венам и артериям словно пробегал ток и выдавал электрические разряды при соприкосновении.

– Я должен сказать тебе… должен сказать… – запнулся Борис.

Дождь суетливо ронял капли на зонт, и они собирались в струйки, стекали по спицам на их плечи, спины. Мила смотрела на эти непрочные водяные струны и чувствовала, что в самом центре ее души такие же тонкие струночки натянуты до предела и вот-вот порвутся.

– Я искал тебя. Все эти годы, месяц за месяцем.

Слова затуманили разум, снова отбросили на десятилетия назад – в комнатку студенческого общежития, которую выделили молодой паре. Через пару дней Борис и Мила собирались расписаться, и уже активно обживали свой угол, наполняя его простенькой мебелью, страстью и милыми сюрпризами друг для друга.

– Ну что, Гера, заберем завтра твоего Зевса, – пошутил как-то Сева, – мальчишник у нас.

У студентов исторического факультета обычно и шутки были «исторические». Их группа как раз спускалась по лестнице после очередной лекции, и Мила от неожиданности оступилась, подвернула ногу и схватилась за перила. Она не понимала, почему, но так не хотела, чтобы он куда-то шел. Внутри все сжалось от Севиных слов. В этот же момент заметила, как зло сверкнули глаза Риты, когда та полуобернулась на шум сзади. Стало еще страшнее.

– Нет, – чуть не выкрикнула Мила, – никакого мальчишника, Борис!

– Милушка, это всего лишь традиция, – Борис наклонился и поправил ей съехавшую туфельку.

– О, боги! Ничего нового – просто Гера взбунтовалась, – рассмеялся Сева. – Но Зевс – на то и Зевс, чтобы самостоятельно принимать решения. Так что, мальчишнику быть? – обратился он к Борису.

Тот утвердительно кивнул:

– Быть, быть. С Милой мы поговорим, она просто пока не в курсе.

Нужных слов, чтобы удержать Бориса, у нее не нашлось, а «внутри все сжимается» аргументом не стало. И, отпуская любимого следующим вечером, Мила плакала от ощущения, что обнимаются они в последний раз.

– …Так долго тебя искал. Даже не верится, что вот она – ты, стоишь рядом, и я слышу твое дыхание, – голос Бориса дрогнул. – Понимаешь, я не мог, не имел права быть с тобой тогда… после всего, что случилось. Ты была такой… такой светлой, настоящей. Как я, после той вакханалии… той оргии… как мог прикоснуться к самому чистому, что у меня было в жизни? Я не имел на это права. Я сам отнял его у себя. Так мне тогда казалось.

– А теперь? Ты решил, что теперь у тебя это право есть? – Мила чувствовала, как ее потрясывает от напряжения.

– Я столько всего пережил… Сполна расплатился за то, что сделал. Каждый день, каждый день я вспоминал тебя и проклинал свою душевную черствость. Из-за нее не услышал тебя и пошел на тот дьявольский мальчишник.

Борис говорил, говорил. Мила помнила, что такая говорливость и суетливость прикрывали его волнение или страх. Прикрыв глаза, она слушала знакомый голос, в котором с годами поубавилось разве что уверенности.

– А потом я понял, что должен найти тебя во что бы то ни стало. Загладить, замолить свой грех. Я готов был ползать перед тобой на коленях, все… все, что захочешь, лишь бы простила меня. Потому что… Ну, сама подумай, разве могла одна ночь, одна глупая, бессовестная ночь погубить все то, что мы строили годами?! Это неправильно, ведь неправильно, скажи? – Он попытался взять Милу за руку: – Какая холодная ладошка. Дай согрею, – он поднес ее ко рту и похукал.

Мила высвободила руку из широкой мужской ладони и пошла вперед. Он вслед за ней нырнул под своды темной арки, затем они вышли на узкую улочку, откуда Миле до дома было рукой подать.

– Ты женат? – она, наконец, прервала свое молчание и снова остановилась. Спросила – и тут же поняла, что зря это сделала: его ответ ничего не мог изменить.

