Что такое бог?

– Я не собираюсь лезть в ваши дела, господин Лун, – поторопилась добавить Мирела, заметив перемену в его настроении. – Просто я волнуюсь… Что вы сделаете, если она вернётся?

Этот вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом. Лун не ответил на него. Он лишь медленно пожал плечами, глядя куда-то сквозь стены своего замка, и в этом жесте было столько же неопределённости, сколько и скрытой угрозы для тех, кто посмеет вновь нарушить его покой. Желая как-то сгладить повисшую тяжесть и переключить разговор в более нейтральное русло, Мирела, наконец, решилась задать вопрос, который мучил её с момента появления здесь.

– Я не хочу показаться невеждой или оскорбить вас, господин Лун, – начала она, тщательно подбирая слова, её взгляд скользил по столу. – Но могу я узнать… кто вы?

Лун не ожидал такого вопроса. Он усмехнулся, осознав, что, несмотря на всю их физическую близость и откровенные разговоры, она до сих пор не имела представления о его сущности. Он отпил чай и встретился с девушкой взглядом.

– Дракон, – произнёс он с довольной улыбкой, словно преподнося дорогой подарок.

Девушке понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное. Она моргнула, пытаясь уложить это слово в своей голове.

– Какой дракон? – было видно, как она мысленно пытается сопоставить масштабы происходящего. – Я знаю только…

Её взгляд скользнул по мужчине, анализируя его внешность, эту обитель, стражей-обезьян и недавние события. И в момент осознания её глаза прояснились.

– Неужели… Тот самый… – она словно не хотела произносить это вслух, не веря собственным глазам и логике.

Хоть его дворец и не был похож на традиционную архитектуру Азии, стражники были обезьянами-воинами, и весь его внешний вид говорил об имперских амбициях: его манерная поза, острые уголки янтарных глаз, имя, которое он назвал – всё говорило о том, что перед ней сидит тот самый, известный каждому на земле, дракон. Девушка застыла, поражённая масштабом собственного везения и дерзости. И тут по залу вновь раздался тихий, довольный смешок Луна. Он явно наслаждался её реакцией.

– Что? – усмехнулся он. – Разочарована?

– Просто я вас по-другому представляла… – размышляла Мирела, приходя в себя. – В более… азиатском стиле: в кимоно и в этой шапке с бусинками.

Лун рассмеялся громче. Он поставил чашку и покачал головой.

– Кимоно – это японская одежда, Мирела, – поправил он её мягко. – А шапка, о которой ты говоришь, называется мяньцянь. И да, её носили императоры.

Он подался вперёд, его тон стал более информативным.

– Пусть я и родился, в некотором смысле, на территории современного Китая, но, как божество, я гораздо старше этих границ. Меня сформировали несколько не связанных друг с другом цивилизаций. У меня много имён и много образов в разных религиях. Я – бог рассвета, тепла, огня и возрождения.

Он говорил о себе, как о воплощении универсальных сил, которые люди разных культур лишь называли по-разному. Мирела слушала его, затаив дыхание, понимая, что её путешествие в поисках тишины привело её к существу, которое было старше самой истории человечества. Девушка сидела, затаив дыхание. Слова Луна о множестве имён и образов эхом отдавались в её голове. Она примерно представляла себе, о чём он говорит, – века жизни среди людей научили её разбираться в мировых культурах. Но услышать это от самого божества, из первых уст, было не сравнимо ни с одной книгой. Хотелось верить ему беспрекословно, жадно вбирая в себя каждое слово истины о мире, который, как ей казалось, давно ушёл.

– Но как это? – воодушевилась она. Её глаза горели неподдельным энтузиазмом. Она искренне расспрашивала его о прошлом, позабыв обо всех условностях и страхе. – Как все эти имена стали принадлежать вам? Как вы вообще стали драконом?

Лун улыбался. Ему было весело наблюдать за её метаморфозой – из зашуганной, голодной беглянки она превратилась в любопытную, дерзкую собеседницу.

– Что значит «стал»? – он негромко рассмеялся, и в этом смехе послышался рокот грома, доносящийся из очень далёкого прошлого. – Я родился драконом. В те времена мир был ещё сырым, неоформленным. Я не помню своих родителей, за всю свою жизнь я видел лишь нескольких себе подобных, и мы предпочитали не пересекаться. Но я отлично помню своё знакомство с человеческим родом.

Он откинулся на спинку кресла, и взгляд его золотых глаз затуманился, уходя в те времена, когда на земле ещё не было ни империй, ни письменности.

