Полная версия
Она выпрямилась и поправила латную перчатку.
– Поэтому мы не будем ждать, пока он вернется со своей армией из слизи. Мы превратим этот дом в крепость.
– Крепость? – Петуния наконец подала голос. Она встала, отряхивая юбку, и в ее движениях появилась странная, истеричная решимость. – Это мой дом. Мой! Я столько лет держала его в идеальном порядке…
– Твой порядок закончился, – оборвала ее Жанна. – Теперь здесь будет хаос. Мой хаос.
Она подняла руку, и в ее ладони вспыхнул черный огонь.
– Эй, ты, – она кивнула Дадли.
Толстый мальчик вздрогнул, его щеки затряслись.
– Я?
– Ты. Тащи все, что горит. Дерево, бумагу, тряпки. Мы будем разжигать сигнальные костры.
– Сигнальные костры? – ужаснулся Вернон. – В гостиной?!
– Нет, идиот. На магическом уровне, – Жанна закатила глаза. – Мне нужно создать Территорию, которая перекроет след Ассасина. Иначе он вернется через час и дожрет вас.
Она повернулась к Гарри.
– А ты, Мастер… иди собери свои игрушки. Мы будем учить тебя выживать без палочки. Потому что если ты надеешься спрятаться за моей спиной – я тебя сама прикончу, чтобы не мешался под ногами.
Гарри посмотрел на нее. В золотых глазах Жанны Альтер не было ни капли тепла, ни намека на дружелюбие. Она была оружием, выкованным из ненависти. Но сейчас это оружие стояло между ним и бездной.
– Я не буду прятаться, – тихо сказал он.
Жанна хмыкнула. Уголок ее рта дернулся вверх в подобии улыбки – хищной, но уже не такой презрительной.
– Посмотрим. А теперь – за работу. Война началась.
Она взмахнула рукой, и люстра над их головами, до этого висевшая на одном проводе, вспыхнула ярким, неестественным синим пламенем, осветив руины их прежней жизни холодным светом битвы.
Синий свет от пылающей люстры заливал гостиную холодным, мертвенным сиянием. Жанна раздавала приказы ошеломленным Дурслям, словно генерал, занявший вражескую деревню. Вернон, багровея и пыхтя, потащил в коридор переломанные стулья. Петуния, подрагивая всем телом, собирала в мусорный пакет осколки своей любимой вазы, а Дадли, с выпученными глазами, тащил стопку старых газет.
Гарри попытался сделать шаг к лестнице, чтобы выполнить приказ Жанны и собрать свои вещи.
Его нога подкосилась.
Мир внезапно накренился. Боль в ребрах, которую Жанна «починила», никуда не делась – она просто изменила тональность, превратившись из острой в глубокую, тупую пульсацию, отдающуюся в каждом позвонке. Кровь отхлынула от лица, перед глазами поплыли черные мушки. Магическое истощение, помноженное на физический шок, наконец-то выставило счет.
Он начал заваливаться набок, прямо на усыпанный стеклом ковер.
Железная хватка сомкнулась на его предплечье за долю секунды до падения.
– Тц, – раздался над ухом раздраженный цокот языка. – Я же сказала, что ты бракованная батарейка.
Гарри повис на руке Жанны. Латная перчатка больно впивалась в плоть, но держала крепко, не давая упасть. Он тяжело дышал, чувствуя, как холодный пот заливает лоб.
– Я… я в порядке, – прохрипел он, пытаясь отстраниться, но тело его не слушалось.
– Заткнись и не трать кислород на ложь, – процедила она. – Твои магические цепи сжались до толщины волоса. Еще минута на ногах, и ты впадешь в кому. А мне нужен живой Мастер, а не овощ.
Жанна перекинула его руку через свое плечо, бронированное черным металлом. От доспехов исходил жар, как от остывающей печи, и пахло старой кровью. Одним слитным, неестественно сильным движением она оторвала его от пола и почти понесла к лестнице.
