В поисках Бога

Амос,напротив, был худощав, с лицом, будто вырезанным из камня. Всегда нахмуренный,он с первого взгляда казался угрюмым и нелюдимым. Но стоило заговорить с ним —и маска тут же спадала. Глаза теплели, голос смягчался. Просто забот у негобыло много: четверо детей — трое неугомонных мальчишек и старшая девочка, чутьмладше Усиреа.

Онаспряталась при его появлении за плетнём, но Экуа заметила, как девочкакрадучись смотрит на юношу. Наверное, втайне она влюблена в её сына, такподумала она, когда вместе с ним они вошли к ним во двор.

Вскорево двор вошёл и Яаам. Он только что вернулся с озера, где с самого утра ловилирыбу. Новая лодка, сплетённая из камыша, держалась на воде. И сети, заброшенныес неё, были тяжелы от серебристой рыбы — крупной, сильной, бьющейся в узлах.

Старикстоял у берега и смотрел, как рыбаки вытягивают улов. В груди разливалось тепло— не от солнца, а от надежды.

—Сегодня бог вод Яа услышал нас, — подумал он. — Нужно обязательно принести емудостойное пожертвование.

Оншёл к дому Теи и Амос, ощущая в себе лёгкость, какую не знал уже давно.

«Может,он снова стал к нам благосклонен? — размышлял Яаам. — Может, удача возвращаетсяк нашему роду?

Еслимы и прогневили его — разве не искупили это страданиями? Сколько жизней ушло,сколько слёз пролито…

Асегодняшний улов — может, это и есть ответ. Знак. Награда за это. Значит, мы незабыты нашими богами».

Так думал Яаам, переступая порог двора. Егоглаза блестели — не от усталости, а от чего-то большего. От веры в то, чтозадуманное им вскоре должно принести плоды.

Сегодня во дворе дома Теи и Амос царилоприподнятое настроение. Совместная работа, особенно такая — смеющаяся, шумная,живая — всегда приносит радость. Когда Усире подошёл, в яме уже топталисьсыновья хозяев, вымешивая глину. Они прыгали, смеялись, визжали — будто играли,а не трудились. Глина давно была замочена и лежала здесь, дожидаясь своегочаса.

Яаампервым делом проверил её качество. Он скатал несколько маленьких шариков, сжалих в пальцах, внимательно следя, как они сминаются. Шарики не трескались —значит, глина была хорошо вымешана.

Ямупод печь и длинный канал для притока воздуха выкопали заранее. Усире сразувключился в работу. — помогал Амосу подбирать и раскладывать деревянные прутьядля каркаса.

Кактолько Яаам кивнул — мол, глина готова, — юноша стал подносить её мастеру. Тотнабрасывал комки на стенки ямы. Вскоре к нему присоединился и Усире,старательно укладывая глину туда, куда указывал ему опытный мастер.

НоУсире не просто работал — он постоянно расспрашивал Амос, одновременно наблюдаяи запоминая то, что он делал.

Любознательностьу него была — острая, жадная, как у голодного орлёнка.

—Зачем такой длинный канал для воздуха?

—Почему дно печи устилают дроблёным камнем?

—Зачем этот камень в центре, как столб?

Иногдавопросы были настолько глубокими, что Амос на мгновение задумывался, пытаясьподобрать ответ.

Тогдаон с деланной строгостью покрикивал на юношу:

—Ты что, мастер или помощник? Работай, а не расспрашивай

Нов глазах его не было раздражения — только тёплая насмешка.

Поэтомуон всё же как мог отвечал и объяснял то, что он делал в этот момент. Все что онзнал и делал сейчас было увидено им раньше. Тогда, когда он помогал своему отцубольшому мастеру гончару.

Яаам,стоя в стороне, слушал с улыбкой. Иногда вмешиваясь, давал совет, уточнялсказанное Амос:

—Воздух должен идти снизу — так жар будет равномерным.

—Камень в центре — как сердце. Он держит тепло и не даёт печи оседать.

—А камни в основании — чтобы глина не трескалась от влаги.

Онсмотрел на Усиреа — и каждый раз чувствовал лёгкое беспокойство.

Сдетства любознательность юноши была необычной. Он впитывал знания, как земля —дождь. Не просто слушал — вглядывался. Когда их взгляды встречались, Яаамчувствовал себя неловко.

Вглазах Усиреа было что-то глубокое, почти пронизывающее — будто юноша не простослушал, а пытался заглянуть внутрь, выудить из памяти всё, что старик знал,видел, чувствовал.

