Запоздалое намерение. Рассказы

Взрослые люди

Дождь редкими крупными каплями рассказывает зонту очередную историю. Шлеп-шлеп, пах-пах… Зонт слушает, но время от времени отвлекается от веселых россказней друга: когда чувствует, как отчаянно сжимают его ручку тонкие белые пальчики девушки.

С хозяйкой вообще-то ему повезло. Таня любит красивые вещи и ценит их. Вот и за ним, старичком, следит как положено: расправляет крылышки, сушит на красивом крючке в уютном светлом уголке коридора. Только сухим он складывается и отправляется в тесноватый, но удобный футляр. Нынче, правда, залеживаться в нем не приходилось: конец лета и осень выдались дождливыми.

Зонт с радостью служит по-детски наивной, простодушной хозяйке. Иногда они весело перепрыгивают лужицы на асфальте, заглядывают в витрины дорогих магазинов, смехом отзываются на гул автомобилей и чириканье воробьев на ветках акации, прислушиваются к разговорам дождей: шлеп-шлеп, пах-пах…

Только в моменты, когда рядом появляется высокий дородный господин в костюме с галстуком, зонт чувствует себя одиноким. Этот тип не пришелся по нраву с первого дня встречи, когда остановил свой «бээмвэ» рядом с тротуаром и предложил спасти девушку от майского ливня. «Себе помогай, спасатель», – мысленно буркнул зонт. Но Таня быстро сложила его и нырнула в теплый салон, наполненный приторным запахом ароматизатора.

С тех пор все лето приходилось становиться свидетелем вечерних свиданий влюбленных. Они начинались с букетов белых лилий, которые любит его хозяйка, и страстных поцелуев прямо в салоне машины. «Таня, Танечка, не теряй голову», – не раз хотелось сказать наивной девчонке. Но дара говорить у зонта не было.

Позже он подружился с добротным дубовым стулом в дорогом ресторане недалеко от логова самоуверенного ухажера. Именно в это аккуратное, но холодное логово они направлялись после ужина.

Дальнейший ритуал с некоторых пор стал знакомым до мелочей. Мужчина открывал тяжелую железную дверь и чопорно приглашал гостью войти. Зонт отправлялся сохнуть на один из горделиво торчащих крючков темной помпезной вешалки. Чтобы поскорее скоротать время, он призывал старческую дрему, сквозь которую к сознанию прорывалось щебетание тонкого голосочка. Чувственный баритон отвечал короткими фразами, раздавался девичий счастливый смех и напряженный стон дивана.

В такие моменты зонт уходил в себя: на территории для двоих третьему места нет.

Когда начинало светать, девушка выходила на цыпочках в прихожую и осторожно снимала его с крючка. Ступени лестничной площадки стремительно пролетали перед глазами, и вскоре они уже мчались на городском автобусе домой – Тане надо было собираться на работу.

Но сегодня что-то пошло не так. Тонкие пальчики снова напрягаются, сжимаются, дрожат, передавая зонту боль и страх. В оберегаемое пространство вдруг просачиваются сырость и холод: в распахнутых глазах девушки застывают две огромные капли влаги.

Старый зонт невольно прислушивается.

– А ребенок? Что мне с ним делать? – родной голосок срывается и сипит.

Лицо господина в галстуке искажает гримаса брезгливости и нетерпения.

– Ну, малыш… Ты сама знаешь, что делают в таких случаях. Мы же взрослые люди. Ах, да, – спохватывается он. Рука уверенно ныряет в карман за кожаным портмоне, потом энергично шуршит бумажками: – Возьми вот…

Таня не реагирует. Взгляд устремлен в неизвестное пространство за завесой дождя. Тонкая фигурка вдруг сутулится, будто на спину водрузили непомерный груз, обмякает. Девушка медленно разворачивается и направляется в парк. Опускает руку, и тяжелые капли больно колотят по обратной стороне зонта.

Ему неприятно: дождь проникает в запретную зону. Но нужно терпеть. И зонт терпит, терпит… Ни одна спица не пищит даже когда пальчики девушки разжимаются. Он остается сиротливо лежать в мокрой траве на обочине тротуара. Но не обижается. Старый зонт многое видел на своем веку и понимает: хозяйка повзрослела. А многие несчастливые взрослые люди склонны причинять несчастья другим. Не специально. Просто не умеют иначе.