– Эй, вы, – бросила она Дурслям через плечо. – Если к моему возвращению этот мусор не будет сложен в центре гостиной, я сложу там вас.
Вернон что-то протестующе булькнул, но Жанна уже тащила Гарри наверх.
Ступени казались бесконечными. Гарри полувисел на ней, перебирая ногами чисто машинально. Он чувствовал жесткость ее наплечника и мягкость волос, когда она поворачивала голову. Контраст между чудовищной силой Слуги и хрупкостью девушки, которой она казалась, сбивал с толку.
Они ввалились в его спальню. Комната все еще хранила в себе удушливый запах водорослей и гнили – наследие Жиля де Ре. Окно, заляпанное снаружи какой-то слизью, пропускало лишь тусклый желтый свет уличного фонаря.
Жанна без церемоний сбросила Гарри на кровать. Пружины скрипнули.
– Лежи, – приказала она.
Она подошла к окну и с размаху ударила по стеклу закованным в латы кулаком. Стекло не разбилось, но покрылось паутиной трещин. Жанна выдохнула струйку черного дыма прямо на трещины. Слизь снаружи мгновенно высохла и осыпалась серым пеплом, впустив в комнату свежий ночной воздух.
Гарри лежал на спине, глядя на потолок. Дышать было больно, но не так сильно, как внизу.
– Спасибо, – тихо сказал он.
Жанна резко обернулась. Золотые глаза в полумраке светились, как у кошки.
– Я запретила тебе благодарить меня, – ее голос был тихим, но угрожающим. – Я не рыцарь в сияющих доспехах. Я вытащила тебя наверх только потому, что если ты сдохнешь на лестнице, мне придется спотыкаться о твой труп.
Она подошла к кровати и посмотрела на него сверху вниз. В ее взгляде не было презрения. Скорее, холодный расчет патологоанатома.
– Твое тело не привыкло к мане Слуг. То исцеление, которое я применила – это грубая сила. Твои ткани срослись, но нервы все еще помнят разрыв. Тебе нужен сон. Обычный, магловский сон. Часа два, не больше.
Гарри покачал головой.
– Я не могу спать. Тот монстр… Жиль. Он может вернуться. Дурсли внизу одни, они ничего не смогут сделать. И… – он сглотнул вязкую слюну, – у меня нет палочки. Я беззащитен.
Жанна хмыкнула и вдруг наклонилась. Ее лицо оказалось в нескольких дюймах от его лица.
– Слушай меня, мальчик со шрамом, – прошептала она, и каждое слово падало, как капля раскаленного воска. – Пока я здесь, никто в этом доме не умрет без моего разрешения. Жиль де Ре – трус, когда дело доходит до прямых столкновений со мной. Он будет зализывать раны и плести паутину. У нас есть время.
Она выпрямилась и вдруг начала расстегивать ремни на своем черном доспехе. Раздался лязг металла – тяжелые наручи со стуком упали на пол, оставив вмятины в дешевом паркете. За ними последовали наплечники. Под слоями брони оказалась простая черная рубашка, плотно облегающая ее хрупкую, но жилистую фигуру.
Гарри попытался отвести взгляд, чувствуя неуместность ситуации, но усталость пригвоздила его к матрасу.
Жанна не обращала на него внимания. Она сняла перчатки, бросив их на письменный стол, и устало потерла запястья. На ее бледной коже виднелись красные следы от ремешков, словно она носила этот доспех столетиями, не снимая.
– Чего отворачиваешься, девственник? – хмыкнула она, заметив его смущение. – Думаешь, мне есть дело до твоих магловских приличий? Я сгорела заживо на площади, на глазах у тысяч зевак. Поверь, стеснение – это роскошь, которая сгорает первой.
Она подошла к кровати и бесцеремонно сгребла одеяло, сбросив его на пол. Гарри вздрогнул.
