Всадник над лесом. Роман

Вся эта шваль коротала ночь по-разному: пили чёрный кофе, играли в шашки, листали зарубежные журналы, тискали секретарш, придрёмывали, но все поглядывали на телефоны в ожидании вызова, приказа, справки.

Клевреты рангом повыше – министры, главы отделов, педеральные советники, гроссмейстеры – хотя и спали в своих покоях с законными и незаконными супругами, но телефоны стояли у их изголовьев, а одежды были разложены в таком порядке, чтобы одеться без промедления.

Сам Нилат, расстегнув крючок стёганого вамса, в домашних фланелевых шароварах и высоких, до зеркального блеска начищенных, сапогах сидел за огромным, словно бильярдным, столом и вычитывал вёрстку однотомника своей биографии. Как всякое сверхответственное политическое сочинение, трактат о жизни и деяниях Великого Регула был написан не одним автором (гореть так всей кодлой!), а группой высших магистров философии и объективной истории. И Нилат ощущал это по разнородной стилистике глав.

Настольная лампа фиолетового цвета смутно обозначала мрачную обстановку: стены, обитые листовым железом; сварную железную дверь, выкрашенную под «птичий глаз»; железный сейф; несколько высоких железных кресел; чугунный диван, обшитый бордовой бязью. На стене, кроме портрета его кумира Иоанна Гневного, которому Нилат подражал, а кое в чём и превзошёл, ещё висела железная метла, подаренная Великому Регулу народом, а точнее – корпорацией ломовых биндюжников. «Выметай еретиков на свалку истории!» – было выгравировано на никелированной ручке метлы.

На его рабочем столе, кроме фиолетовой лампы и стальной жирандоли с тремя стеариновыми свечами, стояли четыре телефона: два чёрных, белый и вишнёвого цвета; коробка тибетского табака; трубка, ромбетка с цветными карандашами; начатая бутылка кахетинского.

Горела лампа, горели свечи. В замке, случалось, перегорали пробки. К тому же Нилат терпеть не мог яркого света, панически боялся солнца и частенько работал только при свечах.

Держа в руке толстый чёрно-красный карандаш, он внимательно вычитывал вёрстку. Обладая некоторым умом, он вычитывал не с целью найти что-нибудь, умаляющее его величие. Внимание было направлено главным образом на толкование высокоучёными магистрами роли Учителя в деле становления империи Чистой Веры.

В глубине души Нилат ужасно завидовал Учителю и презирал его вместе с верными учениками, которых истребил почти всех до одного. Презирал и завидовал посмертно. Считал их вместе с Учителем либералами, тухлыми интеллигентами, выскочками. Своих же сподвижников, заменивших уничтоженных, Нилат в глаза и за глаза называл «ублюдками», «дураками», «ничтожествами», «лизоблюдами», что, впрочем, соответствовало истине.

Листая страницы, он в изобилии ставил на полях и где попало красные плюсы, чёрные кресты, птички, вопросительные и восклицательные знаки, замечания типа «стиль – дерьмо», «слог извозчиков», «олухи», ибо, кроме всего прочего, считал себя великим стилистом и выдающимся литератором. Иногда херил целые страницы или размашисто указывал: «В сортир!».

Нилат долго рассматривал в лупу фотомонтаж, где он сидит рядом с невзрачным, маленьким Учителем на лавочке. Учитель действительно был небольшого роста, но не выше его вырос и сам Великий Регул. Однако фотомастер сильно переусердствовал: Нилат вышел настолько неправдоподобно крупным, что красный грифель начертал: «Я не Гулливер. Убавить».

Затем, с тем же тщанием, долго изучал свой снимок в молодые годы. Ретушер, подобно искусному граверу, остриём тончайшей иглы подчеркнул каждый волосок на голове, каждую усинку под носом, к тому же набасмил брови и ресницы так, что Нилат походил на кинокрасавца.

Неожиданно озадачила его страшная фраза: «По указанию покойного Учителя, величайший зодчий земного шара и Вселенной Седрик Нилат лично возглавил строительство Нового Вавилона…».

Неторопливо набив трубку табаком и чиркнув зажигалкой с музыкой, Нилат перечитал фразу. Он, конечно, заметил нелепость насчёт «зодчего Вселенной» и натяжку «лично возглавил», но раздражала основная мысль: будто возведение Нового Вавилона он начал не по собственной инициативе, а по указке Учителя.