ТогдаЯаам отводил взгляд, слегка встряхивал головой — как бы стряхивая это ощущение.

Усирезамечал это. Смущался. Прекращал расспрашивать. С годами стал терпеливее,научился ждать и слушать, не давить. И всё же — в нём осталась эта странность.

Онбыл не похож на других. Не у кого из рода не было таких больших, продолговатыхчёрных глаз, будто вырезанных из ночи.

Небыло кожи с серо-голубым оттенком — не тёмной, не светлой, а какой-то иной,словно отблеск тумана на рассвете.

Онне был некрасив — наоборот. В чертах его легко угадывалась материнская красота:тонкий профиль Экуа, линия скул, мягкость губ.

Арост его придавал облику внушительность: даже Яаам, некогда самый высокий вроду, едва доставал ему до груди.

Всев люди в посёлке замечали эти его странности. Тем не менее, он заслужил ихуважение. Не только за свою доброту, но и за готовность помогать.

Но больше всех он любил свою мать.

Икаждый раз, когда он видел, как она уставала, как опускаются её плечи, какбледнело её лицо сердце в его груди сжималось.

СегодняЭкуа, как и все женщины посёлка, работала на поле. Выйдя со двора вместе с Теи,они пошли к краю леса. Ещё недавно здесь росли деревья — их корни выкорчеваливручную, оставив после себя шрамы на земле. Теперь деревянные мотыги скаменными зубьями вгрызались в красноватую почву, разбивая комья, вспахиваяборозды. Земля была каменистой — приходилось останавливаться, вытаскивать камнии складывать их в большие кучи у края поля. Там, где раньше был лес, теперьбыло небольшое поле. Оно было важным дляних. Это не было первым поле, котороеони готовили под эммер — древнюю пшеницу, что кормила их с самых первых дней наозере. Ближе к реке участки давно были засеяны, но запасов зерна с прошлогоурожая оказалось больше, чем ожидалось. Хватало не только на посев, но и намуку, а значит можно было не голодать до следующего сбора. И можно былорискнуть и посеять ещё одно поле.

Новремя поджимало. Благоприятные дни для посадки подходили к концу.

Зерно,посеянное позже, могло не дать полного всхода — колос окажется скудным, слабым.Поэтому женщины работали без передышки.

Толькона мгновение разогнувшись, чтобы перевести дух, они перебрасывались короткимисловами, подбадривали друг друга протяжными, почти песенными звуками —древними, как сама земля.

Иснова наклонялись… И снова мотыги взлетали над их головами, будто крыльяуставших птиц.

Солнцеуже не палило так жарко, как в полдень.

Оностояло чуть ниже, окрашивая спины женщин в золотистый оттенок. Пот блестел накоже, волосы прилипали ко лбу, но никто не жаловался.

Трудбыл их молитвой.

Еслибы какой-нибудь бог, живущий на небе, взглянул вниз — он увидел бы крошечныефигурки, движущиеся по бурой земле. Он увидел бы, как они строят, копают, сеют,таскают, пашут — без устали и без жалоб.

Амос, Усире и Яаам тем временем заканчивалистроить печь.

Глиняныестенки уже поднимались над землёй, образуя низкий купол. Работа шла быстро —руки помнили старинный порядок: сначала основание, потом канал для воздуха,затем — сама камера, и наконец, верхушка с отверстием для дыма.

Каждыйслой глины тщательно утрамбовывали, каждый угол проверяли на ровность.

—Нельзя спешить, — говорил Амос, выравнивая края. — Печь должна стоять, какгора. Не дрожать от жара, не трескаться от холода. На неё не должно упасть никапли дождя во время сушки печи. Разжечь внутри неё слабый огонь, потомпостепенно огонь должен быть всё сильнее. И только когда глина станет, каккамень, можно будет лепить сосуды для их обжига в печи.

К вечеру печь была закончена. Они отошли нанесколько шагов, чтобы осмотреть её.

Небольшая,но крепкая. Купол — ровный, гладкий как голова младенца. Канал — прямой, какстрела.

День клонился к закату. Яаам мог бы назватьего удачным — улов был богат, сооружение печи для обжига глиняных сосудов былозакончено.

Но на сердце у него было тяжело. Он тревожился о здоровье Циил.

