Станник

Андрей Анпилов

Станник

ГЛАВА 1. УТРО

Алексей проснулся за минуту до будильника.

Он не сразу открыл глаза. Лежал на спине, смотрел в темноту под веками и слушал квартиру. Сначала – тишину, потом то, что обычно называют тишиной по привычке: тихий гул холодильника на кухне, щелчок труб где-то в стене, шорох шин по мокрому асфальту внизу, чужая дверь на площадке – кто-то вышел слишком рано.

Рядом спала Ирина. Спала неглубоко, как всегда в будни: дыхание ровное, но лицо напряжённое, будто даже во сне она что-то держала в голове и боялась уронить. Алексей повернул голову, посмотрел на неё и осторожно сбросил с себя одеяло. Кровать едва скрипнула.

Будильник зазвонил уже у него в руке. Коротко, сдавленно – он успел нажать кнопку.

– Угу… – Ирина не открыла глаз. – Сколько?

– Шесть без трёх.

– М-м.

Она повернулась на другой бок, подтянула одеяло к плечу и через секунду уже снова будто спала. Алексей посидел на краю кровати, потёр большим пальцем указательный – привычно, почти незаметно для себя – и встал.

Пол в коридоре был холодный. Он нащупал тапки, задел плечом косяк и поморщился. В темноте кухни включать верхний свет не стал, зажёг только лампу над столом. Жёлтый круг лег на клеёнку, на хлебницу, на кружку, оставленную с вечера, и на перекошенную дверцу верхнего шкафа.

Дверца опять ушла вниз на пару миллиметров.

Алексей поставил чайник, открыл шкафчик, придержал дверцу ладонью, второй рукой подтянул винт маленькой отвёрткой, которая лежала тут же, в выдвижном ящике среди батареек, резинок и каких-то непонятных ключиков. Дверца стала ровнее. Не идеально – чуть-чуть всё равно вела влево, – но уже не резала глаз.

Он постоял секунду, глядя на неё. Потом убрал отвёртку, достал заварку и кружку.

Чайник шумел, когда в кухню вошла Ирина – уже в халате, с собранными в узел волосами, с тем самым лицом, которое у неё было по утрам в учебное время: собранная тревога, переведённая в дела.

– Ты чего в темноте сидишь? – сказала она, щёлкнула верхний свет и сразу сощурилась от него сама. – Опять не спал?

– Спал, – сказал Алексей.

– По тебе видно.

Она открыла холодильник, быстро достала яйца, масло, контейнер с сыром, что-то ещё, ногой закрыла дверцу, плечом подтолкнула его в сторону мойки.

– Дай пройти. Катю будить надо через пять минут.

– Я сейчас.

– Ты всегда «сейчас».

Сказано было без злости, почти автоматически. Но Алексей всё равно чуть сдвинулся, освобождая ей место.

Чайник закипел. Он залил чай, накрыл кружку блюдцем. От пара на секунду запотели очки, которые он как раз надел, и мир расплылся жёлтым пятном. Алексей снял их, протёр футболкой.

Из комнаты донёсся голос Кати:

– Мам, я не пойду в этой кофте!

Ирина закрыла глаза на секунду, как будто что-то считала внутри.

– Началось, – сказала она и вышла.

Алексей сделал первый глоток. Чай был слишком горячий. Он поставил кружку, обжёг язык и тихо выдохнул через нос.

В комнате детей уже шло привычное утреннее сражение. Не громкое – просто плотное. Катя стояла у шкафа в колготках и футболке, держала в руках тёмно-синий свитер и смотрела так, будто ей предложили надеть мешок из-под картошки.

– Он колется, – сказала она.

– Он не колется, – сказала Ирина. – Это нормальный свитер.

– Он ужасный.

– Ужасный – это когда минус двадцать и ты в тонкой кофте. Надевай.

– У нас не минус двадцать.

– Утром ноль и ветер. Иди посмотри в окно.