– Был. Развелся. Не смог. В каждой женщине искал тебя – и не находил. Пытался сбежать от прошлого: уехал в другой город – небольшой, тихий, без суеты. Так, наугад ткнул на карте – и уехал. Уже много лет живу здесь. Без семьи, один. Потому что ты – моя семья, мой мир, моя единственная женщина. Я так рад, что наконец мы рядом.

– Нет никакого «мы», Борис, а тем более нет «рядом», – горькая усмешка тронула ее губы. – У меня есть муж. Есть дети, обязанности.

Мила хотела рассказать о том, что старший сын так похож на него, Бориса. И сын, и маленький внучок тоже становятся излишне говорливыми, когда волнуются, и так же заливисто смеются, как их биологический отец и дедушка. Какие-то доли секунды внутри боролись два противоречивых желания. Сказать или промолчать?

– Обязанности? Но это значит, что ты не любишь его, ведь так? – голос Бориса сорвался на нервный рык, а это означало, что он готов ринуться в бой и отстаивать свое до конца.

Она испугалась, враз поняв, что нельзя допускать этого человека в ее другую жизнь – не такую богатую на эмоции, как в юности, но не обезображенную обманом и предательством. Мила не готова была рушить с таким трудом созданную гармонию, как не могла и предать человека, который любил ее. К тому же, неизвестно, как воспримет сын свалившегося на голову отца: уже по внешнему виду он поймет, кому обязан жизнью.

– Я хочу тебя попросить, – она передернула плечами и подняла голову, решившись на шаг, о котором буквально полчаса назад боялась даже подумать.

– Все, что угодно, любимая, – он постарался спокойно и благодушно улыбнуться, но нервно дернувшийся глаз выдал волнение.

– Ты уезжай, пожалуйста. Подальше от этого города.

– Мила, о чем ты? Как можно просить об этом? После всего, что сегодня… что с нами произошло, – Борис поднял руки к голове и потряс ими. – Нет, не бывает таких случайностей, как сегодня. Мы не случайно снова встретились. Мила, пожалуйста, одумайся. Жизнь у нас одна, и она продолжается. Мы созданы друг для друга и должны быть вместе.

Его слова прозвучали как мольба, но будто издалека – из того прошлого, которому оказалось не суждено стать настоящим. Борис попытался обнять ее, Мила мягко, но настойчиво сняла с плеча руку и вышла из-под зонта. Дождь прекратился так же неожиданно, как и начался. Они даже не заметили этого.

– Прячь зонт, дождя уже нет, – устало сказала она. – И нас нет. Есть ты и я. А еще… Еще есть все, кто оказался между нами.

Замок зонта заел от резкого движения и не желал поддаваться. Борис обернулся, отбросил полураскрытый зонт в сторону урны, которая попалась на глаза, и взял Милу за локти.

– Мила, родная моя…

– Я не твоя, – перебила она его. – Говоришь, не имел права любить меня тогда? Представь себе: теперь я не имею права быть рядом с тобой, Борис, – в очередной раз высвободилась она.

– Но я люблю тебя! – истерично взвизгнул он с акцентом на «я».

В этот момент Борис выглядел таким мальчишкой в своей эгоистической настойчивости – словно и не пролетело много лет, которые даются людям для приобретения мудрости. И новый взгляд на человека, память о котором она лелеяла столько лет, отрезвил мгновенно.

– А я люблю своего мужа, – проговорила Мила медленно, тихо, прислушиваясь к своему голосу, удивляясь неожиданному осознанию и новым чувствам – теплу и восторгу, наполнившим грудь при воспоминании о мужчине, который ждет ее дома. И затем повторила уверенно: – Да, я люблю мужа.

– Мы ведь еще увидимся? – внезапно обмякнув и присмирев, спросил Борис.