– В те времена мир был полон запаха мокрой глины и дыма от костров, которые люди жгли в своих круглых землянках. Они не были похожи на нынешних – шумных и суетливых. Те люди были тихими, как совы, и терпеливыми, как корни проса, которое они сажали в жёлтую лёссовую землю. Тогда я ещё не был для них богом, скорее соседом. Я помню, как лежал в зарослях тростника у реки, свернувшись кольцом, и наблюдал, как они строят свои жилища. Они копали ямы, обмазывали стены серой грязью и крыли их соломой. Пальцы их всегда были в земле, а на шеях качались грубые подвески из камня, который они называли «ю» – нефрит. Моя дружба с ними началась с засухи. Помню, как земля треснула, превратившись в чешую мёртвого зверя. Небо стало белым от жары, а посевы в долине просто сгорели, и люди стали постепенно умирать. Сначала старики, потом дети. Их быт, прежде наполненный криками и суетой, превратился в безмолвное ожидание конца. И вот тогда они решились.

Лун подался вперёд, и свет свечей подчеркнул его острые скулы.

– Группа людей под руководством женщины – жрецы в шкурах зверей, увешанные костяными амулетами – пришли к моему логову. Они принесли мне подношения: лучшие куски вяленого мяса, которые у них остались, чаши с зёрнами и грубые фигурки, вылепленные из глины. Я не понимал ни единого их слова, но я видел их иссохшие губы и глаза, полные отчаянной надежды. Женщина подошла ко мне почти вплотную, встала на колени и положила на плоский камень маленькую фигурку, выточенную из нефрита. Маленький, свёрнутый в кольцо змей с мордой кабана. В тот миг я почувствовал их хрупкость, вкус их жизни – короткой, как вспышка молнии, но горячей, как их очаги.

– Мне было скучно, – признался он с лёгкой усмешкой. – Но в то же время любопытно: что будет, если я вмешаюсь? Я пикировал сквозь тучи, разрывая их своей массой, гнал в сторону тех земель. Но понимаешь… я был слишком быстрым для человеческого взора.

Он сделал плавный жест рукой, имитируя полёт.

– Когда я падал с небес в ослепительном сиянии солнца, люди внизу зажмуривались от ужаса и восторга. Свет слепил их, и они видели лишь длинное, извивающееся тело, мелькающее между молний. Они не успевали заметить взмахов крыльев, им казалось, что я просто шагаю по воздуху, опираясь на сами облака. Так в их свитках и на стенах храмов я в будущем запечатлелся бескрылым змеем. Я сделал это от скуки, но для них это стало чудом. Когда упал первый дождь, я увидел их танец. Они не прятались в хижинах, а стояли под ливнем, задрав головы и крича «Лун».

Мирела слушала, боясь шелохнуться. Мужчина наклонился чуть ближе, и его голос стал ниже.

– Я больше не контактировал с той деревней напрямую. Я всё же был зверем, а они… они тогда были для меня лишь едой. А водить дружбу с обедом было глупостью. Мои путешествия начались, когда климат стал меняться, и старые охотничьи угодья в долине Янцзы опустели. Я летел на запад, ведомый голодом и инстинктом, пересекая горы, которые люди позже назовут Куньлунь.

Он сделал глоток остывающего чая и продолжил, чеканя слова:

– В Месопотамии, у шумеров, уже были свои легенды о чудовищах. Когда я спускался к их зиккуратам, они в ужасе кричали: «Тиамат!» или «Мушхушшу!». Они приписали мне имена своих древних кошмаров, потому что человеческий мозг всегда ищет знакомое в неизвестном. Так их молитвы, адресованные этим именам, начали течь ко мне. Я принял их страх и их дары, и постепенно в их глазах я стал тем самым «Мушхушшу» – яростным змеем с лапами льва и орла. Они боялись меня, и в какой-то момент даже начали кормить, надеясь задобрить. Молитва – это не просто слова, это направленный поток ментальной энергии. Когда тысячи людей одновременно направляют на тебя свой ужас и надежду, это меняет твою суть. Я чувствовал, как их вера втекает в мои жилы, подобно крови, делая меня плотнее, сильнее, мудрее.

Он усмехнулся, вспоминая образы, которые примерял.

