Ставка на ведьму

Магический кнут вился в руках Астреи черной полосой, на которой уже начинали проступать тонкие багровые линии. Он всегда оживал перед ударом, будто чуял страх.

Я встала прямо и отвела волосы на одно плечо. Ослабив корсет спереди, я скинула его к плащу и задрала рубашку сзади, оголив спину.

— Ну? — спросила я. — Или вы хотите прочитать речь о равновесии еще раз?

Астрея подошла ближе.

— Ты все еще не понимаешь, насколько опасно то, что делаешь?

— А вы все еще не понимаете, что я хотя бы что-то делаю?

Кнут щелкнул в воздухе.

Удар пришелся поперек спины, вспоров кожу жаром такой силы, что мир на мгновение стал белым и глухим. У меня перехватило дыхание. Колени предательски дрогнули, но я устояла. Только пальцы сами собой вцепились в край юбки, сминая ткань так сильно, что затрещали швы.

Вот и все. Всего один удар.

Магия тут же отозвалась внутри пустотой — будто из груди выкачали что-то теплое и живое, оставив взамен сухой холод. Лишение дара всегда приходило именно так: не болью, а внезапной тишиной там, где обычно гудели нити Узора. На неделю. Может, чуть больше, если кнут лег глубже. Я уже знала это чувство слишком хорошо.

Когда-то после такого меня бросали в подвал, и я часами лежала на соломе, дрожа от боли, обиды и унижения. Теперь я даже не плакала. Только дышала часто и тяжело, пока жар от удара расходился по плечам и пояснице.

— Ты свободна, — сказала Астрея.

Я обернулась к ней через плечо.

— Нет, — сипло ответила я. — Вот в этом, наставница, вы ошибаетесь сильнее всего.

Поднимать одежду с земли было больно. Натягивать ее на спину — еще больнее. Но я сделала это молча, стиснув зубы так крепко, что заболели челюсти. Сестры расходились по своим делам, как будто только что не стали свидетельницами проявления жестокости. Нас с детства приучали к показательным поркам, но я до сих пор не могла принять, что это стало нашей обыденностью.

До комнаты я добралась сама. Закрыла дверь, оперлась о нее лбом и несколько секунд стояла так, не двигаясь. Боль в спине пульсировала в такт сердцу, а отсутствие магии ощущалось внутри тянущей пустотой. Я чувствовала себя как человек, у которого отняли все самое ценное, что было в жизни.

Сняв плащ, я осторожно коснулась спины. Пальцы нащупали распухшую горячую полосу. Крови почти не было, значит, заживет быстро. Если повезет, и следа не останется.

Я посмотрела на разгромленную комнату. На пустые шкатулки, где еще утром лежали мои амулеты. На стол, за которым я читала чужие Узоры, а теперь не могла коснуться даже собственного. И именно тогда меня накрыло по-настоящему удушающей яростью.

Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Я резко схватила со стола первую попавшуюся коробку и швырнула ее в стену. Потом вторую. Сдернула покрывало с кровати, смяла, отшвырнула в угол и застыла посреди комнаты, тяжело дыша.

Я помогала людям увидеть их путь, а сама годами топталась в одном и том же проклятом месте. Я вытаскивала чужие жизни из трясины, а собственный Узор так и не могла прочитать до конца. В этом была такая жестокая, унизительная насмешка, что мне захотелось расхохотаться. Или сжечь башню. Или сбежать. А лучше все сразу.

Я медленно опустилась на край кровати и спрятала лицо в ладонях. В голове одна за другой всплывали чужие судьбы — Ниара, ставшая ткачихой вопреки воле отца, парень, который боялся уйти с отцовского двора и стать лекарем, женщина, похоронившая троих детей и после моего амулета наконец согласившаяся снова жить, а не ждать смерти. Я помнила их всех. Их дрожащие руки, слезы, недоверие, надежду. Я знала, что не всегда бывала права. Иногда мои амулеты делали путь человека яснее, а иногда только резче вскрывали то, от чего он и так хотел отвернуться. Но я хотя бы пыталась и не пряталась за словами о равновесии, которым ведьмы оправдывали собственное бездействие. Они считали, что нельзя вмешиваться в чужой выбор и менять ход судьбы, какой бы жестокой она ни казалась.

То, что происходило дальше, словно делала со мной чья-то чужая воля. Накинула плащ на плечи, припрятала несколько спасенных амулетов под подкладку и закинула мешочек с монетами в карман.