Она ответила задумчивой улыбкой и молчанием – долгим и красноречивым. Прощальным. Верной Герой для невозмутимого Зевса ей не дано стать. Все осталось в истории. Короткой истории их яркой, знойной, неземной любви. А на земле ей дан другой мужчина. И именно его образ вдруг всецело занял мысли, вселил острое желание поскорее увидеть, услышать, почувствовать…

Осторожно, словно боясь расплескать новые чувства в душе, Мила взяла из рук Бориса авоську, на несколько шагов отступила назад, а затем повернулась и медленно направилась в сторону своего дома. Взгляд чужого мужчины из прошлого жег спину, отчего привычные движения давались через силу. Но вскоре она повернула за угол, идти стало легче, Мила ускорила шаг. Домой, домой! Это слово внезапно зазвучало самой прекрасной музыкой в мире и приобрело смысл, который еще предстояло до конца осознать.

В легких сумерках светилось окно их квартиры. Мила представила, как нажмет кнопку звонка, как откроется дверь. За порогом ее мягко поглотит привычная обстановка, она уткнется в надежное плечо мужа своим холодным носом, ощутит привычный запах и тепло его тела. Представила – и еще ускорила шаг.

В отеле

«Черт ли сладит с бабой гневной…» – как заклинание, твердил про себя Ихтиандр, когда, пыхтя и отфыркиваясь, поднимал на третий этаж отеля тяжелую дорожную сумку благоверной.

Сама Галина в легком платьице и шляпе с огромными полями гордо вышагивала по ступеням чуть выше. Можно было, конечно, подняться на лифте, но жена считала, что полезно двигаться. Оно и понятно: ей же не приходилось тащить этот тяжелющий гробик на колесах по ступеням уже третьего отеля. Первые два показались жене настолько «занюханными и зачуханными», что она не пожелала там оставаться «ни на час».

В номере Галина процокала шпильками к окошку и отдернула плотную штору.

– Бог ты мой! И это ты считаешь хорошим номером?

Ихтиандр пристроил дорожную сумку у двери в комнату, суетливо поправил очки:

– Галинка, что теперь-то не так? Просторно, чисто. Вон, цветочки в вазе…

– Ха! Цветочки! А ты видел, куда смотрят окна? На такие бетонные коробки я и в Минске нагляжусь, – она бросила сумочку на диван и плюхнулась рядом: – Вот ничего… ничего тебе доверить нельзя! Все испоганишь. Говорила мне мама…

– Ну, Клавдия Михайловна много всего говорит, – Ихтиандр поймал пронизывающий взгляд жены и тут же примиряюще добавил: – Конечно, она часто бывает права.

– Иди на ресепшн. Пусть дадут номер, чтобы выходил на другую сторону, – холодно промолвила Галина.

– Галёнчик, родная, нет у них других номеров. Я этот еле…

Он не успел договорить, наткнувшись на ядовитую ухмылку супружницы.

– Меня не интересуют твои трудности! Ты обещал!

Она достала из сумочки зеркальце, нервно тронула помадой тонкие губы. Ихтиандр нерешительно топтался у порога, раздумывая, спускаться вниз или попытаться договориться с женой. Вообще-то, он ничего не обещал, кроме как отдых летом на море. Но, по всегдашней заведенке, фантазия жены всю работу взяла на себя.

– Дорогая, я…

– Ты еще не пошел? Одна нога здесь, другая там! – Галина схватила диванную подушку и со злостью метнула в супруга.

Это было уже чересчур даже для терпеливого Ихтиандра. Обычно он уступал, отступал и ретировался в другую комнату или шел прогуляться. Но двое суток, проведенных с Галиной нос к носу, оказались слишком сложными, а приказной тон с повизгиваниями и летающая подушка окончательно вывели из себя.

– Не нравится номер? – рявкнул он. – Тогда подняла свой зад – и пошла вон! Вон, я сказал!

И подушка, описав дугу, приземлилась на ноги благоверной. Та округлила глаза, втянула голову в плечи: такой реакции мужа за пять лет супружеской жизни она не видела ни разу. Повисла напряженная тишина. Придя в себя от неожиданности, Галина попробовала успокоить расходившегося мужа.

– Ихтю-у-уша, – пропела она.

Но тот, уловив перемену в настроении жены, заревел уже во всю глотку:

– Море ей подавай! Гардеробчик по последнему писку! Отель пятизвездочный! Может, еще и блинчик с неба? Вон пошла! Достала!