Марк и Виталина

Чего не сделаешь ради любви! Марк отважно шагнул на карниз под окном и, хватаясь за редкие выступы на стене, добрался до балкона соседней комнаты. Отсюда спуститься вниз было – раз плюнуть. Проще, чем прошмыгнуть мимо носа вахтерши.

Как он потом попадет назад на свой шестой этаж, Марк не думал. Позарез надо было увидеть Виталину, а карантин ломал все планы. И вообще, это сумасшествие вокруг невидимого коронавируса напрягало и раздражало. Ну, забрали в больницу пацана с температурой – с кем не бывает? Ну, изолировали контакты первого и второго уровней – и хватит. Зачем закрывать на карантин всю общагу? У него, можно сказать, судьба решается, а тут…

Так, размышляя, Марк перебежал проспект, пока светофор горел зеленым, и свернул в переулок. Мельком отметил, что людей в масках стало больше, а людей на улице – меньше. Но вдаваться в размышления по этому поводу не хотелось: его беспокоил вопрос гораздо более важный.

– Поговорила? – выдохнул Марк после приветственных объятий и поцелуев.

Виталина вздохнула.

– Поговорила. Только лучше бы молчала. Пришлось тайком выскользнуть из дома. Отец велел забрать заявление из ЗАГСа и выбросить дурь из головы. Грозился, что иначе запрет на замок и вообще никуда не пустит.

– Ясно, – Марк заметно приуныл. – Рожей, значит, не вышел для твоих родаков.

– Ну что ты, Марк! Они вовсе не против тебя. Только хотят, чтобы мы сначала закончили университеты, а тогда уже про семью думали.

Эти слова не взбодрили Марка, настроение, наоборот, упало. Хотя он ожидал такой реакции родителей Виталины: она минчанка, денег в семье хватает – а он кто? Из провинции, мать одна корячится на двух работах, чтобы учился. И куда после университета по распределению отправят, одному Богу известно. Угораздило же влюбиться в эту девушку. Столько вокруг других, почему только к ней тянет, как магнитом?

Пока Марк приводил в порядок мысли, Виталина выжидающе вглядывалась в него. Марк нежно погладил девушку по голове, как обычно гладила его мама.

– Чего бы они ни хотели, нам от этого не легче. Теперь в самом деле запрут под замок: ты же нарушила их запрет, сбежала.

– Наверное… – Виталина теснее прижалась к нему. – Мы с тобой прямо как Ромео и Джульетта: там тоже родители были против любви детей.

– Да, только мы – Марк и Виталина. И лично я не планирую уходить из жизни, даже если вдвоем. Планирую жить долго, счастливо и обязательно вместе. Слушай, – глаза Марка вдруг загорелись, – а ты говорила, что у вас где-то дача под Минском. Есть ключ?

– Запасной там спрятан, – удивленно ответила Виталина, не догадываясь, к чему он клонит.

– Давай исчезнем для мира, хотя бы на пару дней.

– А родители?

– Сэмэску сбрось. Типа, «все хорошо, не ищите».

***

Языки пламени алчно вылизали жизнь из березовых поленьев. Марк помешал железным прутом головешки в камине, подбросил еще дров, и вскоре в небольшой гостиной снова послышалось потрескивание. Огонь осветил журнальный столик, коробки из-под пиццы на нем, пустые пластиковые стаканы и бутылку с недопитым апельсиновым соком. Из темноты выступил и огромный диван, часть которого превратилась в их с Виталиной брачное ложе.

«Старомодно звучит – „ложе“, но лучше и не скажешь», – усмехнулся Марк. Виталина сладко посапывала во сне, и он осторожно пристроился рядом. Конечно, Марк совсем не так представлял их первые ночи. Но Виталина права: теперь родителям некуда будет деться – они позволят дочке выйти замуж за ее первого и единственного мужчину. В последнем факте Марк не сомневался, и это вызывало непередаваемые приливы нежности к той, что доверилась ему безоговорочно и бесповоротно.

Светлые волосы любимой пахли ромашкой и полынью. Было так приятно зарыться в них носом и вдыхать знакомые с детства, родные запахи. Но дзынькнул Виталинин телефон, и Марк схватил его, чтобы поскорее выключить звук. На дисплее высветилось «Мамочка». Почти сразу с этого же номера пришла сэмэска: «Виталина, ты на даче?».

Представив, какую картину увидят ее родители, если появятся на пороге, Марк быстренько отписался: «Нет. Но со мной все в порядке, не волнуйтесь». И вскоре получил короткое: «Мы едем».

Марк вскочил с кровати, по-спортивному напялил майку и джинсы, сгреб остатки еды и грязную посуду.