Красный грифель проехал по этой мысли с таким нажимом, что сломался. Взял новый карандаш и перечеркнул ещё раз. Лицо его было неподвижно, непроницаемо, глаза в напряжённом прищуре, словно превозмогал внутреннюю боль. Этой болью являлся постоянный страх, физически сжимавший грудь.

Затхлые запахи камфоры, табачного дыма и гуталина стояли в кабинете. В тёмных углах таились призраки, страшные тени ползли по стенам. Нилат поднялся, зашагал по мягкому ковру, то вдруг резко оборачиваясь, то, остановившись, косил в сторону, прислушивался. С кухни доносились пилящие звуки верного и единственного слуги Автандила.

Пошагав, Нилат набрал номер телефона главы ордена Гончих Псов Лабера:

– Присмотрись к составителям моей биографии, – приказал он.

– Понял, мама, – ответил Лабер, и в трубку будто пахнуло винным перегаром.

Только троим позволял Нилат называть себя так интимно: покойной жене, Лаберу и личному повару Автандилу.

Главу ордена Гончих Псов Великий Регул презирал более остальных. Это был полнейший идиот, развратник, пьяница, садист и кокетка. Но у него в руках находилась мощная армия отпетых головорезов, тайных осведомителей, и за это Лаберу прощались многие шалости: гаремы, пьянство, разврат. «Опять нализался, ублюдок…» – подумал Нилат. Голова его мелко затряслась, и с ней было невозможно совладать.

Белая тень метнулась к стене. Нилат пригнулся, сморщился от страха. Козёл с оранжевыми глазами сидел в углу и приговаривал: «Мел едят в субботу, мел едят в субботу…».

Схватив со стола жирандоль, Нилат запустил ею в призрака. С грохотом разлетелись по полу свечи. Осознание жалкого вздора и бессилие охватило его. Он всхлипнул, противно оскалясь, и наделал в штаны. Последнее время Великий Регул стал непроизвольно испражняться под себя, и личный медик предписал ему носить под кальсонами резервуар из тонкой резины.

В кабинет, шаркая тапочками, вошёл преданный слуга и нянька Автандил.

– Что случилось, мама?

Тяжело дыша, Нилат вытер пот со лба, подтянул мокрые шаровары. Автандил достал пузырёк с настойкой мяты, заставил господина выпить две столовые ложки. Затем поднял жирандоль, замёл в совок свечные осколки.

Успокоившись и переодевшись, Нилат уселся за стол, раскурил трубку и, будто впервые, обратил внимание на заглавие книги: «Нилат С. И. Краткий биографический обзор». Это показалось слишком обыденно. Он зачеркнул надпись, начертав сверху: «Жизнь и деяния».

…Жизнь будущего сатрапа складывалась несладко. Всегда пьяный отец хотел научить мальчика сапожному делу, но, несмотря на все усилия, вплоть до побоев, ремесло сыну не давалось. Тогда отец отдал Седрика в иезуитский ешибот имени Святого Реваза.

И здесь познал маленький Седрик побои и издевательства. Он ни с кем не дружил, держался особняком, был физически слаб, жаден, завистлив, втайне считая себя способнее и умнее всех. К тому же он скрытно осведомлял наставников о проказах однокашников, за что его крепко валтузили. При этом Седрик не кричал, не молил прекратить «тёмную», а сносил побои молча и, словно на зло обидчикам, сильно портил воздух, за что получил кличку Вонючка.

Седрик Нилат рано познал сладость тайной мести, которой тешился впоследствии всю жизнь. Однажды, после очередной «тёмной», он отомстил обидчикам, принеся в класс лепёшку лаваша, заранее начинив её крысиным ядом. Однокашники, как и следовало ожидать, отняли лепёшку, разделив, съели и через несколько часов умерли в лазарете от острейшего отравления.

В другой раз, после того как сверстники выпороли его за фискальство, Седрик рано утром подлил всем в чернильницы серной кислоты. Мстил он и наставникам. Когда ментор древней латыни поставил, казалось, незаслуженную оценку, мальчик незаметным образом сунул ему в портфель ядовитого каракурта. Ужаленный регент-ментор в ту же ночь отдал богу душу.

Пытливость и любознательность, свойственные всем детям, проявлялись у маленького иезуита тоже своеобразно. Он, например, любил наблюдать, как мучается кошка, брошенная в бочку с керосином, ставил опыты, отрубая собакам хвосты. Как-то ощипал догола живую курицу, выколол ей глаза отцовским шилом и выпустил во двор, ожидая, что произойдёт. Несчастная к вечеру подохла, а пьяный отец чуть не до смерти выпорол Седрика розгами. Вообще били его часто и нещадно, и с каждой поркой он всё более озлоблялся на весь род людской.