Спустившись по лестнице, миновала двор и, не глядя по сторонам, вышла за ворота Ковена. Никто меня не остановил. Возможно, решили, что я вернусь, а возможно просто устали бороться со мной и в конце концов смирились.

Город встретил меня запахом дыма, вина и мокрой мостовой. В землях Калдира ведьмы были частью жизни, как кузнецы, кожевники или ткачи. К нам шли за советом, лечением, оберегами, за благословением на дорогу. Но стоило ведьме выйти за черту, которую ей обозначили высшие, весь город тут же вспоминал, что удобнее всего бояться именно ее.

Я шла быстро, чувствуя, как каждый шаг отдается в спине тупой ноющей болью.

Ноги несли меня сами собой. Я даже не задумывалась, куда иду, пока не увидела свет из окна низкой постройки, прижавшейся к краю улицы, словно ей самой было неуютно под пристальными взглядами прохожих.

Приземистая, с потемневшими от времени досками и перекошенной вывеской, на которой уже едва читалось название, меня встретила родная таверна. Над входом покачивался фонарь, отбрасывая неровный, дрожащий свет, а изнутри наружу выливался гул голосов, смеха и грубых шуток.

Дверь была приоткрыта, и из щели тянуло теплом, вином и жареным мясом — густым, почти осязаемым запахом, от которого в голове сразу становилось легче, и мир на мгновение упрощался до самых примитивных вещей: выпить, поесть, забыться.

У стены стояли двое, о чем-то тихо переговариваясь, но стоило мне приблизиться, как разговор оборвался . Один из них скользнул взглядом по моей фигуре — нагло, без стеснения, задержался на груди, потом ниже, будто уже прикидывал, сколько стоит такое удовольствие.

Второй сначала усмехнулся, но почти сразу прищурился внимательнее, заметив плащ и мои огненные волосы. Я увидела, как жадность в его глазах сменилась осторожностью. Он отвел взгляд первым и сделал вид, что снова занят разговором, толкнув под ребра собеседника.

Они продолжили беседу, но я чувствовала их настороженные взгляды. Пройдя мимо них, толкнула дверь плечом и вошла внутрь.

Таверна встретила меня так, как мать ждет дитя, стремясь прижать его к своей груди.

Шум ударил в лицо первым: смех, ругань, музыка, звон кружек, гул десятков голосов, от которых после тишины Ковена у меня на секунду закружилась голова. Потом накрыли с головой запахи — вино, жареное мясо, пряности, дым, пиво, влажная шерсть плащей, чьи-то духи, дешевые и слишком сладкие.

Вот чего мне не хватало и от чего меня годами отучали названные сестрицы, нарекая посетителей этого заведения самыми бранными словами и грозя, что и меня ждет подобная судьба. Но мне было все равно, я обожала находиться тут, среди людей настолько живых и настоящих, что их энергия словно питала мои жизненные силы.

Трактирщик, вытиравший кружку за стойкой, поднял голову и сразу расплылся в усмешке.

— Гляди-ка, кто пожаловал. А я уж думал, вас там совсем не выпускают.

— Выпускают, — буркнула я, бросая на стойку монеты. — Иногда. Когда хотят, чтобы город не забыл, какие мы несносные.

— Судя по лицу, ты сегодня не в духе.

— Налей, Ферд. И не задавай глупых вопросов.

Он покосился на мою щеку, на растрепанные волосы, на плащ, под которым я держалась слишком прямо, чтобы это не выглядело подозрительно.

— Сильное?

— Самое крепкое, какое не жалко на ведьму.

— Жалко мне, может, и жалко, но спорить с тобой дороже, — хмыкнул он и поставил передо мной тяжелую кружку. — Только столы не ломай. В прошлый раз плотник ругался три дня.

— Врет. Два.

Я выпила жидкость почти залпом. Горло обожгло, в глазах на секунду потемнело, а внутри стало теплее.

— Еще.

— Этта, ты сегодня решила умереть весело?

— Не дождетесь. — Вторая кружка пошла легче. А за ней и третья.

Я начала смеяться громче, чем нужно, перебивать людей за соседним столом, спорить о какой-то ерунде с проезжим торговцем, который пытался доказать, что на севере женщины покладистее, и тут же предложила самому туда отправиться и проверить на своей шкуре.

Кто-то громко загоготал и одобрительно хлопнул меня по плечу, но тут же извинился, увидев как я поморщилась. Кто-то попросил вытянуть карту на удачу, и я, будучи без магии, просто разложила перед ним три карты Узора из колоды, которую всегда таскала при себе.