Женщинадавно болела. Сначала ещё пыталась работать — не хотела быть обузой. Но скаждым днём ей становилось хуже. Она была не стара — но с тех пор, как умерлиеё малолетние дети, а позже и муж Ури, пронзённый рогами тура на охоте, — онаначала чахнуть. Словно душа её ушла вслед за ними.

Нинастои из трав не помогали.

Нижертвоприношения — Яаам приносил их и своим, и чужим богам, моля о еёвыздоровлении.

Всёбыло напрасно.

Теперь,с тяжёлым сердцем, он шёл к ней. Циил почти ничего не ела. Силы покинули её.Когда Яаам вошёл в дом, он увидел в её широко раскрытых глазах не просто боль —а глухую, немую тоску, которую ничем уже не унять.

Рядомс ней сидела старуха Нэха — её единственная родня и, пожалуй, самая стараяженщина в посёлке.

Онавзвизгивала, тряслась, бормотала заклинания, изгоняя злых духов из телабольной.

Нов её голосе не было силы, а только отчаяние.

Нэхажила одна. Её муж давно умер и был похоронен в их доме — теперь он пустовал,некому было подновить стены, набросать глину. Старуха приходила туда лишьзатем, чтобы оставить кусок лепёшки — утешить дух супруга.

Теперьона ютилась с двумя такими же одинокими женщинами. Втроём вели хозяйство —вдвоём легче нести тяжесть одиночества.

Еёмладший сын, Туум, ушёл ещё тогда, когда поселяне пришли на плоскогорье. Ушёл вселение племени Мун — искать жену. И не вернулся.

Каждыйвечер Нэха выходила к краю посёлка и смотрела туда, где за озером садилосьсолнце.

Тамгасли его лучи, там гасла и её надежда.

Но вот случилась беда с дочерью её сестры —и теперь старуха, как могла, ухаживала за Циил. Она была последней оставшейсярядом с ней из её некогда большой семьи.

Яаам опустился на колени рядом с больной.

Цииллежала неподвижно, с закрытыми глазами. Лицо — худое, измождённое — изредкаподёргивалось от боли.

Ноона почувствовала его присутствие губы дрогнули и из шумного её дыханияпрозвучали слова:

—Душа моя покидает тело… Имя… «Истинный Бог» … Я предстану перед ним…

Большеона не могла говорить.

—Будь спокойна, Циил, — тихо ответил Яаам. — Ты жила достойно. Тебе нечегобояться встречи с ним. Имя Бога живым знать не дано — только твоя душа услышитего и поймёт Его величие.

Послеэтих слов в доме воцарилась тишина.

Лишьпрерывистое дыхание умирающей нарушало её.

Яаамещё какое-то время смотрел на её напряжённое лицо, затем поднялся и вышел.

Здесьон был бессилен и это для него было хуже всего.

Глава 3

На берегу вечности.

Солнце клонилось к закату. Яаам знал: как всегда, остаток дня он проведёт в доме Экуа.

Там Усире с нетерпением ждёт продолжения прерванного рассказа — легенды, которую старик когда-то услышал на берегу моря.

Многое они сделали за день, но впереди было ещё больше.

Огонь в печи ещё не разгорелся, и первая обожжённая посуда — ещё не вынута.

Экуа только что вернулась с поля, но уже успела приготовить свежевыловленную рыбу — вкусно, с дымком, с травами.

Усире весь день трудился во дворе Амос, помогая строить печь. Мать и сын ждали старейшину и потому не садились ужинать.

А пока не стемнело, женщина решила соткать хотя бы небольшой кусок полотна — вчера заметила, что одежда у сына порвалась. Ей хотелось заменить старую — сшить новую.

Для этого она давно спряла нить, используя прочные волокна высоких стеблей «водяной травы».

Сначала вымачивала, потом высушивала, обминала их деревянной дощечкой с ручкой.

Затем, обтрепав короткой слегка изогнутой доской с глубокими насечками, расчесала волокна деревянным гребнем.

Все эти приспособления — Усире сделал сам.

Вечерами он сидел рядом, помогал матери, а если не было дел — просто с интересом смотрел, как в её руках волокно, вытягиваясь за веретеном, превращается в нить.

А с ещё большим вниманием он наблюдал, как она ткёт полотно.

В доме стояли жерди, вкопанные в землю, на них была укреплена поперечная палка — к ней крепились нити основы.

К нижним концам нитей подвешивались тяжёлые камни, натягивавшие их.

Однажды, глядя, как мать вручную переплетает нити, Усире принёс ей доску с пропилами по краям.