– Твоя кровь на простынях. И слизь того ублюдка, – констатировала она, поморщив нос. Взмахнув рукой, она выпустила короткую вспышку багрового пламени. Пятна зашипели и испарились, оставив после себя запах озона и стерильной чистоты. – Ложись.
Гарри повиновался, чувствуя себя невероятно глупо и беспомощно. Он лег на спину, стараясь не тревожить ноющие ребра. Метка на правой руке тихо пульсировала, напоминая о связи между ними – связи, которая теперь казалась единственным якорем в сошедшем с ума мире.
Жанна не ушла. Она пододвинула единственный стул к кровати, развернула его спинкой вперед и села, положив подбородок на скрещенные руки. Золотые глаза не мигая смотрели на него.
– Зачем ты осталась здесь? – тихо спросил Гарри, нарушая гнетущую тишину. – Внизу… Дурсли. Они же могут сделать какую-нибудь глупость. Вернон может попытаться сбежать или…
– Пусть бежит, – перебила она с абсолютным равнодушием. – За пределы Территории, которую я сейчас формирую, он не уйдет. А если и уйдет – мне плевать. Они не мои Мастера. Они просто куски мяса, путающиеся под ногами.
Она прищурилась, изучая его лицо.
– А вот ты… ты проблема. Твоя магическая цепь – это катастрофа. Я чувствую в тебе… затор. Словно огромный резервуар энергии запечатан чем-то гнилым и старым. И этот шрам на твоем лбу.
Гарри рефлекторно потянулся ко лбу, но остановил руку на полпути. Шрам больше не пульсировал от присутствия Волдеморта. Он ощущался как ледяная пустота.
– Когда тот монстр… Жиль… коснулся меня, – начал Гарри, подбирая слова, – он сказал что-то про «Грязь». И про «осколок чужой душонки». Он говорил, что во мне что-то есть.
Жанна замерла. Ее глаза сузились, превратившись в узкие щелочки. В комнате резко похолодало.
– Грязь, – повторила она шепотом, и в этом слове было столько ненависти, что Гарри стало страшно. – Черная Грязь Грааля. Абсолютное проклятие. И ты говоришь, что он почувствовал ее… в тебе?
Она вскочила со стула с грацией разъяренной кошки. В одно мгновение она оказалась над ним, прижав колено к краю кровати. Ее холодные пальцы, лишенные латной перчатки, схватили его за подбородок, заставляя смотреть ей прямо в глаза.
– Слушай меня очень внимательно, щенок, – прошипела она, и ее дыхание обожгло его лицо. – Черная Грязь – это концентрированное зло всего человечества. Если она внутри тебя, ты должен был давно сойти с ума. Превратиться в безмозглого монстра, жаждущего разрушения. Почему ты еще в своем уме? Что за «осколок» сдерживает ее?
Гарри сглотнул, чувствуя, как ее ногти впиваются в его кожу.
– Я не знаю, – честно ответил он, голос его дрожал. – Я просто Гарри. У меня в голове нет никаких осколков. Только… иногда мне снятся кошмары. О зеленом свете. О человеке, который убил моих родителей. Его зовут Волдеморт. Дамблдор говорил, что между нами есть связь… из-за шрама.
Жанна несколько секунд смотрела в его глаза, словно пытаясь прожечь дыру в его сознании и найти ответы самостоятельно. Затем она резко разжала пальцы и отстранилась.
– Связь, – презрительно фыркнула она, отходя к окну. – Магловские сказки. Вы, современные маги, понятия не имеете, с какими силами играете. Если в тебе действительно запечатана часть души другого мага… это объясняет, почему Грязь не поглотила тебя целиком. Она жрет его, а не тебя. Пока что.
Она прислонилась лбом к холодному стеклу, глядя на пустую Тисовую улицу.
– Спи, Мастер, – бросила она через плечо, и в ее голосе впервые прозвучали нотки не то усталости, не то странного фатализма. – Два часа. Я буду здесь. Если Грязь попробует вырваться, пока ты спишь… я просто сожгу твою голову вместе с ней.