Учился Нилат прескверно, соображал туго и долго, хотя память у него была отличной. Науки точные ему не давались вовсе, всякая задача, где надо было подумать, вгоняла в тупик. Из класса в класс перебирался со скрипом благодаря доносительству и слезам матери.

За год до окончания ешибота в руки Седрика попалась запрещённая книжка Святого Максима «Движение Чистой Веры». Основу учения составляла та странная идея, что если все, кто ничего не имеет, перебьют тех, кто хоть что-то имеет, то на земле воцарится благоденствие и рай.

Нельзя сказать, что семья Седрика ничего не имела: отец содержал сапожную мастерскую, мать хлопотала с козами, свиньями, виноградником.

Прочитав несколько страниц книги, юный иезуит посетил тайную сходку, где произносились пламенные речи. Речей он не понимал, однако понравилось ему отношение чистоверцев к новичку: Седрика не били, не унижали, не смеялись над ним, а наоборот, несмотря на юный возраст, называли на «вы», поили чаем с белыми сухарями, здоровались за руку и вскоре дали первое серьёзное поручение – взорвать женскую баню, когда там по расписанию будет мыться жена и дочь градоначальника.

Седрик взорвал. Потом поджёг больницу для инвалидов магистратуры, ограбил лавку местного ростовщика. Его зачислили в фалангу подрывников, выдали кинжал, присвоили кличку Кабачок. Конечно, не ахти какая кличка, но всё же благозвучней, чем Вонючка.

Поняв, что путь священнослужителя не его путь, Нилат оставил ненавистный ешибот. Через месяц за усердие его наградили именной саблей. Дальше – больше. Всегда коварные, жестокие операции Кабачка выдвинули молодого Нилата в число главарей.

Не веря ни в чёрта, ни в Бога, ни в какую идею, искусно прикидываясь истовым сторонником Чистой Веры, принимая во всех решениях позицию Учителя, Нилат железной поступью шёл к цели – сделаться самым главным. Наслышанный о нём Непогрешимый Гроссмейстер как-то вызвал его к себе. Оглядел, похлопал по плечу, спросил:

– Убьёшь ли ты ближнего ради всеобщего блага?

– Хоть отца родного, фац! – не задумываясь, ответил Нилат.

Гроссмейстер остался доволен и послал молодого подрывника мутить воду в южных провинциях, не ведая, что через несколько лет тот уничтожит и самого Гроссмейстера, и половину народа империи ради всеобщего блага.

Час его пробил, когда скончался Учитель. Силой фанатической энергии, гибкого интеллекта и личных достоинств Учитель доказал, что у гения и ложное может быть правдивым. Но когда он внезапно скончался – ложное стало ложным. Соратники, которым в тени его ума жилось спокойно – растерялись. Началась грызня, амбиции, споры.

И тут, всегда стоявший на запятках исторической кареты, Седрик Нилат как-то незаметно, тихой сапой перебрался на место кучера, взяв в руки кнут и вожжи. Продолжавшие дебаты за лидерство соратники Учителя один за другим полетели на обочину и кончили свои жизни: кто на виселице, кто на колу, кто на костре. Для подавления всякой мысли и борьбы с мнимой опасностью изнутри империи Нилат учредил орден Гончих Псов, во главе которого поставил тупого Лабера, подвизавшегося до того в мелких менторах и внештатных стукачах. Некоторые объективные успехи – главным образом в выплавке чугуна, победа в войне с варварами, бредовые сочинения о вере, никем и ничем не ограниченная власть – превратили убожество в божество. Именем Нилата были названы десятки городов и весей, гильдий, корпораций. Его портреты, как иконы, висели в каждом доме, с его именем начинался и кончался всякий день, им были наполнены мистерии, литургии, учёные трактаты, буквари.

В таких условиях свихнулся бы и здоровый рассудок. Обожествление больной заурядности привело к её полной деградации. Вызванный для обследования больного известный психиатр Бехтар, со свойственным ему прямодушием, имел неосторожность поставить диагноз мании зинтробухии, преследования и шизоидальной паранойи, за что Бехтар через три дня был раздавлен колёсами автомобиля педельного сыска.