– Солнышко мое, вставай, – прошептал на ухо Виталине, когда вернулся из кухни.

Та сонно поворчала, но глаза не открыла.

– Любимая, проснись, пожалуйста… времени нет. Родители едут.

Последние слова вмиг подняли девушку на ноги. От волнения Виталина никак не могла попасть в рукава, и Марку пришлось помочь ей одеться. Пока Виталина зашнуровывала кроссовки, он сложил постельное белье, одеяло, забросил внутрь дивана. Теперь только огонь в камине выдавал их присутствие здесь, и графин воды, вылитой на поленья, не исправил положения.

Кромешная тьма плотно обступила и поглотила две тонкие фигурки. Хоть бы пара звездочек осветила небо – но ни их, ни луны не было. После жизни в городе, где фонари на каждом шагу не гаснут до самого утра, было непривычно двигаться в такой темноте. Казалось, что в мире остались только они одни. Но Марк знал, что это не так. Где-то уже совсем рядом те, кто способен в один миг разрушить их с Виталиной хрупкое единение. И, взяв девушку за руку, он уверенно шагнул за калитку.

На повороте к железнодорожной станции вдали мелькнул свет фар. Марк крепче сжал руку Виталины и нырнул в лесок на обочине. Испугавшись, что родители могли их заметить, он направился вглубь: только расстояние могло сейчас спасти от преследователей. Вытянув вперед руку и натыкаясь на деревья, Марк прокладывал дорогу к неизвестности. Да, к неизвестности. Именно сейчас, окруженный темнотой и деревьями, Марк остро почувствовал: он не знает, что их ждет завтра. Он – кто всегда намечал стратегию и выстраивал планы наперед! Сейчас не было плана, зато его, возможно, разыскивают не только родители Виталины, но и милиция – как сбежавшего из-под карантина.

Марк остановился, чтобы отдышаться и определить, где они и куда идти дальше. Виталина молча повиновалась. Он услышал тяжелое сопение и обнял любимую.

– Устала? – спросил шепотом, будто кто-то в этой лесной глуши мог их услышать.

– Есть маленько, – прошептала в ответ Виталина и неожиданно громко раскашлялась.

Марк еще плотнее прижал ее к себе. Он настороженно крутил головой, вглядываясь в темноту и прислушиваясь. Но со всех сторон доносились только шум и потрескивание полуголых берез да редких елей.

– Сейчас… сейчас что-нибудь придумаем, – утешал не столько девушку, сколько себя.

Из всего, что лезло в голову, наиболее разумной показалась мысль выбрать одно направление и идти по нему. Марк еще раз взглянул на небо, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь ориентиры. Одна непослушная звездочка вынырнула из-за облака и через триллионы километров подмигивала влюбленной парочке.

– Вот, смотри, родная, у нас и путеводитель есть, – протянул он руку к звезде. – Пойдем?

– Может, тут останемся? – вяло спросила Виталина.

– Нет, нельзя, еще заболеешь. Пошли, мы сейчас выйдем на дорогу, – ласково ответил он и снова взял ее за руку.

На этот раз Марк включил дисплей телефона Виталины, чтобы светить ей под ноги. Батарея его мобильника села еще на даче. Нужно было беречь и эту. Но Марк чувствовал, как тяжело дышит Виталина, и пытался хотя бы немного облегчить путь.

Только когда забрезжил рассвет, лес поредел и два уставших путника увидели вдали цепочку деревенских домиков.

***

Баба Нюра протупала от печи к столу, стараясь не расплескать горячий ароматный отвар.

– На, отнеси невесте, – протянула она Марку железную кружку. – Тут ромашка, иссоп. Сейчас медку еще достану, погодь.

Марк благодарно взглянул на старушку.

– У нее, наверное, обыкновенный грипп? – спросил с надеждой.

Накануне Виталина покашливала, но не сильно, и Марк решил, что она простыла во время путешествия в лесу. Хотя тревога появилась и не уходила.

– Может, грипп, а может, и та зараза, что по телевизору показывают, – ответила баба Нюра. – Так что ты не подходи слишком близко. На вот… – подала она сначала мед, а затем косынку. – Повязку сделай. По телевизору говорят, через кашель зараза распространяется, и руки надо часто мыть.

Такая забота совсем чужой женщины трогала до глубины души.

Вчера, когда, наконец, они с Виталиной вышли к деревне, в нескольких домах им не открыли двери. И только баба Нюра, хоть и жила одна, а не испугалась, впустила нежданных гостей. И приняла, как родных: накормила, уложила спать.