— Вот твоя беда, — сказала я, ткнув ногтем в карту с перепутанными нитями. — Вот твоя жадность. А вот путь, по которому ты не пойдешь, потому что слишком любишь ныть.

За столом захохотали.

— Да ведьма-то злая, как черт! — крикнул кто-то.

— Зато честная, — отрезала я и допила вино.

Ощутив, как музыка стала громче и заиграл быстрый, бесстыдный мотив, под который невозможно было сидеть спокойно, я начала притопывать ногой. Один из гостей полез на лавку, но его стянули назад, а дальше я уже сама стояла на столе, задирая юбку ровно настолько, чтобы не упасть, и кружилась под хлопки и свист.

— Давай, ведьма!

— Покажи им!

— Осторожнее, эта нас всех околдует!

— Было бы чем, — крикнула я в ответ и рассмеялась. Этим вечером я была свободна. Под ногами вибрировали доски недавно сколоченных столов. Представив лицо плотника, которому снова придется чинить то, что и так недавно собрал, я едва удержалась от желания подпрыгнуть еще сильнее назло его будущим страданиям.

Волосы липли к вискам. Кровь шумела в ушах. Боль никуда не ушла, спина горела огнем, магии внутри все так же не было, а щека ныла после ладони Кайра. Но все это наконец заглушил шум.

Я крутанулась, вскинула руки и только тогда увидела его.

Мужчина сидел у стойки, чуть в стороне, там, где тень от балки ложилась на лицо, скрывая глаза. Волосы — темные, чуть отросшие, неровно падали на лоб. Узкое лицо с резкими скулами и светлая, почти бледная кожа сильно выделялись на фоне общего мрака в помещении.

На нем была простая темно-коричневая рубаха, расстегнутая у горла, и темный жилет, потертый по краям. Рукава закатаны до локтей, обнажая тонкие, но крепкие запястья и длинные пальцы, слегка постукивающие по столешнице.

Перед ним лежали карты, но не обычные игральные, а колода Резона. Потемневшая от времени, с затертыми краями и едва заметными трещинами на лаке. Когда-то карты Резона принадлежали ведьмам. С их помощью читали Узор судьбы и заглядывали в возможное будущее. Но столетия назад закон отобрал этот артефакт у Ковенов и приспособил его под собственные нужды. Теперь те же карты использовались для сделок, ставок и приговоров, а судьба человека могла оказаться на кону так же легко, как когда-то ложилась на стол карта ведьминого расклада.

Я нахмурилась и внимательнее всмотрелась в посетителя. Мне всегда хотелось вмешаться, когда я видела колоду Резона в руках у несведущих людей. Но этот мужчина чем-то необъяснимым притягивал мое внимание.

Он выкладывал колоду молча, не спеша, двигая каждую карту ровно настолько, чтобы она легла в определенное место. Иногда задерживал пальцы на краю, будто прислушивался, затем менял карту, отодвигая одну и заменяя другой. Губы его едва заметно шевелились, а взгляд не поднимался от стола, даже когда рядом кто-то громко смеялся. Слишком чужой для этого места.

Я остановилась и замерла на столе, глядя прямо на него. Он поднял голову и мы встретились взглядами.

Меня кольнуло картиной из прошлого: площадь и несчастный мальчишка, в котором чуть не угас его дар барда, слишком сильный, чтобы этот мир ему позволил безнаказанно творить. Тогда же проснулась и моя магия, создав для мальчика защиту, которую я и сама смутно понимала. А вот наставницы все поняли очень хорошо, ведь именно тогда я понесла свое первое настоящее наказание.

Спустя мгновение я отмахнулась от воспоминаний и перепрыгнула на соседний стол, приблизившись к парню.

— А ты что, каменный? — спросила я, подойдя ближе. — Или решил, что веселье — удел для простых смертных?

Он молча смотрел на меня снизу вверх, ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Интересно, — хмыкнула я, опираясь ладонью о стойку. — Обычно на меня хотя бы ругаются, прогоняют, поливают словесными помоями. А ты что же? Или в ваших краях ведьм все любят?

Я наклонилась над его картами.

— И что они тебе говорят?

Он едва заметно повел плечом, но упорно продолжал молчать. Именно в этот момент я по-настоящему насторожилась. Вокруг гремела таверна — кто-то спорил, кто-то смеялся, Ферд орал на разносчика, — а рядом с этим человеком было странно тихо.

Мой взгляд скользнул к его шее. Тонкий, едва заметный шрам пересекал ее резким росчерком, обвивая по кольцу, зажимая в тиски.