В год описываемый, а именно 1650, Нилат уже представлял собой жалкое зрелище: ещё живой, но готовый к набальзамированию труп. Паралич разбил его правую руку, тряслась голова, кошмары бессонницы мучили Великого Регула, но Лабер, которого уже тайком метили на место диктатора, был ещё крепкой дубиной. И костры днём и ночью продолжали пылать по всей империи…

Часы показывали пять утра, когда Нилат кончил трудовую ночь. Спрятал в стол вёрстку. Выпил полбокала кахетинского. Решил выкурить последнюю трубку. Чиркнул зажигалкой, вслед за огнём изнутри полилась тоненькая мелодия его любимой песенки: «Я могилу милой искал…". Много лет назад он сгоряча ухлопал из маузера свою любимую жену, инсценировав впоследствии убийство как самоубийство. Жену он любил, и золочёную урну с её прахом держал у себя в спальне под кроватью. И эта песенка всегда до слёз трогала душу тирана. В день своего 70-летия из тысяч подарков, присланных ему народом, Великий Регул взял себе лишь эту зажигалку с трогательной мелодией…

Покуривая, он подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру. Уже светало, чирикали воробьи.

В саду замка, под кустом жимолости, сидел старичок в байковом берете. Он сидел на пустом ящике из-под турецкого мыла, покуривая ментоловую сигаретку. У ног его, на развёрнутой газете, покоилась початая бутылочка перцовой водки, гранёный стаканчик и надкусанный солёный огурец.

Старичок покуривал в философской задумчивости и глядел, глядел в неведомую даль сквозь кусты и всяческие рукотворные преграды.

Нилат долго наблюдал за ним, удивляясь: откуда в столь ранний час, в крепко охраняемом саду замка, взялся этот старец в байковом берете?

Смальта первая

Вот оно, жизнетворное светило! Ближайшая звезда дневная! В остудный час рассветного тумана, в том распадке леса, где в озерко впадает ручей, медленно и огромно является из воды шар огненный, раскалённый докрасна, словно простывший за ночь.

На него ещё можно минуту-две смотреть. Потом ослепительной сваркой оно зальёт космические окрестности и горошинку – Землю…

Всё вымылось перед его явлением, но не вытерлось. И просыхает, и ждёт. В движении чаек, мошек, пара над водой – ленца, невыспанность. Радужно сверкает папоротник, провисли сырые сети паутин. В граммофончике сыроежки цвета мокрой редиски – полрюмочки чистейшей влаги. И мысли чистые, ясные. Я один. Никто не мешает мне быть самим собой и делать что хочешь. Никуда не надо спешить.

Иду босиком к воде, щекотно покалывает пятки песок отмели. Округло закачалась отражённая осока и сигары камышей… Впереди вольный день: костёр, чай, грибы, работа над окончанием повести. А на солнце уже нельзя смотреть… Но что это? За ольшаником в рябой белостволице березняка темнело неподвижное изваяние лося. Он смотрел на меня, я – на него. Оба замерли, ожидая, кто первый уйдёт. Лось уступил. И, спокойно развернувшись, пошёл, пошёл, врезая грудь в кустарник, гордо неся тяжёлые рога, боясь их пролить…

Такую первую запись в толстой тетрадке для заметок сделал отшельник озера Глыбочек Георгий Катарсин. Он называл эти маленькие и покрупнее записи смальтами, надеясь когда-нибудь сложить из них мозаичную картину. Стёклышек накопилось много, а «когда-нибудь» оставалось всё меньше и меньше…

Кредит портит отношения

Едва старший корректор издательства естественных наук Лука Щепколётов вернулся из римских терм домой и собрался выпить бутылочного пивка, купленного по дороге, как в гости явился сосед по лестнице – академик всемирной философии Сысой Абелович Тубеншляк.

Слыша доносившийся из прихожей голос незваного гостя, Лука Маркович Щепколётов хотел убрать со стола две бутылки пива. Но не убрал. Хотя каноном ордена по четвергам запрещалось употреблять всякие хмельные напитки и курить взатяжку, сосед, несмотря на учёность и высокие знания, всё же был свой человек, можно сказать, добрый приятель. Чего ж бояться?

Лука Маркович Щепколётов, тихий, низенького роста, лысый и ушастый, искренне верил в то, во что все верили. Идея Чистой Веры казалась ему действительно чистой, гуманной и передовой. Золотой век, в котором все сделаются равными и свободными, когда исчезнут презренные деньги, а высшим благом империи станет благо каждого человека – разве не великая цель? И если порой одолевали сомнения относительно средств достижения этой прекрасной цели, он объяснял сомнения своей малой осведомлённостью в вопросах большой политики или тем постулатом, что великие цели требуют великих жертв.