Весь день Марк и Виталина отсыпались и ели все, что предлагала гостеприимная хозяйка. Старушка оказалась общительной, словоохотливой. Втроем они много разговаривали, и ночные гости рассказали свою историю.

– Не обижайтесь на родителей, дети. Они беспокоятся. В жизни бывают тяжелые годины, но они проходят. Надо выстоять. И что бы ни было, любовь свою в обиду не давайте. Никому. Не все умеют любить. И не все умеют благословлять любовь, – сказала баба Нюра. – Мы с моим Трофимовичем тоже поженились без родительского благословения, а всю жизнь душа в душу прожили. Преставился сердечный, как раз на Рождество.

– А родители? Потом они приняли вашего Трофимовича? – спросила Виталина.

– А куда ж они делись… Не сразу, через много лет. Но приняли. Когда матери стало плохо, мой Трофимович намыкался, бегая с ней по дохтурам. И ни разу за всю жизнь слова плохого старикам не сказал. Вот к смерти они и раздумались… И ваши успокоятся, только потерпеть придется, – по-свойски обняла баба Нюра девушку. В этот момент ветер донес отдалённые звуки колоколов. – Правду говорю: вон, колокола подтверждают. Сюда их голоса редко долетают из соседней деревни.

Виталина повеселела, даже с аппетитом поела.

А ночью у нее поднялась температура. Баба Нюра немного сбила таблеткой и отварами, но к утру девушке стало еще хуже.

– Простите нас, – выдавил Марк, прикрывая лицо косынкой и завязывая ее на узел сзади.

Старушка поняла, о чем он.

– Не переживай, милый. Чему быть – того не миновать. Коли суждено сейчас уйти к моему Трофимовичу – уйду, а даст Бог жизни – еще на вашей свадьбе погуляю. Ты только не слушай Виталину и вызывай скорую. Я не дохтурка, на ноги своими чаями не поставлю. Дохтура кличь.

Марк ощутил, как к горлу подкатывает давящий ком. Почему с ним так случается? Все самое лучшее обязательно что-нибудь омрачит. Только две ночи назад он был на вершине блаженства – и вот уже дикий страх за жизнь и здоровье дорогого человека сжимает грудь и сердце. Не судьба прямо – американские горки.

Он набрал номер скорой и назвал адрес. Затем положил ложку меда в железную кружку с бабулиным отваром и понес Виталине. Розово-красные щеки явственно выдавали состояние девушки. Она приоткрыла глаза и ободряюще улыбнулась.

– Виталинка, я вызвал скорую.

Она попыталась возразить, но он перебил:

– Я уже позвонил, врач в пути.

***

В коридорах отделения, наскоро переоборудованного под пульмонологию, вдоль стен стояли кровати. Марк успел заметить это, когда врачи приемного покоя передавали девушку под присмотр коллег. У него тоже взяли анализ на коронавирус, оставалось дождаться результата.

Марк включил мобильный Виталины, повертел его в руке: зарядки почти не осталось, надо звонить срочно. Набрал номер «Мамочка» и выдохнул в трубку главное: Виталинка в пульмонологии, назвал адрес больницы. На другом конце послышались женские всхлипывания, затем мужской голос встревоженно спросил:

– Вы кто?

– Я Марк.

– Так вот слушай меня, Марк… – забасила трубка угрожающе.

Но тут телефон издал характерный звук и отключился. Марк досадливо поморщился и положил его в карман: хотелось поговорить с отцом Виталины – прямо, по-мужски. Однако бездушной технике этого не понять.

– Вот вам, молодой человек, ручка. Подпишитесь-ка, что обязуетесь на две недели самоизолироваться, – положила перед ним медсестра лист бумаги. – Мест в больнице все равно не хватает, так что болеть будете дома. Вернее, в общежитии. Отдельную комнату вам обещали выделить. И смотрите, на этот раз без фокусов.

Марк опустил голову. Он уже изложил историю их с Виталиной передвижений, назвал имена немногих контактных лиц, с которыми общался в последние дни, и выслушал лекцию врача о преступном и безответственном поступке, который совершил. Побег из общежития, который еще совсем недавно казался героическим, теперь в самом деле представлялся в ином свете. Но что случилось, того не исправишь, только бы высшие силы сберегли Виталину. Он готов был пережить любой разговор с ее грозным отцом и перетерпеть даже физическое внушение, если родителей это успокоит.