Безгласый.

Таких бардов было мало. Очень мало. Их знали, о них шептались, их боялись и жалели одновременно. Говорили, что голос у них не исчезает, а запирается внутри, оседает в строках и песнях, которые потом разлетаются по всему Калдиру.

Старые ведьмы верили, что безгласые слышат Узор, и потому их стихи цепляют самые потаенные струны человеческой души. Одни находили в них утешение, другие — ответы, а третьи меняли всю свою жизнь после нескольких случайно прочитанных строк. За один удачный стих безгласого могли заплатить больше, чем за год работы в мастерской, и те, кому не хватало таланта, готовы были вывернуться наизнанку, лишь бы заполучить хоть пару таких строк.

Мысль я додумать не успела — дверь таверны с грохотом распахнулась.

— Стража! — заорал кто-то.

Музыка оборвалась. Головы повернулись почти одновременно. Внутрь вошли гвардейцы, а за ними — несколько мужчин. Я узнала их сразу. Те самые, что еще недавно подпирали стену у входа. Один — с разбитой губой, второй — с той самой наглой усмешкой, которая теперь куда-то делась. Оба держались чуть позади и старательно отводили глаза, будто боялись, что я их окликну. Сдали за пару монет. Я коротко усмехнулась, но в голове все крутилось непонимание — что такого я натворила, что за мной пришла стража?

И только потом я увидела Кайра. Он шел следом, распаленный, злой, с перекошенным от ярости лицом.

— Вот она! — заорал он, даже не пытаясь сдержаться. — Я же говорил! Ведьма! У нее при себе запретные амулеты!

— Слезай, — резко бросил один из стражников, двигаясь прямо ко мне.

— А если не слезу? — я скрестила руки, пошатнувшись от вина, но удержав равновесие.

— Тогда я тебя скину силой.

— Попробуй.

Он не стал спорить и схватил меня за босую щиколотку.

От неожиданности я взвыла, потеряла равновесие и едва не рухнула, но вместо этого пнула его второй ногой в плечо, ухватившись за стойку.

— Убери свои вонючие руки!

— Схватите ее! — Второй стражник уже тянулся ко мне.

— Да пошли вы к падальщикам! — Я брыкалась, пытаясь вырваться, но меня уже почти сдернули со стола.

И в этот момент сильные руки подхватили и потянули меня на себя. Я знала, что в таверне меня защитят, поэтому крепче ухватилась за ладони спасителя и в ту же секунду раздался чужой голос.

— Да отпусти же ты ее, скотина!

Я буквально вылетела из лап стражи и врезалась в крепкую мужскую грудь, однако один из стражников ухватил меня за запястье.

— Он с ней! — заорал Кайр. — Схватите его тоже!

Державший меня гвардеец замахнулся, целясь рукоятью меча мне в лицо.

Я не успела даже дернуться.

Мой спаситель шагнул вперед раньше. Перехватил руку стражника на взмахе и металл скользнул в сторону, так что удар пришелся в пустоту.

На секунду все застыло.

Стражник дернулся, пытаясь вырваться, но мужчина не отпустил — только сильнее сжал пальцы и толкнул его назад. Тот оступился, налетел на лавку и с грохотом опрокинул ее вместе с посетителями, нырнувшими в разные стороны. Мы втроем полетели кубарем на пол.

— Ты что творишь?! — взревел он.

— Сообщник! — гаркнул второй. — Брать обоих!

— Да вы с ума сошли! — рявкнула я и в ту же секунду вцепилась зубами в чужую руку, вложив в этот укус всю злость, что успела накопить за день.

Стражник взвыл, отшатнулся, и этого короткого мига мне хватило, чтобы вывернуться из мертвой хватки. Тот самый мужчина, что секунду назад выдернул меня из чужих рук, уже тянул за собой, не давая ни остановиться, ни оглянуться. Не успев толком понять, что происходит, сама заорала:

— Бежим!

Мы сорвались с места так резко, будто пол под ногами провалился. Я толкнула ближайший стол прямо под ноги стражнику, и тот, запнувшись, рухнул на лавку, утянув за собой кружки, тарелки и чьи-то чужие проклятья. Кто-то завопил, кто-то полез под стол, кто-то, наоборот, вскочил с места, решив, что начинается драка, в которой грех не поучаствовать. Кружка разбилась о доски с таким звоном, будто это был выстрел. Ферд грязно выругался, высунувшись из-за стойки, и махнул нам рукой.