Это прозвучало не как угроза. Это прозвучало как обещание милосердия.
Гарри закрыл глаза. Вопреки здравому смыслу, вопреки боли и страху, присутствие этого демонического создания рядом действовало успокаивающе. Она не была доброй. Она была чудовищем. Но это было его чудовище.
Усталость накатила тяжелой, темной волной, унося его в беспокойный, лишенный сновидений сон.
Жанна Альтер стояла у окна, вслушиваясь в неровное дыхание спящего подростка.
Она лгала ему. И лгала себе.
Ей не было плевать. Когда она увидела его, истекающего кровью на полу среди осколков, защищающего тех самых людей, которые желали ему смерти, внутри нее что-то шевельнулось. Нечто давно забытое, похороненное под пеплом костра в Руане.
Глупая, наивная жертвенность. Точно такая же, какая была у нее. У той, другой Жанны, которую она ненавидела больше всего на свете.
Жанна Альтер подняла руку и посмотрела на свои тонкие пальцы. Они все еще дрожали от напряжения. Исцеление, которое она применила к Гарри, потребовало колоссального количества маны, которой у нее почти не было. Она рисковала собственным существованием ради этого бракованного Мастера. Зачем?
«Потому что он – мой билет в этот мир», – злобно подумала она, сжимая кулак. – «Только и всего».
Но когда Гарри тихо застонал во сне и свернулся в клубок, Жанна молча подошла к кровати. Она подняла с пола сброшенное одеяло и, стараясь не шуметь, набросила его на вздрагивающие плечи подростка.
Затем она вернулась на стул, положила подбородок на скрещенные руки и уставилась в темноту, готовая убить любого, кто посмеет переступить порог этой комнаты.
Глава 3. Девушка, пахнущая пеплом и луной
Гарри не знал, сколько он спал. Час? Вечность?
Его разбудил не звук. Тисовая улица за окном была мертва – Жанна сдержала слово, ее Территория поглотила любые шумы внешнего мира. Его разбудило ощущение взгляда. Тяжелого, пристального, почти физически ощутимого давления на кожу.
Он медленно, стараясь не менять ритм дыхания, приоткрыл один глаз.
Комната тонула в чернильной темноте, разбавленной лишь серебряным лучом луны, пробивавшимся сквозь очищенное от слизи стекло. И в этом луче, как в прожекторе, сидела она.
Жанна д’Арк Альтер.
Она больше не сидела на стуле. Она перебралась на край его кровати, поджав одну ногу под себя, совершенно по-домашнему, игнорируя тот факт, что находится в постели с парнем, которого знает меньше трех часов.
Доспехи исчезли окончательно. На ней была только та самая черная рубашка, верхние пуговицы которой были расстегнуты, открывая бледную, почти прозрачную кожу ключиц. Рукава были закатаны до локтей, обнажая тонкие, изящные запястья, на которых не было ни шрамов, ни мозолей от меча – только идеальная, фарфоровая гладкость.
Гарри замер, боясь пошевелиться.
Она не видела, что он проснулся. Она смотрела на его лицо, изучая его с жадностью ученого, нашедшего неизвестный вид, и с тоской человека, нашедшего что-то давно утраченное.
В лунном свете ее лицо казалось… невозможным.
Куда делась та фурия, что час назад обещала сжечь мир? Где тот оскал безумца, от которого стыла кровь?
Перед ним сидела девушка. Просто девятнадцатилетняя девушка.
Ее пепельно-белые волосы, освобожденные от шлема и магии, мягкими волнами падали на плечи, серебрясь в лунном свете. Одна прядь упала ей на лицо, и она сдула ее раздраженным, почти детским жестом, надув губы.