– Это он? Он? – услышал Марк, когда сидел уже в коридоре приемного покоя.

В его сторону направлялись врач, с которой общался Марк, светловолосая женщина, чьи глаза удивительно напоминали глаза любимой, и решительного вида мужчина.

– Ты… Ты… Ничтожество! Я тебя, как червя, по асфальту раскатаю, – прогрохотал басом Виталинин отец, когда оказался рядом с причиной его родительских переживаний.

И Марку показалось, что он воочию видит, как брызжет от негодования слюна из-под маски на одутловатом лице.

– Я люблю вашу дочь и хочу жениться, – он встал с кушетки и постарался проговорить это как можно спокойнее, жестче.

– Вот тебе! – мужчина ткнул парню в нос кукиш. – А если Виталина умрет, сдохнешь и ты. Но даже после смерти я не дам тебе покоя, – испепелял Марка взглядом обозленный родитель.

– Миша… нельзя так, – тихо плакала рядом светловолосая женщина.

– А как можно? Как, скажи, можно с убийцей?

Последнее слово так больно стегануло по изболевшейся душе, что Марк сорвался с места и бросился к выходу.

– Куда? – услышал он голос врача.

Но ноги уже несли дальше и дальше от больницы. Он – убийца… убийца! Ее отец прав. Он почти убил ту, за которую готов отдать жизнь. Нет прощения, нет прощения, нет…

Мимо него проносились маски, маски, маски: зубастые и в цветочек, черные и цветные. На ходу сорвав медицинскую маску с себя, Марк замахнулся ею и хотел-было выбросить, но передумал: он готов носить эти повязки хоть полжизни, лишь бы Виталина выздоровела.

Звон колоколов неожиданно раздался почти над головой и стремительно ворвался в суетливый быт города. Марк остановился и огляделся: какая сила переместила его сюда? Для чего? Не для того ли, чтобы услышать этот колокольный звон?

Вспомнились добрые глаза бабы Нюры и ее слова: «В жизни бывают тяжелые годины, но они проходят. Надо выстоять. И что бы ни было, любовь свою в обиду не давайте. Никому».

Слева сосредоточенно и терпеливо несла свои воды Свислочь, справа нежились в лучах весеннего солнца купола храма.

Среднее арифметическое

Вой милицейской сирены издалека пробрался в сознание. Он усиливался до тех пор, пока не показался нестерпимым. Ангелина медленно, с трудом открыла глаза. На фоне голубого весеннего неба сквозь постепенно рассеивающийся туман проявлялось чье-то склоненное лицо.

– Боревич, Ангелина, ты, что ли? – козырек милицейской фуражки весело приподнялся над взлетевшими бровями.

В нее напряженно вглядывались опушенные густыми ресницами серые глаза бывшего одноклассника Вадима Данько.

– Что, так изменилась?

Слабая попытка улыбнуться вызвала резкую боль в щеке. Ангелина хотела потрогать больное место, но с удивлением обнаружила, что не может поднять правую руку. В левой, машинально сжимающей ремешок сумочки, тоже ощущалась нарастающая боль.

– Тихо-тихо, постарайся пока не шевелиться, – легко коснулся плеча Вадим. – Нет, ты почти не изменилась. Только…

Он замялся и не договорил, деликатно сосредоточившись на куртке, которую подкладывал Ангелине под голову.

– Ох, живая… – сдавленно пробормотал кто-то слева.

Повернув голову, Ангелина увидела сидящего на корточках мужчину. Руки его дрожали, на ресницах повисли слезинки. Он счастливо, полублаженно улыбался, глядя на нее.

– Именно: живая, – распевно протянул женский голос из редкой толпы зевак, окруживших их. – А щеку и зашить можно. Невелика красавица-то, на модных подиумах, поди, не выступает.

– Главное, в рубашке родилась, понимаете ли, – оторвался на мгновение от смартфона и пискнул в ответ рыжеватый очкарик.

До Ангелины, наконец, дошло, что лежит на асфальте в довольно неудобной позе и не чувствует сил изменить ее.

– Что случилось? – спросила едва слышно.

Вадим не успел ответить: в ее голове тут же вспыхнула картинка – дорога, грузовая машина и ребенок лет пяти, который несется под колеса вслед за улетающим шариком.

– Где девочка? – задала новый вопрос.

– Ну, раз спрашиваешь, значит, все вспомнила, – открыто, на все тридцать два зуба, как когда-то в школе, улыбнулся Вадим. – Жива и почти невредима девочка. Вон, с мамой, – кивнул он в сторону.