— Давай сюда, живо!

Мы неслись через зал, сшибая людей, лавки и вытянутые в сторону руки. Меня трясло от вина, ярости и боли в спине, которая снова напомнила о себе, стоило только рвануться быстрее.

Мужчина держал меня за запястье крепко, так, будто я в любой момент могла передумать и кинуться обратно в самую гущу этой свалки. Я действительно брыкалась, ругалась и пару раз попыталась выдернуть руку просто потому, что ненавидела, когда меня тащат, словно мешок с зерном.

— Я сама могу бежать!

— Знаю. — Голос прозвучал у меня в голове так ясно, что я сбилась с шага и едва не полетела носом вперед. Почему его так ясно слышно в этой кутерьме?

— Да ты издеваешься…

Но времени на это не было. Ферд уже распахнул узкую дверь за стойкой — ту самую, о которой знали только свои, — и, едва мы до нее добрались, буквально втолкнул нас внутрь.

— Быстро! И чтоб я вас тут больше не видел!

Дверь захлопнулась за спиной, и шум таверны сразу стал глуше, будто его накрыли толстым одеялом.

— Найти их! — услышала я злобный возглас и замерла.

— Прямо и налево, — прошипел Ферд с той стороны, ударив кулаком в дверь, то ли подгоняя нас, то ли подсказывая дорогу.

Мы рванули дальше по узкому проходу, где было темно, сыро и пахло плесенью, вином и старым деревом. Стены сжимались так близко, что я пару раз задела их плечом, а один раз и вовсе с размаху врезалась ладонью в шершавую доску, пытаясь не потерять равновесие. Я почти не видела, куда бегу, только чувствовала чужую руку на своем запястье и этот проклятый голос, который снова и снова возникал где-то внутри, короткими, резкими толчками.

— Не туда. Осторожно. Ступенька.

— Да я и сама вижу!

Он на секунду обернулся, ошарашенно глядя на меня.

— Не видишь, — раздалось у меня в голове.

— Заткнись! — Я выпалила это вслух и только через пару ударов сердца осознала: дыхание парня срывалось так же тяжело, как у меня, но губы его не шевелились, хотя голос — был. Чужой, хрипловатый, недовольный, слишком живой для того, чтобы мне привидеться.

— Ты что, маг?

Он отрицательно качнул головой и снова потащил меня за собой.

Мы вылетели наружу. Я споткнулась на пороге, выругалась и чуть не рухнула, но он удержал меня, не дав растянуться на грязных камнях, а затем потянул дальше, туда, где между домами уже темнел очередной проулок. Мы бежали дворами, мимо поленниц, низких заборов, сточных канав и темных окон, из которых никто не спешил высовываться, услышав крики и топот погони. Где-то за спиной уже орали:

— Стоять!

— Туда!

— Ведьма!

Я стиснула зубы и только сильнее рванула вперед, хотя в груди уже горело, а спина ныла так, будто кнут снова прошелся по свежему следу. Мы свернули в один проулок, потом в другой, спустились по скользкой каменной лестнице, где под ногами хлюпала застоявшаяся вода, и только когда воздух перестал помещаться в легких, я резко остановилась и уперлась ладонью во влажную стену.

Сердце колотилось о ребра так сильно, что я едва слышала что-либо еще. Он остановился рядом — не охая, не сгибаясь пополам, не хватаясь за бок, будто только что не мчался через полгорода, а просто вышел прогуляться. Я подняла на него глаза и, все еще пытаясь отдышаться, процедила:

— Не смотри на меня так. Без тебя знаю, что вечер вышел не самым приличным.

Я шагнула ближе, всматриваясь в его лицо, он снова не отвечал.

— Опять молчишь? — спросила я, чувствуя, как внутри все переворачивается. — Губы не двигаются, но я все равно тебя слышу, хотя и через раз.

Он нахмурился, будто сам не знал, что с этим делать.

— Это не может быть вином, — пробормотала я уже скорее себе, чем ему. — И не может быть бредом, потому что ты успел трижды нахамить мне по дороге.

Я ткнула пальцем ему в грудь и на миг в голове вспыхнуло:

— Я не хамил.

Я отшатнулась.

— Вот опять.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, пока где-то вдали не раздались крики стражи. Он чуть склонил голову и провел пальцем в воздухе — коротко, нетерпеливо, будто не знал, как иначе объяснить. Я нахмурилась.

— Что это значит?

Он повторил жест, на этот раз резче и только тогда до меня дошло.

— Ты… Писать хочешь?