Петя сидел на своей кровати, ещё в пижаме, и пытался натянуть носок на ногу, не выпуская из рук маленькую машинку. Носок перекручивался.

– Пап, – сказал он, увидев Алексея. – Помоги.

Алексей присел перед ним на корточки, забрал носок, надел как надо, поправил пятку.

– Второй давай.

Петя протянул вторую ногу и машинку одновременно.

– Машинка тоже? – спросил Алексей.

– Она со мной завтракает.

– Понятно.

Катя фыркнула.

– Ей тоже свитер надень, а то замёрзнет.

– Катя, – сказала Ирина.

– Что «Катя»? Я просто сказала.

Она всё-таки натянула свитер, резко, с раздражением, зацепилась волосами за ворот и вскрикнула:

– Ай! Ну вот!

Ирина подошла, молча высвободила ей волосы, расправила ворот. На секунду её пальцы задержались у дочери на шее – короткое, почти незаметное движение. Потом она снова стала строгой.

– Причесаться. Рюкзак собран?

– Почти.

– Что значит «почти»?

– Ну… литературу ещё.

– Вечером нельзя было?

– Я делала математику.

– До одиннадцати ты делала телефон.

Катя поджала губы и отвернулась.

Алексей хотел что-то сказать – что-то нейтральное, чтобы сгладить, – но так и не придумал. Вместо этого поднял с пола карандаш, лежавший под батареей, и положил на стол.

– Это чей?

– Мой, – буркнула Катя, уже роясь в рюкзаке.

На кухне запахло жареными яйцами и хлебом. Ирина двигалась быстро и точно: сковородка, нож, тарелки, чай детям, бутерброды в контейнер, яблоко помыть, проверить, где ключи. Алексей сел за стол и начал чистить яйцо для Пети. Скорлупа ломалась неровно, прилипала к белку.

– Хлеб закончился, – сказала Ирина, не оборачиваясь. – Почти.

– Возьму вечером.

– Возьми. И молоко. И порошок.

– Угу.

– Не «угу», а запиши. Ты вчера тоже «угу» сказал.

Алексей посмотрел на неё, потом на чай, потом встал, взял телефон, открыл заметки. Написал: хлеб, молоко, порошок.

– Ещё что? – спросил он.

– Куртка Пете. Или хотя бы посмотри. У него рукав уже короткий.

Петя поднял руку, гордо показывая рукав.

– Я расту.

– Видим, – сказала Ирина.

– Можно с динозавром? – спросил Петя. – Куртку.

– Посмотрим по цене, – сказала Ирина.

– Я не хочу по цене, я хочу с динозавром.

Катя закатила глаза:

– Ты всегда хочешь какую-то ерунду.

– Это не ерунда! Это тираннозавр.

– Тем более.

Ирина поставила перед ними тарелки.

– Всё. Едим. Без споров.

Они сели. На несколько минут стало тише – той утренней тишиной, которая бывает только когда люди заняты едой и часами. Ложки звенели о тарелки, Петя дул на чай, Катя листала взглядом что-то в тетради, не прикасаясь к телефону, потому что Ирина следила.

По телевизору на холодильнике, который включили для фона, ведущая говорила ровным голосом про погоду, пробки и что-то ещё. Потом пошёл сюжет с кадрами разрушенных домов где-то далеко. На экране мелькали цифры, карта, люди в касках. Звук был чуть тише, чем обычно.

– Сделай потише ещё, – сказала Катя. – У меня голова.

– И так тихо, – ответила Ирина, но всё же убавила.

Петя ел, болтая ногой, и вдруг, не поднимая глаз от тарелки, спросил:

– Пап.

– Мм?

– А зачем люди живут?

Ложка остановилась у Алексея в руке.

Вопрос прозвучал без подготовки, без интонации “сейчас будет важное”, как будто Петя спросил, почему чай горячий или почему автобус иногда опаздывает. Просто между куском яйца и бутербродом.