– Не сильно ушиблась?

– Коленки и локти поцарапала, а так в порядке, – ответил Вадим. – Ты не верти головой. Вдруг сотрясение. Дождись врача, ок?

Легонько кивнув, Ангелина устало закрыла глаза. Голова в самом деле побаливала. Еще бы: грузовик отбросил ее на пару метров. И, кажется, это водитель так счастлив видеть пострадавшую в ДТП живой. А как же, есть шансы не сесть на нары. Хотя это было бы несправедливо: он вовсе не виноват. И никто не виноват, если разобраться. Случается же такое.

В подтверждение своих мыслей Ангелина услышала, как мама девочки рассказывает, что остановилась помочь прохожему: тот спрашивал, как пройти по нужному адресу.

– Я на минуту отвлеклась от дочки, и именно в это время шарик выскользнул и полетел в сторону проезжей части. А ребенок есть ребенок, с него спрос небольшой.

Короткий эмоциональный монолог завершился нервным всхлипыванием.

Слабость нарастала, начал бить легкий озноб, и Ангелина не открывала глаза. Вадим попросил людей не расходиться и теперь записывал данные свидетелей. Она слушала голоса и пыталась представить, кому из тех, кого успела приметить, они принадлежали.

– Это точно, дитенок в мгновение ока выбежал на дорогу. Тут стояла при мамке – тут уж под машиной. Вот дети пошли: глаз да глаз нужен, – этот напевный голос две минуты назад небрежно снял Ангелину с «модных подиумов».

– Чё произошло, я не видела, – гнусавил молодой голос. – Но слышала, как визгнули тормоза и заплакала мелкая. Сморю, лежит эта бабца. И кровища…

«Это бледная девушка с выкрашенными черной помадой губами в латексной юбке и кружевной блузке, – подумала Ангелина. – Из готов, видимо».

– О, о, видела она. Жвачку сначала выплюнь да лицо приведи в порядок! – назидательно заверещала дородная дама лет шестидесяти с пышным начесом волос. – Записывайте мой адрес, я все расскажу, – наседала она на милиционера.

– Если б не эта женщина… Эх… – вступил в диалог мужчина.

Этот тенор показался незнакомым, и Ангелина решила, что он принадлежит пожилому дяденьке интеллигентного вида в кепочке, который до этого стоял в стороне.

– Не дрейфь, ты тоже сделал все, что мог. Если надо будет, я в суде подтвержу, – попытался он поддержать водителя.

– Да уж… – несчастно отозвался тот.

– Я буду у вас за главного свидетеля, понимаете ли. Пишите: Мисюткин Валерий Игнатьевич, да, – пискляво встрял рыжеватый очкарик, перебивая остальных. – Валерий Игнатьевич! – суетливо повторял он с нажимом на отчество.

– С чего это «за главного»? Все вы тут… главные, – отозвался, наконец, Вадим.

И Ангелина представила, как изогнулись в язвительной полуулыбке губы одноклассника.

– Не угадали, понимаете ли. У меня есть то, чего ни у кого нет. Вот! Видели?

Это прозвучало так торжествующе, что Ангелина не вытерпела, с трудом приоткрыла глаза. Мисюткин демонстративно вытянул руку со смартфоном:

– Видео! В соцсети вовсю смотрят. Только сбросил – а уже сотни лайков!

– Какое видео? Кто лайкает? Дайте-ка, – Вадим взял смартфон и вскоре пронзил Мисюткина взглядом. – Вы снимали, гражданин?

Тот пожал плечами:

– Само собой. Я вот тут, рядом стоял. Вижу, девчонка… Камеру на нее навел. Смотрю, а за ней эта женщина от вооон той машины рванула, – широко размахивал руками Мисюткин. – Ррраз – и отбросила малую на пешеходную дорожку. А сама не успела, понимаете ли.

– Нет, не понимаю, понимаете ли, – передразнил Вадим неприятного типа. – Пока, значит, женщина рисковала жизнью, вы, находясь ближе к ребенку, занимались фотосъемкой, так?

– А я, понима… – начал было Мисюткин и, споткнувшись, на секунду замолчал. Затем набрал в легкие побольше воздуха и обиженно взвизгнул: – Я не самоубийца, чтоб под колеса грузовика лезть!

– Гражданин Мисюткин, немедленно… прямо сейчас уберите видео из интернета и предоставьте милиции как вещественное доказательство, – едва сдерживая гнев, сквозь зубы процедил Вадим.