Ее ресницы – длинные, густые, угольно-черные – отбрасывали тени на высокие скулы. Глаза, эти пугающие янтарные озера, сейчас не горели огнем ненависти. Они были темными, глубокими, похожими на старое золото или гречишный мед. В них читалась усталость – такая древняя, что Гарри захотелось завыть.
Она медленно протянула руку.
Гарри напрягся, ожидая удара, захвата или очередной проверки пульса. Но ее пальцы – прохладные, пахнущие металлом и (внезапно) лавандовым мылом Петунии – лишь невесомо коснулись его лба.
Она провела большим пальцем по шраму-молнии.
– Больно? – прошептала она.
Вопрос был задан не ему. Она спрашивала пустоту. Или саму себя.
– Мне тоже было больно, – продолжила она едва слышно, и ее голос был чистым, звонким, лишенным той хрипотцы и скрежета, которыми она защищалась днем. – Когда огонь лижет пятки… ты сначала молишься. Потом кричишь. А потом… потом ты просто хочешь, чтобы все закончилось.
Ее палец скользнул со лба на щеку Гарри, очерчивая скулу. Это прикосновение было интимнее, чем любой поцелуй.
– Ты такой же, – прошептала она, и на ее лице появилась слабая, грустная полуулыбка, от которой у Гарри перехватило дыхание. – Сломанный сосуд. Маленький мученик, которого все бросили.
Гарри увидел, как в ее глазах блеснула влага. Не слезы – Жанна Альтер, воплощение ненависти, не умела плакать. Это было что-то другое. Расплавленная боль, которая искала выход.
Она вдруг наклонилась ниже. Ее лицо оказалось так близко, что он почувствовал тепло ее кожи. Она пахла не серой и гарью, как раньше. Она пахла дождем, озоном и чем-то неуловимо сладким – может быть, тем самым яблоком, которое она украла бы, если бы была обычной девушкой.
Она уткнулась носом в изгиб его шеи и плеча, шумно втянув воздух.
– Теплый, – выдохнула она, и ее горячее дыхание обожгло кожу Гарри, посылая мурашки вдоль позвоночника. – Живой.
Она не отстранилась. Наоборот, она подалась вперед, и ее тело, мягкое и податливое под тонкой тканью рубашки, навалилось на него. Она положила голову ему на плечо, устроившись поудобнее, словно он был единственной надежной опорой в этом рушащемся мире. Ее нога, перекинутая через его бедро, прижала его к матрасу.
Это было собственнически. Так дракон ложится на свое золото. Так выживший в кораблекрушении цепляется за обломок мачты.
Гарри лежал, боясь дышать. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, она должна была чувствовать каждый удар своей щекой.
В этот момент он увидел ее настоящую. Не Ведьму. Не Мстителя. А одинокую, преданную душу, которая так долго горела в собственном аду, что простое человеческое тепло казалось ей наркотиком.
– Не смей умирать, Гарри, – пробормотала она ему в ключицу, и ее голос начал затихать, проваливаясь в дремоту. – Потому что если ты умрешь… мне снова станет холодно.
Ее рука, лежащая на его груди, сжалась в кулак, комкая его футболку.
Гарри медленно, преодолевая страх и неуверенность, поднял свою руку. Его пальцы зависли в миллиметре от ее пепельных волос. Он не знал, можно ли. Не знал, не сожжет ли она его за эту дерзость.
Но она не шевелилась. Она просто дышала – глубоко и ровно, доверяя ему свой сон.
И Гарри опустил ладонь ей на голову. Волосы оказались мягкими, как шелк.
Жанна не проснулась. Она лишь тихо, едва слышно выдохнула и прижалась к нему еще теснее, словно кот, которого наконец-то пустили в дом с мороза.
Гарри лежал в темноте, глядя на лунный свет, играющий на потолке, и слушал дыхание самой опасной сущности в мире, которая спала в его объятиях. И впервые за эту бесконечную, кровавую ночь он понял одну простую истину.
Они справятся.
Потому что у них нет другого выбора.