Алексей посмотрел на сына. Потом – на Катю. Потом на Ирину, которая в этот момент стояла у плиты спиной к ним и складывала бутерброды в контейнер.

В голове не было пусто. Наоборот – слишком много всего сразу.

Чтобы…

Потому что…

Для детей? Для работы? Для чего?

Чтобы вот это всё? Утро, чай, школа, платежи, чужие новости про чужую войну, рукав короткий, шкаф перекошен, «угу, запиши»?..

Он почувствовал, как у него сжались пальцы на ложке.

Ирина, не оборачиваясь, сказала:

– Ешь давай, философ. Опоздаешь.

Петя пожал плечами, будто вопрос можно и потом, и взялся за бутерброд.

Катя посмотрела на Алексея – коротко, внимательно, как взрослый человек, который заметил паузу. Но ничего не сказала.

Алексей опустил ложку в тарелку и сделал глоток уже тёплого чая.

– Вечером поговорим, – сказал он наконец. Голос прозвучал нормально, даже спокойно.

– Ладно, – легко согласился Петя и тут же добавил: – А можно мне в школу машинку?

– Нет, – одновременно сказали Ирина и Катя.

Алексей невольно улыбнулся.

Сборы пошли быстрее. Всегда так: после какого-то короткого зависания утро вдруг ускорялось само и начинало выталкивать всех из квартиры. Куртки, шарфы, перчатки, тетради, сменка, контейнеры, крики из коридора «где моя шапка», «я не брал», «мам, он толкается», «пап, завяжи».

Алексей завязал Пете шарф, не слишком туго, поправил молнию на куртке. На секунду задержал руку у него на плече.

– Машинку убери.

– Я её в карман.

– В школе потеряешь.

– Не потеряю.

– Убери дома.

Петя нахмурился, потом молча сунул машинку на обувную полку.

Катя в прихожей уже стояла одетая, с рюкзаком, и листала что-то в школьном чате на телефоне.

– Телефон убери, – сказала Ирина. – На лестнице не навернись.

– Я не маленькая.

– Ты вчера в дверной косяк вошла, потому что в экран смотрела.

– Это случайно.

– Вот именно. Убери.

Катя убрала, но так, чтобы было видно, что она убирает не потому, что согласна.

Ирина натягивала сапоги на ходу и говорила одновременно:

– Алексей, квитанция за кружок у Кати на столе. Не забудь. – Угу. – И с сантехником надо созвониться, он вчера звонил. – Сегодня? – Если не сегодня, то когда? Там опять капает. – Позвоню. – И посмотри, пожалуйста, у Пети рукав. Серьёзно.

– Посмотрю, – сказал Алексей.

Она кивнула, как будто не верила, но времени спорить уже не было.

Дверь открыли – в подъезде пахло сыростью, мокрой одеждой и чьим-то вчерашним ужином. Снизу тянуло холодом. Пока ждали лифт, Петя прислонился к Алексею боком, почти всем весом. Алексей машинально положил ладонь ему на голову.

На площадку вышла соседка с четвёртого, Лена, молодая, с заспанным лицом, в пуховике накинутом поверх домашнего свитера. На руках у неё была маленькая девочка, года три, в шапке с помпоном. Девочка плакала – не громко, а устало, с обидой, как плачут дети, которых разбудили раньше, чем они готовы были проснуться.

– Доброе утро, – сказала Лена и зевнула в сторону.

– Доброе, – ответила Ирина.

Лифт пришёл. Все зашли тесно: коляска у соседки, рюкзаки, пакеты, локти. Девочка продолжала всхлипывать и тёрла кулаком глаз. Петя смотрел на неё серьёзно, как на сложную задачу.

– Она чего? – шепнул он Алексею.

– Спать хочет, наверное.

– Я тоже хочу.

– Вечером поспишь.

– А сейчас?

– Сейчас школа.