Лука Маркович состоял членом ордена, аккуратно платил взносы, посещал сборища, никогда не выступал на них, активно подписывался на имперские и провинциальные займы, портрет Великого Регула висел над его рабочим столом.

И всё же к обрядовой стороне дела он относился без должного внимания: не соблюдал постов, не молился напоказ, мог выпить пивка и покурить взатяжку в дни, когда это строго запрещалось.

Сосед же его, Сысой Абелович Тубеншляк – виднейший философ, издавший свыше трёхсот научных трактатов о величии Чистой Веры, муж весьма благородный, но из тех, скажем, что убеждение об округлости земли тотчас переменит, если появится указание считать её квадратной, – придавал форме первостепенное значение. В пятьдесят лет он совершил обряд обрезания, принудив к этому и троих взрослых сыновей, каждую субботу молился в храме, носил на груди медальон с волосами из бороды Святого Максима, по четвергам не пил ничего, кроме клюквенного киселя, не курил вовсе, а в високосные годы не употреблял сырых яиц. Словом, чтил форму Сысой Абелович Тубеншляк.

Собственно, он и заглядывал к соседу Луке ради формы, точнее – ради лицезрения форм фигуры его жены, конструируя которую, Господь в некоторых местах перестарался.

Супружница Луки Марковича, Софья Львовна, была не красавицей, то и дело кротко опускала густые чёрные ресницы, как бы стесняясь своей выдающейся телесности. Но именно это сочетание стеснительной кротости и грубых форм особенно возбуждало недавно овдовевшего академика всемирной философии.

– А-а-а-а, фра Сысой Абелович! Добрый день! – приветствовал Лука Маркович соседа, почтительно предваряя имя приставкой «фра», что среди чистоверцев означало «брат мой». – Проходите, пожалуйста, будьте как дома. Садитесь, садитесь… «Должок, наверное, припёр», – подумалось Луке Марковичу: в этот день, в четверг, философ обещал вернуть двести гульденов, взятых четыре месяца назад.

– Вы никак из ванной, фра Лука?

– Из римских терм. Ванной не признаю, извините уж. Это жена моя любит полоскаться в фаянсовой лохани. А мне любезней веничек, сухой парок, чтоб эдак кости разопрели…

Философа аж в пот вогнало, едва он представил Софью Львовну в фаянсовой лохани.

– Как здоровьице, фра Сысой Абелович?

– Да только и сил – часы завести.

– Ну уж… Вы ещё орешек крепкий, куда там.

– Видимость одна, фра Лука. А где же супруга ваша? – Сысой почесал ногтем лоб. Лобешник у него был в пол-лица, выпуклый, ровный, блестящий, как у пупса. Так и хотелось костяшкой пальца извлечь из него звук.

– Пироги печёт, фра Сысой Абелович. Пивка не желаете?

– Как можно, фра Лука? Четверг. Святой закон.

– Мы не на людях. А закон внутри нас. Не так ли, фра Сысой Абелович?

– Нет уж, – философ сделал крестное знамение безымянным пальцем, – упаси нас от лукавого и укрепи в Вере Истинной.

– Как говорил один великий персидский мудрец: «Имеющий в кармане мускус молчит об этом…».

– Ну, батенька, нашли кого цитировать! Персы! Варварское племя. Дикие нравы. Они яйца в сыром виде трескают. Полезней вспомнить колоритное изречение Фридриха Собакина: «В большом деле нет мелочей – спичка способна спалить дотла мощный лесной массив».

– Знаете, фра Сысой Абелович, я не видел людей более истинной веры, чем была моя бабка, покойная. В Семилетней войне, помните, когда город осадили белые альбигойцы, семья наша страшно голодала. Так вот, бабушка тайком – заметьте, тайком – отдавала свою порцию хлебушка внуку, то бишь мне. Спросят её: «Ты ела, бабушка?». «Ела, ела, я сыта», – соврёт. Потом от истощения слегла, продолжая отдавать мне тайком хлеб, и сознательно, бесшумно вернулась в Царство Божие. Вот она, вера!

– Бабка ваша – не довод. Верую, так чего ж скрывать? За веру – говорю я вам, фра Лука, – за веру и на костёр шагну с радостью величайшей. Вы разве не шагнёте?

– Придётся, так тоже шагну. Правда, без радости.