Он вынул платок из кармана брюк и нервными движениями вытер пот, который катился крупными каплями по раскрасневшемуся лицу и с подбородка стекал на шею и ниже. Ихтиандр прошел к креслу и на ходу дернул воротник рубашки так, что посыпались пуговицы.

Галина неслышно соскользнула с дивана – и вскоре уже сдувала с плеча мужа невидимые пылинки.

– Ихтюша, прости, прости. Солнце голову перегрело. Конечно, тут хорошо… цветочки тоже… Дорогой, а мы когда на пляж пойдем?

Он повернулся к ней лицом, тяжело сопя и раздувая от возмущения щеки. Галина отшатнулась и попятилась. Каблук попал на пуговицу, нога подвернулась. Взмахнув руками, женщина грохнулась на пол и затихла.

Боковым зрением Ихтиандр видел, как падала жена, но даже не повернул головы: сколько раз, когда Галине было удобно, она придумывала душещипательные моменты, достойные театральных подмостков. Всякий раз он делал вид, что верит ее инсценировкам. Потому что любил. Эта, очередная сцена тоже призвана вызвать приступ жалости и любви. Но на сей раз фокус не прокатит. У всякого терпения есть предел.

Ихтиандр резко вскочил с кресла и быстрым шагом вышел из номера.

Галина слабо шевельнула рукой, пытаясь остановить мужа. Хотела крикнуть, но из горла вырвался только хрип. Падая, она со всего маху ударилась головой о край столика.

Взгляд упал на дорожную сумку у двери. В этот миг она напомнила гробик, только на колесах. Галина долго вглядывалась в нее, и сумка стала пухнуть, расти в размерах, пока не превратилась в самый настоящий гроб.

Стало страшно. Прямо на боковине гроба, как на экране кинозала, показались картинки ее жизни. Галина пыталась найти моменты, за которые можно было зацепиться, чтобы справиться с этим жутким страхом.

Бедовое детство с вечно пьяным тщедушным отцом и матерью, напоминающей Солоху из гоголевской Диканьки. Она всегда лучше всех знала, что надо делать, как надо жить, и этими знаниями да еще хитростями, лукавством душила вокруг себя любые живые мысли и желания.

Неудачный первый брак, в котором Галина потеряла ребенка и похоронила остатки веры в то, что может быть счастлива. Зато дала себе слово, что никогда больше никому не позволит диктовать ей свою волю. Лучше уж она сама научится диктовать волю другим.

И научилась же: совсем иным стал второй брак. Мужчина со странным именем Ихтиандр оказался таким же утонченно-красивым, как герой Беляева. И этот красавчик, глядя на которого невольно вздыхали барышни, боялся дышать на нее, Галину. От этого казался скучным – амеба и все тут. Он готов был в доску расшибиться, чтобы угодить жене. Но потворство прихотям душило ее так же, как когда-то контроль матери.

Так казалось ей раньше. И только сегодня, когда Ихтиандр неожиданно проявил характер, Галина взглянула на мужа другими глазами. А ведь он не такой уж бесхарактерный, не такой слабый и амебистый, каким представлялся ей все эти годы. Это вовсе не она диктовала ему свою волю – это он позволял ей диктовать ему свою волю.

В этот миг кинокадры напомнили сцены из их жизни, которым она не придавала значения. Вот Ихтиандр смело идет на огромную собаку, закрывая жену собой. Вот мягко, но настойчиво останавливает попытки тещи вмешиваться в их жизнь. А вот незаметно подкладывает своему Галёнчику лучший кусочек мяса или пирога. И успешно строит карьеру – не для удовлетворения собственных амбиций, а чтобы реализовать растущие запросы жены.

Такие мелочи, которых она предпочитала не замечать, сейчас показали истинное положение дел: Ихтиандр просто любил ее. По-настоящему! Как она не поняла этого? Почему оказалась неспособна довериться чистому чувству?

Впервые за годы совместно выстраиваемого быта захотелось почувствовать его объятия и по-детски, искренне расплакаться. И чтобы он уговаривал ее, как маленькую, что все плохое пройдет, настанет новый день, и он будет замечательным.