Лифт дёрнулся на первом этаже. Двери открылись не сразу, как будто тоже не выспались.

На улице было сыро. Не холодно по-настоящему, а неприятно: ветер с мокрым воздухом лез в рукава, серое небо висело низко, машины шли по чёрной каше у обочины. У подъезда уже стояли две мамы с детьми, кто-то курил, кто-то спешил к машине, кто-то ругался по телефону.

Ирина взяла Петра за руку.

– Пошли, быстрее. Нам в школу и мне к восьми.

– Пока, – сказал Алексей.

– Пока, – ответила Ирина, уже разворачиваясь. Потом всё-таки посмотрела на него. – Не забудь, что я сказала.

– Не забуду.

Катя кивнула ему на ходу – коротко, без объятий, как будто стеснялась при всех. Петя обернулся, махнул свободной рукой:

– Вечером скажешь!

– Скажу, – сказал Алексей.

Он стоял у подъезда ещё несколько секунд, пока они переходили двор. Ирина – быстрым шагом, чуть наклонившись вперёд. Петя подпрыгивал на ходу, пытаясь попасть в её темп. Катя шла рядом, отдельно и вместе одновременно, с тем подростковым выражением лица, будто ей всё это не очень нужно, хотя на самом деле нужно больше всех.

Когда они скрылись за углом дома, Алексей выдохнул и пошёл к остановке.

Дорога до работы была знакома до автоматизма: тротуар мимо магазина, светофор, киоск с кофе, остановка, люди с одинаковыми лицами понедельника – хотя был не понедельник, а среда. Просто выражение то же. Кто-то смотрел в телефон, кто-то в пустоту, кто-то говорил в гарнитуру слишком бодрым голосом.

Алексей остановился у края тротуара, когда загорелся красный. Рядом стоял парень в строительной форме, молодой, с прыщами на щеках, и женщина лет шестидесяти с тележкой на колёсиках. На другой стороне дороги мигала вывеска аптеки.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Ирины:

Куртка Пете. И порошок. И позвони сантехнику.

Алексей посмотрел на экран, убрал телефон обратно. Кивнул сам себе.

Зелёный. Люди пошли.

Он тоже пошёл, но внутри вдруг осталось странное ощущение – не от сообщения, не от погоды, не от дороги. От паузы за столом. От вопроса, который Петя задал так, будто ответ должен быть простым и коротким, как «потому что» или «чтобы».

Алексей сунул руки в карманы куртки и ускорил шаг. На остановке уже подходил его автобус.

У дверей пришлось протискиваться боком. В салоне пахло мокрой тканью, дешёвым кофе и печкой. Он встал у окна, держась за холодный поручень. Стекло дрожало на кочках. За окном тянулись одинаковые дома, гаражи, заправка, шиномонтаж, потом снова дома.

На рекламном щите у дороги было написано что-то про новую жизнь, выгодные условия и правильный выбор.

Алексей посмотрел на это и отвёл взгляд.

Он не чувствовал ни злости, ни отчаяния. Ничего большого. Просто усталость, привычную, как фоновый шум. И ещё – маленькую, липкую мысль, которая никак не хотела уходить после детского вопроса.

Он поймал себя на том, что опять трёт большим пальцем указательный.

Автобус качнуло. Где-то сзади заплакал ребёнок – коротко, протестующе, потом затих.

Алексей посмотрел в мутное утреннее стекло, где его лицо отражалось поверх серого города, и подумал:

Я что, для этого родился?

Автобус поехал дальше.

ГЛАВА 2. РАБОТА

К девяти в офисе уже пахло разогретым пластиком, кофе из автомата и мокрыми куртками.

Алексей пришёл раньше большинства, как приходил почти всегда. Не из дисциплины и не из любви к работе – просто так было тише. В тишине ещё можно было сделать вид, что день не начался.