Он кивнул.

Я огляделась. Камень под ногами был мокрый, стены сырые, дождь прошел совсем недавно, и никакой уголь тут не подходил. Я уже хотела отмахнуться, сказать, чтобы он как-нибудь иначе объяснялся, но он шагнул к ближайшей стене, провел ладонью по влажной грязи и быстро, уверенно вывел пальцем слова.

Теперь мы связаны.

— Да неужели, — усмехнулась я. — А я-то думала, ты просто решил подышать ночным воздухом и случайно вытащил ведьму из-под стражи.

Он не ответил и я прищурилась.

— И ты, кстати, снова молчишь, — добавила я медленно. — Вообще. Ни звука.

Он не стал ничего писать. Только посмотрел на меня, чуть нахмурившись, как человек, который не привык объясняться словами и сейчас не знает, с чего начать.

Я стиснула зубы и шагнула ближе, почти вплотную, сама не до конца понимая, зачем, и опять приставила палец к груди парня.

В ту же секунду это снова произошло. Чужая мысль — не звук, не голос, а именно мысль задела меня изнутри, словно искра от костра.

— Что происходит?

Я дернулась назад, будто меня обожгло.

— Вот это… — выдохнула я, глядя на него уже иначе. — Вот что это сейчас было?

Он тоже напрягся, словно почувствовал тот же сбой, и на этот раз быстро отвернулся, проводя рукой по лицу.

— Значит ты не говоришь, — задумчиво рассуждала я, — но если тебя коснуться, то я тебя слышу.

Он посмотрел на меня снова и едва заметно кивнул.

— Ты это со всеми проделываешь?

Он отрицательно помотал головой и указал пальцем на меня.

— Что, только со мной? — Получив утвердительный кивок, я устало вздохнула и закатила глаза. — Отлично. Просто замечательно. Еще одной странности мне сегодня не хватало.

Вообще-то стоило остановиться и как следует. Это было более, чем странно. Безгласые барды не делились голосом через прикосновение. По крайней мере я никогда не слышала ни о чем подобном ни от наставниц, ни от старых ведьм, ни из самых древних записей Ковена. Такое не вписывалось ни в один известный мне закон магии. Какого беса вообще происходило?

Но именно сейчас за нами охотилась половина городской стражи, а моя голова гудела от вина. Для философских размышлений о природе невозможного время было откровенно неподходящее.

— Ладно, с этим потом разберемся, если выживем.

я выпрямилась и встряхнулась.

— Давай с главного. Ты понимаешь, что обратно дороги нет?

Он кивнул и снова провел пальцем по влажной стене, стирая прежние слова и выводя новые:

Привык.

Я задержала взгляд на буквах чуть дольше, чем следовало.

— Да, — тихо сказала я. — Похоже, это у нас общее.

Несколько секунд мы просто стояли, слушая, как где-то вдали хлопают двери, перекрикиваются стражники и лают собаки, поднятые ночной суматохой. Нас искали и делали это не спустя рукава.

Я первой нарушила тишину.

— Нам нужно уходить из города. Не переждать до рассвета, не спрятаться в каком-нибудь сарае, а именно уходить. Сегодня. Сейчас.

Он медленно поднял голову, потом снова опустил руку к стене.

Почему?

— Потому, — огрызнулась я, — что если нас найдут, меня отправят обратно в Ковен, а тебя, подозреваю, вообще не спросят, хочешь ли ты участвовать в происходящем. И ничем хорошим для нас это не закончится.

Он стер слово ладонью и написал заново, сильнее нажимая пальцем, так что грязь размазалась шире:

Почему ты сбегаешь?

Я уже открыла рот, собираясь ответить чем-нибудь едким, привычным, удобным, но слова застряли в горле. Наверное я и сама не до конца понимала, в какой момент все это перестало быть просто дракой в таверне и превратилось в жизненный выбор.

— Потому что устала, — сказала я наконец, чувствуя, как голос становится тише и жестче одновременно. — Устала от того, что мне все время объясняют, как правильно жить. Устала от того, что каждый раз, когда я пытаюсь кому-то помочь, обязательно находится ведьма, которая расскажет мне про последствия, равновесие и правильный порядок вещей. Устала от мужчин вроде Кайра, которые думают, будто если чуть дольше поулыбаться и поговорить о будущем, я сама положу им в руки чужую судьбу. — Я перевела дыхание. — И уж точно не собираюсь стоять и смотреть, как тебя хватают заодно со мной только за то, что ты оказался порядочнее всей этой своры.