Всадник над лесом. Роман

В пути его занимали мысли о предстоящем 88-м форуме Чистых теоретиков, где ожидались выборы нового президента. Сысой Абелович давненько метил на эту сытую и почётную должность, и все только и толковали, что именно его должны избрать в президенты. Но не выбирали: кто-то тормозил в верхах. Мало выступает, не выявил ни одного врага чистой веры.

«А вот мы на сей раз потрясём форум речью и врага сыщем, – подумал Сысой, вспомнив о Луке. – Сейчас же и составим должную бумагу…».

Придя в свой кабинет и наказав секретарше принести банку простокваши и никого не впускать, философ сел за донос. Однако, исписав мелким почерком семь страниц, задумался. Перечитал. Завернул круто: выходило, что скромный корректор выглядел чуть ли не опаснейшим врагом всей империи. Сысой даже испугался знакомству и соседству с таким злодеем. На всякий случай спрятал донос в самый дальний угол нижнего ящика. Выпил простокваши с бубликом, всё более укрепляясь в решении порвать такой страшный донос. Он достал его и спрятал ещё дальше – в 49-й том своего полного собрания сочинений.

И подобно тому, как мог он плюнуть на почтовый ящик, да не плюнул, мог присвоить бесхозную шляпу, да не присвоил, спрятанный донос наполнил Сысоя ощущением благородства и порядочности. Он покрестился на портрет святого Максима, приказал принести секретарше экономические данные о положении феллахов в Древней Ассирии и плотно потрудился до самого обеденного звонка.

Принимая пищу в трапезной, академик жевал пережаренную козлятину, поглядывал в свежую газету, и только он прочитал в полосе объявлений: «Срочно продаётся трёхспальная кровать морёного дуба», как к нему подсел бес в образе магистра оккультной философии Шмальгаги. Бес только что вернулся из творческой командировки из Южной Африки и долго утомлял Сысоя диковинными рассказами.

– А вам не нужно, фра Сысой Абелович, пальто из бегемотовой кожи? – поинтересовался бес.

– Зачем оно мне? – безразлично ответил академик, прихлёбывая барбарисовый кисель. И вдруг вспомнил о мечте прелестной Софьи Львовны. Мечта тотчас соединилась с доносом, за который полагалось вознаграждение в двести колов. – Мужское или женское? – спросил Сысой.

– Сугубо дамское. Привёз супруге, а она в моё отсутствие так похудела. Не знаю, куда деть подарок.

– И сколько?

– Всего двести.

– Пожалуй, возьму.

– Ваша-то вроде бы тоже отошла в иной мир.

– Тоже? Ваша ведь лишь похудела.

– Пошутил, коллега. Берите, век сносу не будет. У меня оно как раз с собой. В отделе лежит.

– Загляну, фра Шмальгага. Никому больше не предлагайте…

Через полчаса Сысой Абелович сдал донос на имя старшего сексота академии в особый сектор, каковой имелся во всяком серьёзном заведении, и через час держал в руках пакет с экзотической покупкой.

Дома он осмотрел пальто. Оно и верно было с большим запасом, словно пошито на необъятную соседку. Правды ради, Сысоя в этот вечер несколько помучивала совесть. Выпив банку простокваши и поигрывая сам с собой в поддавки, он долго искал оправдание своему поступку. И скоро отыскал. Да такое граждански весомое, такое общественно полезное, что подлость превратилась в высокую государственную добродетель…

Смальта четвертая

Хотя бы однажды в жизни – с кем не бывало такого, о чём впоследствии стыдно вспомнить? По жестокости молодости, по малодушию, да мало ли…

Я проснулся от холода. Сцеплялись ночные мысли, и мне вспомнился далёкий случай – низкий, стыдный, который хотелось бы забыть. Вспомнился так живо, ясно, что бросило в жар. Сердце забилось в горячке. Меня, то есть тело моё, нагрели не шуба, не костёр, не движение, но мысль, воспоминание о поступке…

Поднявшись и разведя костёр не для того, чтобы согреться, а чтобы отвлечься и не быть одиноким, я сделал в эту ночь ещё одно маленькое открытие.

Говорят, можно прожить без искусства. А я понял, что не только нельзя, но каждый, абсолютно каждый человек, даже если он ни на чём не играет, не режет по дереву, не рисует, не пишет, является художником. Почему? Да потому, что всем людям на свете свойственен дар что-то вообразить, мысленно представить то, чего нет: случай, сценку, поступок. А ведь вообразить – это и есть искусство. Только одни записывают представленное, остальные же и не ведают, что они художники и творят, творят ежедневно…