Он снял куртку, повесил на спинку стула, включил компьютер. Системный блок под столом загудел, монитор мигнул, на экране появился логотип компании, потом поле пароля. Алексей ввёл его, не глядя на клавиатуру. Пальцы помнили лучше головы.

Пока открывалась почта, он достал из ящика стола кружку, вытер дно салфеткой и налил кипяток из офисного чайника. Чай здесь был хуже, чем дома. Вода тоже. Но привычка к утреннему чаю переживала всё – даже это место.

Офис был обычный: длинная комната, серые столы, шкафы с папками, принтер у стены, кондиционер, который летом морозил, а зимой делал вид, что работает. У окна стоял фикус в пластиковом горшке. Его поливали все по очереди и потому он то пересыхал, то гнил.

В почте уже висело двадцать три письма.

Алексей открыл первое, потом второе, третье. Счета, акты, уточнения, пересланные цепочки с пометками «СРОЧНО», в которых срочность давно умерла по дороге. Он двигался по ним быстро, без лишних движений. Проверить сумму. Сверить дату. Исправить формулировку. Переслать. Отметить. Закрыть.

На четвёртом письме он заметил ошибку в отчёте – лишний ноль в строке по расходам. Не его ошибка. Опять прислали с пометкой «проверьте, пожалуйста». Алексей открыл файл, исправил, сохранил, отправил обратно.

Никто не заметит, подумал он. Даже не потому, что неблагодарные. Просто так устроено: если всё сошлось, значит, так и было.

В дверь офиса вошла Оля из соседнего отдела, стряхивая с зонта воду.

– Доброе, – сказала она, не особенно бодро.

– Доброе, – ответил Алексей.

– Ты как всегда первый. Мне кажется, ты тут ночуешь.

– Иногда думаю, что это было бы честнее.

Оля усмехнулась, поставила сумку, включила свой компьютер.

– Слышал? Нам, похоже, премию за декабрь всё-таки не дадут.

– У нас февраль, – сказал Алексей.

– Тем более. Уже можно было хотя бы соврать красиво.

Она села, начала печатать, через минуту снова заговорила – уже в экран:

– Я вчера сыну пообещала кроссовки. Нормально так пообещала. Уверенно. Как взрослая женщина с зарплатой. А потом открываю приложение банка – и всё, роман закончился.

Алексей кивнул. Он знал, что от него здесь обычно не ждут решения. Достаточно присутствия и пары слов.

– Может, к марту дадут, – сказал он.

– Спасибо, Алексей. Ты умеешь поддержать.

К половине десятого офис наполнился. Пришёл Вадим с неизменным запахом одеколона и мятной жвачки, шумно поздоровался со всеми сразу, сел и через две минуты начал ругаться на программу. Пришла Света с контейнером творога и видом человека, который уже поссорился с миром по дороге. Зазвонил стационарный телефон. Принтер зажевал бумагу. Кто-то засмеялся слишком громко над чем-то в телефоне. Кто-то начал кашлять.

Шум собирался постепенно, слоями, пока не превратился в привычный фон, из которого отдельные звуки уже не вынимались.

Алексей работал.

Около одиннадцати ему написали из кадров: Зайди к Сергею Петровичу, как освободишься.

Он посмотрел на сообщение чуть дольше, чем нужно. Потом закрыл окно и продолжил таблицу. Закончить строку. Сохранить. Отправить. Только после этого встал.

Кабинет Сергея Петровича был в конце коридора, за стеклянной дверью с матовой полосой. На двери висела табличка «Финансовый директор», хотя все всё равно называли его просто начальником.

– Можно? – спросил Алексей, постучав.

– Да, да, заходи, – сказал Сергей Петрович, не поднимая головы от телефона.

Он сидел за большим столом, где лежали распечатки, папка с документами и кружка с уже остывшим кофе. На стене за ним висел календарь с горным пейзажем. Горы были слишком синие, как на дешёвых обоях.

– Садись.