Из неё она сделала себе челнок — теперь он, как утка, нырял между нитями, сплетая их в плотную ткань.

Наконец, они с радостью увидели во дворе фигуру уставшего от дневных забот старика.

Экуа отложила челнок, внесла в дом еду — и все трое уселись на циновках вокруг очага, предварительно подбросив в огонь несколько сухих чурок.

Яаам принёс жертву — бросил в пламя кусочек лепёшки и произнёс хвалу богине Наунэт. Затем он стал есть первым.

Усире с жадностью схватил лежавшие перед ним ещё не остывшие лепёшки, а потом, улыбаясь, посмотрел на мать.

Ели молча, не мешая друг другу, каждый — со своими мыслями.

Когда от большой рыбы остался лишь костяк, Экуа подала Яааму кувшин с пенистым напитком.

От него всегда слегка приятно кружилась голова.

Яаам сделал несколько глубоких глотков, откинулся, вздохнул — и продолжил долгожданный рассказ, прерванный накануне.

Это был не просто рассказ — это было предание, передававшееся из поколения в поколение.

Оно дополнялось, украшалось, но хранило свою первобытную суть.

Яаам откашлялся и заговорил — тихо, но чётко, будто не рассказывал, а вспоминал:

— Я уже рассказывал вам, как боги сотворили людей и как жили они на берегах нашего Северного моря, которое становилось чёрным, когда его огромные волны бились о его берега. Оно было таким большим, что никто не знал, есть ли у него конец. Его вода была живительной утолявшей жажду земли и людей. С севера текли полноводные реки. Там жили сильные низкорослые, с широкими носами и ковыляющей походкой дикие люди.

Они обитали, в лесах, охотились, собирали корни диких растений и яйца речной птицы.

В реках и мелких заводях ловили рыбу, нанизывая её на острые палки.

На восточных берегах этого моря жил мудрый народ, которому боги открыли тайны ремёсел.

Там жили лучшие гончары, земледельцы и скотоводы.

Их посуда была тонка, как кожа, а пшеница — золотиста, как солнце.

На юге лежало солёное озеро — большое, как само море, по берегам его рос толстый высокий тростник. Лишь большие реки, впадавшие в это озеро, несли в него живительную влагу. В них — слуги бога Яа — подстерегали всякого, кто осмеливался войти в их воды.

Люди, жившие там, вязали из него лодки, ловили рыбу и плавали к его северным горным берегам, везя всё, чем была богата их земля: разноцветных птиц, плоды слаще мёда, благоухающие масла.

Они были умелыми торговцами и в обмен на свой товар увозили домой обсидиан, пшеницу, глиняные изделия, кедр… и многое, чего не было у них.

Так Яаам описывал места, где начиналась древняя история, поведанная ему когда-то.

Он сделал большой глоток из кувшина — и продолжил:

— Теперь я расскажу вам, что произошло в те далёкие времена.

Людей на берегах моря становилось всё больше.

На юге стало так тесно, что реки стали пересыхать от выпитой расплодившимися животными и людьми воды.

Пастухи и земледельцы превратились в воинов.

Они пришли к берегам Северного моря, стали захватывать земли тех, кто жил там тогда.

Огонь вражды, зажжённый ими, охватил все его побережья. Достигнув северных земель — тех, где на земле ещё лежал белый камень, превращавшийся от яркого света в воду.

От него исходил холод, такой, что люди одевались там в шкуры убитых им животных. Их было мало, но они были сильны и упрямы.

Они не желали чужаков на своей земле, а их женщины не покорялись врагам.

Длилось это долго.

Страшное и кровавое было то время.

Сражаясь и убивая друг друга, люди забыли имя «Истинного Бога».

Увидел это ослепительный бог Раа, согревающий землю своими лучами, что люди поклоняются кровожадным идолам, — и разгневался.

Раа превратил белый камень, лежавший во тьме, в воду.

Она наполнила наше море, и его волны стали заливать тучные земли и селения.

Это был гнев бога, но люди не услышали и не поняли его.

На этом старик замолчал.

В доме уже сгущалась тьма.

Пляшущее пламя выхватывало из мрака лица слушающих.

Яаам, увидев в их глазах живой интерес, не стал прерывать повествование.

Он вновь отхлебнул из кувшина и продолжил:

— И вот однажды по небу проплыла огромная ладья, сияющая, как сам Раа.

На ней — сверкающие боги.