Он снова провалился в сон, но на этот раз без кошмаров. Ему снилось поле. Не поле битвы, а простое поле пшеницы под голубым небом Франции, где ветер шелестел в колосьях, а где-то вдалеке звенел смех девушки, которая еще не знала вкуса пепла.
***
Гарри проснулся от холода.
Рядом никого не было. Место на кровати, где еще недавно лежала Жанна, остыло, но подушка все еще хранила вмятину от ее головы и едва уловимый запах озона и лаванды.
Он сел, поморщившись от тупой боли в ребрах. Часы на тумбочке показывали 3:45. Самый темный час перед рассветом. Час, когда мир кажется особенно хрупким.
Окно было распахнуто настежь. Шторы лениво колыхались от ночного бриза, впуская в комнату запах сырости и… дыма?
Гарри встал, пошатываясь, и подошел к окну. Он выглянул наружу, ожидая увидеть пустую улицу или очередной кошмар Жиля де Ре.
Но увидел он только крышу веранды внизу.
А на самом коньке основной крыши, на фоне огромной, неестественно яркой луны, сидел силуэт.
Жанна д’Арк Альтер.
Она снова была в доспехах. Черный металл поглощал свет, делая ее похожей на провал в пространстве, вырезанный ножницами из ночного неба. Ее плащ, огромный и изодранный по краям, развевался на ветру, как крылья гигантской летучей мыши.
Она сидела, свесив одну ногу в латном сапоге вниз, а другую подтянув к груди. Рядом с ней, воткнутый древком прямо в черепицу, стоял ее флаг. Ткань лениво хлопала на ветру, и каждый хлопок звучал как выстрел.
Гарри, стараясь не шуметь, перелез через подоконник. Шифер был холодным и скользким от росы. Он осторожно, на четвереньках, пополз вверх по скату, молясь, чтобы не сорваться и не разбудить Дурслей (если они вообще спали после всего пережитого).
Жанна не обернулась. Она знала, что он здесь, еще до того, как его нога коснулась крыши.
– Ты крадешься, как слон в посудной лавке, – ее голос был спокойным, но в нем слышалась сталь. Она не смотрела на него. Она смотрела на горизонт, где огни Лондона сливались с чернотой неба.
Гарри добрался до конька и сел рядом, стараясь держаться на почтительном расстоянии от ее флага, который все еще слабо дымился.
– Я думал, ты спишь, – сказал он.
– Слуги не спят, – солгала она, не моргнув и глазом. – Мы дремлем. Копим силы. Сон – это для смертных. Для тех, кто может позволить себе роскошь быть беззащитным.
В ее руке что-то блеснуло.
Это было яблоко. Обычное зеленое яблоко «Гренни Смит» из вазы Петунии. Яркое, сочное пятно жизни на фоне ее мертвого, черного доспеха.
Жанна поднесла фрукт к губам.
ХРУМ.
Звук был таким громким и сочным, что Гарри вздрогнул.
Она откусила огромный кусок, пережевывая его с какой-то яростной задумчивостью. Сок потек по ее подбородку, сверкая в лунном свете, как жидкое серебро. Она не вытерла его. Она слизнула каплю длинным, острым языком, и это движение было одновременно звериным и пугающе чувственным.
– Кислое, – констатировала она, глядя на надкушенный плод. – Как и все в этом мире.
Она повернула голову к Гарри. Ее глаза в темноте светились золотом, но теперь это был холодный, оценивающий свет.
– Знаешь, Мастер, – она покрутила яблоко в пальцах, закованных в сталь. – Когда меня вели на костер… я хотела пить. Просто воды. Но мне дали уксус. Смешно, правда? Святая дева, спасительница Франции, умирает от жажды, а ей в лицо плюют кислотой.
Она снова откусила от яблока, на этот раз агрессивнее, словно наказывая фрукт за его вкус.
– С тех пор я ненавижу сладкое, – прожевала она. – Сладость – это ложь. Это притворство. А вот кислота… горечь… это честно. Это вкус жизни. Вкус предательства.