Алексей сел на стул напротив.

Сергей Петрович ещё секунду листал что-то в телефоне, потом положил его экраном вниз и вздохнул – с видом человека, которому сейчас придётся говорить неприятное, но он, конечно, не виноват.

– Смотри, какая ситуация, – начал он. – Ты сам всё понимаешь. Рынок просел. Клиенты платят плохо. Платёжная дисциплина… ну, ты видишь. Мы держимся, но тяжело.

Алексей молчал.

– Поэтому, – продолжил Сергей Петрович, – в этом месяце, скорее всего, будет задержка по зарплате. Небольшая. Может, на неделю. Может, меньше. Плюс по премиям – пока пауза.

Он сказал «пауза» так, будто речь о музыке, а не о деньгах.

– И ещё, – добавил он. – Надо всем сейчас… ну… войти в положение. Без лишней раскачки. Поддержать компанию в сложный период.

Алексей посмотрел на его руки. У Сергея Петровича были аккуратные ногти и дорогие часы. На запястье блеснул металл, когда он потянулся за кружкой.

– А что значит «поддержать»? – спросил Алексей.

– В смысле?

– В практическом. Что от нас требуется.

Сергей Петрович чуть нахмурился, но быстро вернул лицо в нейтрально-доброжелательное.

– Ну, работать в обычном режиме. Без паники. Без разговоров. Не раскачивать коллектив. Ты человек взрослый, адекватный, на тебя смотрят.

– Зарплата вовремя – это тоже обычный режим, – сказал Алексей.

Повисла короткая пауза.

Сергей Петрович откинулся на спинку кресла.

– Алексей, я сейчас не хочу спорить. Я тебя понимаю. Правда. Но есть объективная ситуация.

– У всех объективная ситуация, – сказал Алексей. – У людей кредиты, дети, аренда.

– У компании тоже обязательства.

– А у сотрудников, получается, не обязательства, а эмоции?

Сергей Петрович шумно выдохнул.

– Я не говорил такого.

– Но смысл такой.

– Смысл такой, что надо пережить период. Всё.

Он стал говорить жёстче. Не грубо – просто тем голосом, которым ставят точку и показывают, что разговор заканчивается.

Алексей почувствовал знакомое: слова есть, а веса у них нет. Он мог ещё что-то сказать. Про то, что “пережить период” всегда предлагают тем, у кого меньше выбор. Про то, что неделю без зарплаты начальник переживёт иначе. Про то, что “не раскачивать” обычно значит “молчать”. Всё это было верно. И всё это ничего бы не изменило.

Он потёр большим пальцем указательный.

– Я понял, – сказал он.

Сергей Петрович сразу смягчился, как будто именно этого и ждал.

– Вот и отлично. Я знал, что ты нормально воспримешь. И, пожалуйста, без вот этого… – он неопределённо покрутил рукой в воздухе, – без лишних разговоров в отделе. Люди нервные.

– Угу.

– Держимся.

Алексей встал.

– Да, и отчёт по поставщикам сегодня до конца дня нужен, – добавил Сергей Петрович, уже глядя в телефон. – Постарайся.

– Постараюсь.

В коридоре было прохладнее, чем в кабинете. Алексей дошёл до туалета, толкнул дверь, зашёл в пустое помещение. Белый кафель, зеркало, две раковины, бумажные полотенца в коробке. Лампа у дальней кабинки слегка мигала.

Он закрылся в кабинке и сел на крышку унитаза, не включая свет внутри. Просто чтобы на минуту не видеть экран, лица, таблицы, ничего.

За тонкой стенкой кто-то вошёл, помыл руки, вышел. Дверь хлопнула. Снова стало тихо.

Алексей опёрся локтями о колени и закрыл глаза.

Сначала он слышал обычное: вентиляцию, далёкий принтер, шаги в коридоре.

Потом – будто ниже этого, глубже – пришло что-то ещё.