И сам Творец — могучий, рыжебородый Эль, посланник «Истинного Бога», — сошёл на землю и сказал:

— Только тот, кто услышит меня и поймёт слова мои, спасётся от моего гнева.

А кто не поймёт, не услышит или ослушается — тот не спасётся.

Я разделю народы, и будете вы говорить на разных языках, чтобы перестали понимать друг друга.

И будут среди вас великаны — слуги мои, сыны мои, которые будут повелевать вами.

Так сказал Эль — и уплыл на своей сияющей ладье.

Но сыны его остались среди людей и разошлись по всей земле.

Где проходили слуги Творца, они вещали:

— Кто верен «Истинному Богу», стройте высокие каменные горы.

А на их вершинах воздвигайте святилища ему.

А кто не может — пусть строит ладьи.

Но мало кто слышал и делал то, что говорили великаны.

Люди не хотели постичь язык, на котором говорили они.

Увидев это, Эль обрушил свой гнев на людей.

Земля задрожала.

Горы пришли в движение — с грохотом рушились в море, тут же поднимались новые.

Горы извергали раскалённый камень, стекавший в море.

Оно стало солёным.

От жара оно закипело.

Чёрным дымом заволокло солнце, а потом с неба хлынула вода — рекой, потоком, бурей.

Затопив всю землю.

Спаслись лишь те, кто услышал великанов.

Они поднялись на каменные горы.

Сели в ладьи.

В святилищах «Истинного Бога» молились, умоляли Творца простить неразумных и спасти оставшихся в живых.

Много дней люди провели в молитвах.

И только тогда, когда им открылось имя «Истинного Бога», вода схлынула.

Пустынной стала земля — не было больше причины для вражды.

Те, кто спустился с рукотворных гор, остались жить на ней, вновь возделывая почву.

А те, кто приплыл на ладьях к явившейся перед ними суше, остались у берегов моря.

Они стали славить морского бога Яа, что спас их, — и назвали себя морским народом.

Это и были наши далёкие предки.

Так было, — закончил Яаам, сделав долгую паузу.

В доме воцарилась тишина. Только трещал огонь, да ветер шелестел сухими листьями за дверью.

Первым нарушил молчание Усире. Под впечатлением услышанного, он спросил:

— Почему великаны — сыны бога — покинули нас?

Почему Творец оставил нас, когда на наш род вновь постигла беда?

Может, мы чем-то прогневили его?

Яаам задумался.

На эти вопросы было трудно ответить — он сам часто задавал их себе.

Но, несмотря на все бедствия, обрушившиеся на него — потерю детей, любимой женщины, — его вера в справедливость и силу «Истинного Бога» не поколебалась.

Именно она помогала ему преодолевать несчастья.

Поэтому мудрый старец ответил:

— Думаю, вера в «Истинного Бога» поможет тебе найти ответы на твои вопросы и определить путь в их поисках.

Ты молод и обязательно встретишь того, кого отметил Творец — его слуг, несущих истину в этот мир.

А может быть, сам найдёшь её в себе.

И тогда поймёшь: почему боги поступают так или иначе.

Немного подумав, юноша снова спросил:

— Скажи, а что было потом?

Услышав вопрос, старец усмехнулся и ответил:

— Для тех, кто прожил жизнь, завтрашний день они могут увидеть лишь в делах своих потомков.

Они и есть то самое будущее, о котором ты меня спрашиваешь.

Усире задумался:

«Удивительно… Наверное, слуги Творца наделили Яаам мудростью — иначе откуда у него такие слова?»

Потом он стал думать о себе:

«Почему мне иногда видятся незнакомые места и люди, живущие там?

Их лица будто бы я уже видел раньше.

Кажется, я даже знаю, как их зовут.

Но больше всего меня удивляет моя способность чувствовать течение событий, предвидеть их…»

— Наверное, и меня посещают духи, — подумал он, постепенно погружаясь в сон. —

Хорошо бы понять их.

Яаам уже опустошил кувшин.

Голова его поникла.

Сон пришёл и к старику.

Экуа заботливо помогла ему прилечь, подложила под голову тканый мешок, набитый свежими, душистыми травами — они приносили лёгкий, целительный сон.

Подбросила в очаг поленьев, укрыла старика тёплым одеялом и закрыла дверь.

Её глаза смыкала усталость.

Полная луна стелила серебряные дорожки по водной глади озёр и рек плоскогорья.

Мягкий тёплый ветер шевелил камыш у берегов.

В темноте плескалась рыба.