Она протянула руку с яблоком к Гарри.
– Хочешь?
Гарри посмотрел на фрукт. На нем остались следы ее зубов – неровные, хищные.
– Нет, спасибо, – тихо сказал он. – Я не голоден.
Жанна хмыкнула и убрала руку.
– Слабак, – беззлобно бросила она. – Ты боишься даже вкуса. Боишься, что он обожжет твой нежный язык.
Она доела яблоко в три укуса, вместе с сердцевиной и косточками. Огрызок она просто швырнула вниз, в темноту сада. Раздался глухой стук о землю.
– Мир – это яблоко, Гарри, – сказала она вдруг, глядя на звезды. – Гнилое, червивое яблоко. И единственное, что с ним можно сделать – это сжечь его дотла, чтобы на пепле выросло что-то новое.
– Или попытаться вылечить, – возразил Гарри.
Жанна резко повернулась к нему. Ее лицо исказилось.
– Лечить? – она рассмеялась, и этот смех был полон горечи. – Кого ты собрался лечить? Этих людей? Твоих родственников, которые запирали тебя в чулане? Волшебников, которые бросили тебя на растерзание маньяку?
Она схватила его за воротник футболки и притянула к себе. Металл ее нагрудника холодил кожу Гарри через тонкую ткань.
– Нет лекарства от человеческой природы, Мастер. Есть только огонь. И я – этот огонь.
Гарри смотрел ей в глаза, не отводя взгляда. Он видел в них не только ярость. Он видел страх. Страх того, что она права. И страх того, что она может ошибаться.
– Может быть, – тихо сказал он. – Но пока ты не сожгла все… ты можешь хотя бы не сжигать меня?
Жанна замерла. Ее хватка на его воротнике ослабла.
– Тебя? – переспросила она шепотом. – Тебя я оставлю на десерт. Ты будешь гореть последним.
Она оттолкнула его, но не грубо.
– Иди спать, идиот, – буркнула она, отворачиваясь и снова утыкаясь взглядом в горизонт. – Твоя смена еще не началась.
Гарри посидел еще минуту, глядя на ее прямую спину, закованную в черную сталь. Затем он молча поднялся и пополз обратно к окну.
Уже в комнате, перед тем как закрыть створку, он услышал тихий шепот, донесшийся с крыши.
– Дурацкий мир… дурацкие яблоки.
И звук, похожий на всхлип, который тут же потонул в шуме ветра.
На горизонте занимался рассвет. Небо окрашивалось в цвет разбавленной крови. Первый день войны подходил к концу, уступая место второму.
И этот день обещал быть еще хуже.
***
Гарри снова провалился в сон, но на этот раз это не было поле пшеницы.
Ему снилась темнота, но не та вязкая жуть Жиля де Ре, а бархатная, дорогая тьма элитного ресторана. Пахло не гнилью, а старым вином, жареным мясом и тяжелым парфюмом. Гарри сидел за столом, укрытым накрахмаленной скатертью, а напротив него сидела она.
На ней не было доспехов. Никакой стали, никакой копоти. Черное вечернее платье с открытыми плечами облегало её фигуру, как вторая кожа, подчеркивая пугающую, мертвенную белизну плеч. Её пепельные волосы были уложены в элегантную прическу, а в янтарных глазах вместо пожаров Руана отражался свет свечей.
– Ты ведь этого хотел, Мастер? – её голос во сне вибрировал, как струна виолончели. – Хотел коснуться сердца ведьмы? Пригласить меня в ресторан? Ты думаешь, еда может заглушить вкус пепла?
В этом сне Гарри чувствовал себя не подростком, а кем-то… достойным. Он протянул руку, и его пальцы коснулись её ладони. Кожа была горячей, почти обжигающей, и в этом тепле было что-то настолько правильное, что его сердце готово было пробить грудную клетку.