Свет больно резанул по глазам, и Галина прикрыла их. Гроб на колесиках исчез вместе со всем своим барахлом и кинокадрами ее пустой жизни.

– Галинка! Галёнчик!

Голос мужа долетел откуда-то издалека. Ихтиандр вызвал скорую, что-то скомандовал горничной. Затем Галина почувствовала, как муж бережно поднял ее с пола, уложил на диван, как обнял и почему-то заплакал. Глупенький, чего плакать? Они снова рядом, вместе, и его Галёнчик на этот раз в полном порядке – ей хорошо, ей так хорошо…

Концерт

Зрители откровенно зевали. Пригласительные билеты на смотр-конкурс художественной самодеятельности они получили не по желанию, а в качестве бартера: взамен на пару часов скуки в Доме культуры их провинциального городка начальство пообещало выходной. И около сотни человек посреди трудового дня покинули рабочие места в организациях и на предприятиях ради важнейшей миссии: создать видимость, что мероприятие проходит массово.

Возглавили все это действо работники районного исполнительного комитета. В актовом зале они традиционно заняли пятый ряд, откуда взирали на окружающий мир с чувством собственного достоинства и грузом ответственности за происходящее.

На сцене предсказуемо-скучно один другим сменялись самодеятельные артисты. Кто-то играл на баяне, кто-то пел, кто-то танцевал, и казалось, что организаторы скроили все номера на один манер. Да и сами исполнители то ли подготовились слабо, то ли оказались настолько бесталанными, что многие зрители из зала могли бы выступить ярче и вдохновеннее.

– Лучше бы я доделала сегодня отчет, – вздохнула женщина интеллигентного вида, сидевшая во втором ряду. – И не хотела же уходить с работы, начальница силком выдворила.

Ее коллега укоризненно покачала головой.

– Молчи, трудоголичка. Сказали посидеть на концерте – сиди. Работа – не волк.

– Все равно за меня ее никто не сделает, – сокрушалась женщина. – И толку от так называемого «выходного», если домой работу потащишь.

– А ты меньше напрягайся. Я вот особо не заморачиваюсь: что успела, то сделала. А на нет – и суда нет. И заметь, – соседка цинично хмыкнула, – деньги на карточку все равно одинаково капают и тебе, и мне.

Их разговор достиг ушей мужчины в очках из третьего ряда.

– Как говорится, где бы ни работать – лишь бы не работать, – по-философски изрек очкарик, наклонившись к соседкам. – Берите пример с пятого ряда, как надо создавать рабочий вид.

Последнюю фразу он прогундосил тише, причем с оглядкой на начальственный ряд, чтобы районное руководство не услышало его разглагольствования. Но тому, похоже, было все-равно. Очкарик по-бабски хихикнул и лениво, довольно откинулся на спинку кресла, скрестив на животе руки.

Женщины обернулись. Несколько начальственных голов с закрытыми глазами расслабленно поникли на грудь. Остальные важные персоны уткнулись в мобильные телефоны или сидели с отстраненными каменными лицами.

Зрители, покорно согласившись с тем, что нужно как-то «отбыть эту нудотину», тоже занялись своими делами: дремали, читали книги, перебрасывались сэмэсками, кто-то даже умудрялся решать по телефону бытовые вопросы. Многие, чтобы совсем не уснуть, пытались разнообразить досуг разговорами друг с другом.

В этом бедламе только члены жюри старались честно выполнить обязанности и из серой массы выбрать кого-нибудь, хоть отдаленно напоминающего победителя конкурса.

Молодой человек с букетом в руках, сидевший в предпоследнем ряду, был одним из немногих, кто пришел на концерт по доброй воле и в свободное от работы время. Он уже начал подумывать о том, что деньги на цветы потратил зря. И теперь задавался вопросом, как бы от них избавиться – не тащить же домой через весь город! Заприметит чье-то всевидящее око соседа-холостяка с букетом, так просто замучают любопытством, что за цветочки, откуда и кому.