– А я – с восторгом. И когда уж очень жаркий огонь охватит члены мои, крикну: «Слава Ему, созидателю и вдохновителю всех побед наших невиданных!».

– Тут впору успеть «мама» крикнуть.

– Если б, фра Лука, не знал я вас досконально, подумал бы: еретик передо мной, ей-богу. Эдаким образом и недолго угодить в дом, что имеет только вход. А если умопостигнуть…

Докончить мысль философу помешала вошедшая в кабинет Софья Львовна, державшая в руках деревянный поднос с горячим пирогом.

– Отведай, Сысой Абелович. Пока горяченький, – предложила она, ставя поднос на стол. – Вы с капустой любите?

– Обожаю, – Сысой покосился на её крутое бедро. Подумал: «И за что такой мощный клад достался этому лысому сморчку?».

– Ах, ласточка, сегодня в греческой лавке видел твою мечту – пальто из бегемотовой кожи. Шик! На муслиновой подкладке. С пояском и отворотом, – сказал Лука Маркович. – Но, – он потёр тремя пальцами, – двести колов. Увы.

«Я б за такую ласточку три бегемотовых манто отдал», – подумал Сысой, продолжая коситься на бедро.

– Ешьте на здоровье. Не буду мешать вашим учёным беседам.

– Посидели бы с нами, любезная Софья Львовна, – Сысой вскочил, предлагая свой стул и не сводя глаз со всех её холмов.

– Извините, пойду на кухню. В духовке ещё пирог с малиной зреет…

Философ облизнулся. Сел на место.

– Всегда, фра Лука, восхищаюсь вашей супружницей. Колоритная женщина! И кротка, ровно ангел, и хозяйка отменная. Редкий замес, ей-богу!

– Да уж, – не обижаюсь. Тут повезло, – Лука Маркович откусил пирога, запил пивком. – Ваша покойная тоже была женщина что надо… Простите, я на секундочку, – он услышал телефонный звонок. Вышел.

Насчёт «что надо» корректор сильно польстил соседу. У того покойная была тощая, как щепка, и нравом – ведьма. Сысой ненавидел её, боялся и утешался тем, что истинному философу пристало иметь такую змею.

Пока Лука Маркович разговаривал с кем-то по телефону, Сысой Тубеншляк вынул носовой платок, обтёр горлышко бутылки и воровато похлебал пива. Формы горбоносой еврейки стояли в глазах. И терзала зависть.

– Прошу прощения, фра Сысой Абелович. Звонили из издательства. Ну, а что нового там у вас в науках естественных направлений? Говорят, умные головы отыскали какие-то наследственные вещества?

– Отыскали.

– И будто в этих веществах, как бы это сказать помягче, спрессованы будущие существа?

– Почти так.

– А вот, слышал я, Денис Плешивый утверждал, что все ваши вещества – идеализм и мистическая парабола. Я полагаю, фра Сысой Абелович, время и опыт рассудят.

– Конечно, конечно. Опыт – величайшая сила движения физических тел и мыслительных явлений. Но пока эти мистики балуются опытами, Денис Плешивый, говорят, скрестил арбуз с картофелем, и получился невиданный доселе плод.

– Невидимый, фра, невидимый. Пока никто его не видел. Мы свои люди, и скажу вам честно: мне всё это кажется шарлатанством.

– Тише, тише, – шепнул Сысой, оглядываясь. – Ну ладно. Спасибо за пироги. Софья Львовна что-то не жалует нас своим присутствием. Пойду. Много важной работы. Да, чуть не забыл – принёс должок, как обещал. Только уж не взыщите, фра Лука, сейчас отдам половину. Остальное, как Бог даст…

Академик всемирной философии был не совсем из тех, из кого выбить долг в силах лишь судебное постановление, однако и он отдавал деньги со скрипом, с напоминаниями, да не враз всю сумму.

А Лука Маркович был крайне щепетилен и принципиален в вопросах кредита, ненавидел тех, кто или забывает о долге, или, без уговора взяв крупно, возвращает частями.

– Извините, фра Сысой, но я уж лучше подожду, когда вы скопите полную сумму займа. В таких делах люблю точность слова, – заявил Лука Маркович с твёрдостью, какой не ожидал сосед от мягкого, деликатного корректора.

– Ну, как хотите, – философу стало стыдновато. Он покраснел, сощурил взгляд, будто смотрел на яркий огонь. – Экому бесчестному человеку в долг дали. В другой раз поостерегитесь…