А хищники наполняли ночь рыкающими звуками…

Ночь всегда уходит едва солнце загорается над горизонтом, а момент, когда обнажается земля, сбрасывая с себя под его лучами темноту, — самый таинственный и волнующий. В посёлке у озера начинался новый день. Тишина вокруг стояла такая, какая бывает только очень ранним утром.

Вдруг полный горя женский крик разорвал её и ворвался в рассвет из уходящей тьмы. Он повторился ещё и ещё раз, а потом перешёл в непрекращающийся женский плач, который так и остался повисшим над посёлком.

Через некоторое время в предрассветной мгле замелькали тени людей. Они отделялись от домов, скользили по их стенам и плетёным заборам навстречу плачу. Яаам и Экуа также поспешили в сторону дома, из которого неслись рыдания. Всем была понятна причина этого горестного плача — умерла Циил.

Вскоре почти весь посёлок собрался возле её дома. Теперь к плачу Нэха присоединились и другие женщины, и их душераздирающие голоса слились в единый хор плачущих. Люди стояли и печально смотрели на тело неподвижной женщины, которое уже вынесли и положили возле дома.

Думал ли Яаам о том, что этот дом опустеет и превратится в могилу?.. Наверное, да. Не раз он горестно смотрел на больную женщину и видел, что её душа давно стремится соединиться с умершими детьми и со своим мужчиной. С уходом Циил заканчивалась история этой семьи. И старик с тревогой думал сейчас о том, что весь его род может уйти так же, как ушла этим ранним утром Циил — прекратить своё существование совсем. Это был уже не единственный брошенный дом: детей в посёлке было мало, и надежда на то, что посёлок когда-нибудь возродится, таяла с каждым годом.

Когда вставало солнце, людям казалось, что смерть, с которой они так часто сталкивались, — это лишь начало их новой жизни там, откуда оно приходило к ним каждый день. Жизнь человека на земле, наполненная болью и страданиями, — это было преддверие какой-то иной жизни. В ней он, в конце концов, мог обрести покой, если, конечно, не прогневит богов, перед которыми предстанет, когда уйдёт во тьму, чтобы родиться снова в свете ушедшего в иной мир солнца.

Всё вокруг рождается из темноты: земля, бегущие над ней облака, растущие на ней леса и травы, вода, которая их соединяет. И мёртвое тело человека, уходя в «страну без возврата», сливается с землёй, чтобы, как росток проросшего зерна, родиться в свете другого мира в новом облике. Там его бессмертная душа обретает новое «Имя». А дух остаётся жить с теми, кто помнит и знает его дела и поступки. Поэтому жизнь для них была лишь служением божественной силе, которая даёт человеку потом возможность жить в ином мире — без страданий и горя.

Циил всегда чтила «Истинного Бога»: она прожила трудную жизнь, но так было угодно богам. Эта добрая женщина заслужила того, чтобы достойно предстать пред тем, кто решит её судьбу в новом мире.

В день, когда провожали умерших, никто в посёлке не работал — все собирали их в дорогу. Ритуал проводов был непростым. Тело Циил омыли, одели на неё лучшую одежду, привели в порядок волосы, тщательно уложили их и перевязали лентой. Потом её украсили самыми лучшими украшениями, среди которых своей красотой выделялось ожерелье из морских раковин, подаренное ей когда-то её Ури.

В доме Циил вырыли яму, куда потом положили тело умершей женщины в позе ребёнка, лежащего в утробе матери. Возле рук поставили небольшой горшочек с красным, как кровь, красящим порошком: его цвет должен был дать ей жизнь и силу в будущей жизни. Небольшая глиняная фигурка богини их рода Наунэт, с лицом озёрной птицы, заняла место рядом с ней. Не забыли снабдить Циил и глиняной посудой, необходимой ей в далёкой дороге: в неё положили немного еды, чтобы она могла совершить приношения богам подземного мира.

Усире тоже пришёл попрощаться с Циил. Она всегда была добра к нему. Ему было жаль, что её больше не будет, и она никогда больше не улыбнётся, не взъерошит его рыжие волосы и не скажет, что их цвет подарили ей огненные духи.

Не в первый раз доводилось Усире видеть людей, которых покинула жизнь, но почему душа покинула тело этой ещё не старой женщины — он не понимал. Одно дело, когда приходилось видеть распотрошённое тело, из которого душа уже не могла удержаться, потому что вытекла вся кровь и лишила его силы. Другое — когда жизнь уходила без видимых причин.