Не звук. Скорее давление, собранное в гул.

Глухой. Ровный. Низкий.

Как если бы где-то далеко, под зданием, заработал огромный двигатель. Или как если бы через бетон и трубы шла вибрация от чего-то слишком большого, чтобы понять источник. Она не била по ушам – она шла через тело: в грудь, в зубы, в кости лица.

Алексей резко открыл глаза.

Тишина.

Просто туалет. Белый кафель. Мерцающая лампа снаружи. Вентиляция.

Он посидел неподвижно, прислушиваясь. Ничего.

Сердце билось быстрее, чем должно было после обычного разговора с начальником.

Алексей встал, нажал слив просто для звука, открыл кабинку и подошёл к раковине. В зеркале лицо было бледнее обычного. Он пустил воду, подставил руки. Вода была холодная, почти ледяная. Это помогло.

– Нормально, – сказал он себе тихо.

Сказал неуверенно и сразу понял это.

В дверь вошёл Вадим.

– О, ты тут, – сказал он. – Я думал, спрятался и уехал домой. После вызова к царю.

Алексей выключил воду.

– Пока нет.

Вадим встал к соседней раковине, посмотрел на него в зеркало.

– Что сказал?

– Зарплату задержат.

– А-а. Ну, классика. И что, “войдите в положение”?

Алексей посмотрел на него.

– Прямо так.

Вадим прыснул.

– У них там методичка одна на всех. Скоро скажут “мы семья”.

– Тогда точно пора бежать.

– Куда? – Вадим пожал плечами. – Везде одно и то же. Ладно, пошли, а то у меня ещё отчёт этот дурацкий.

Они вышли вместе. В коридоре Вадим ещё что-то говорил про клиента, который третий месяц “согласовывает оплату”, но Алексей слушал вполуха. Гул – или то, что он принял за гул, – всё ещё стоял где-то внутри памяти тела. Не в ушах. Ниже.

За столом он открыл файл по поставщикам. Цифры на экране сначала действительно поплыли – не буквально, а как бывает, когда долго смотришь в одну точку и мозг на секунду отказывается собирать знаки в смысл. Алексей моргнул, наклонился ближе, поправил очки.

Тридцать две строки. Даты. Суммы. Комментарии.

Работа была простая. Даже не простая – знакомая до автоматизма. Он начал с первой строки, сверил с выпиской, отметил расхождение, перешёл ко второй.

На шестой строке заметил неверный ИНН в карточке контрагента. Исправил.

На девятой – двойное списание, которое вчера не заметили. Поднял письмо, проверил, сделал пометку.

На двенадцатой – чужой комментарий “потом разберёмся”. Алексей удалил, написал нормальное пояснение.

Движения рук успокаивали. Не мысли – руки. Выделить, скопировать, сверить, сохранить. Мир снова становился хоть в чём-то управляемым.

– Алексей, – позвала Оля через стол. – У тебя есть номер сантехника вашего? Нормального. Мне мой второй раз переносит.

Он поднял голову не сразу.

– Есть, наверное. Посмотрю.

– Скинь потом, пожалуйста.

– Угу.

Слово вылетело автоматически, и Алексей почти сразу вспомнил утро, Ирину, «не “угу”, а запиши». Он открыл заметки в телефоне и добавил ещё одну строку: сантехник Оле.

Смешно, подумал он. Жизнь уменьшается до списков, чтобы не рассыпаться.

В обед они ели за столами. Так было нельзя по правилам, но всем было всё равно. Вадим шумно разворачивал контейнер с гречкой и котлетами, Света ела творог и читала новости, Оля рассказывала, как у сына в школе отменили одну олимпиаду и ввели другую, ещё более бессмысленную.

По телевизору в углу – такой же маленький, как дома на холодильнике, только закреплённый под потолком – снова шли новости. Карта, ведущий, графики, кадры. Где-то стреляли, где-то выступали, где-то обещали стабилизацию.