– В Древнем Египте история повторилась. Они уже тысячи лет дрожали перед Апопом, великим змеем, жаждущим проглотить солнце. Когда моя тень накрыла пески Сахары, жрецы вскричали, что извечный враг вернулся. Но я не хотел разрушать их мир – я хотел его внимания. Я был для них то карающим Апопом, то защитным змеем Мехеном, обвивающим ладью Ра. Молитвы обеих сторон питали меня. Именно тогда я понял секрет божественного бытия: неважно, как тебя называют, важно, кто получает энергию этого зова. И чем больше они молились, тем больше «человеческого» просачивалось в мой звериный разум. Это было похоже на медленное заражение. С каждым подношением, с каждым принесённым в жертву быком я всё яснее понимал их язык, их мотивы, их страдания.

Лун встал и прошёлся по комнате, его движения были текучими, как у змеи.

– Века сменяли друг друга. Я перелетал океаны, менял климатические зоны. В Индии я нашёл приют в глубоких пещерах, где меня почитали как величайшего из Нагов – хранителя подземных вод и тайной мудрости. В греческих полисах меня называли Пифоном, и я позволял им верить, что храню их оракулы, собирал эти имена, как драгоценные камни. Я даже достиг холодных земель Скандинавии. Викинги вырезали мою голову на своих драккарах, называя меня Нидхёггом. Каждое новое имя добавляло мне новую грань характера и возможностей.

Лун обернулся к Миреле, и его человеческое лицо на миг показалось лишь хрупким фасадом, за которым скрывались тысячи прожитых жизней.

– Моих сородичей ждала иная участь. Они прятались в пещерах, ненавидя людей, и в конце концов вымерли, не сумев приспособиться к миру, где вера стала главной силой, пока я впитывал кожей людские идеалы, контактировал с ними, слушал их, подстраивался под их мифы. Я подпитывал их веру, становясь тем самым «реальным» драконом, о котором они шептались у костров. Я выжил, потому что превратил их фантазии в свою плоть.

Он остановился у зеркала, рассматривая своё лицо.

– Человеческий облик пришёл последним. Это была высшая точка моей эволюции, как божества. Когда молитв стало так много, что мой звериный облик перестал вмещать в себя все их смыслы, я обрёл человеческую душу – сложную, противоречивую, способную на любовь, иронию и… милосердие. Облик человека стал моей изощрённой маскировкой. Стало удобнее сидеть на троне, удобнее пить чай и вести беседы с маленькими вампиршами.

Лун обернулся к Миреле, и его глаза на миг вспыхнули первобытным золотом.

– Эта обитель – мой личный архив. Здесь время замерло, но внутри живут осколки всех тех цивилизаций, что кормили и формировали меня веками. Я выжил, потому что стал тем, кем они хотели меня видеть. Облик человека не стал моей тюрьмой, он стал моим самым совершенным инструментом. Когда молитвы миллионов начали менять мою суть, я понял: чтобы вера не угасла, бог должен быть понятным. Зверь на вершине горы вызывает лишь ужас, но божество в человеческом обличье может наставлять, обучать и вести за собой.

Мирела молчала, осознавая, что перед ней не просто дракон, а квинтэссенция всей человеческой истории.

– Я использовал этот облик, чтобы вливаться в их жизнь, был тем невидимым советником, чьё слово направляло волю императоров. Я создавал школы, поддерживал философов и художников – я растил тех, кто будет воспевать мой образ в веках. Каждое нарисованное полотно, каждое вырезанное кольцо в мою честь подпитывало мою ментальную мощь сильнее, чем тысячи принесённых в жертву животных.

Он сделал паузу и вновь сел в кресло.

– Но я никогда не забывал, кто я есть. Мой истинный облик – это фундамент, на котором держится вся эта роскошь. Даже сейчас, когда мир пропитан цифрами и холодным расчётом, я не позволяю им забыть о себе. Иногда, когда тучи над океаном сгущаются слишком плотно, или в горах Тибета начинается небывалый буран, я сбрасываю эту тесную кожу.

Он сделал глубокий вдох, и его плечи словно раздались вширь.

– Иногда я выхожу в их мир в своём истинном величии. Пролетаю над мегаполисами, скрытый пеленой грозы, или являюсь случайным путникам на отдалённых перевалах в облике огромного змея, чья чешуя затмевает звёзды. Люди фиксируют это на свои камеры, называют «аномалиями», спорят в своих сетях… Но в глубине души они снова чувствуют тот самый древний трепет – страх вперемешку с восторгом. И этот всплеск эмоций, эта новая волна веры в «чудо» или «неведомое» течёт ко мне сюда, наполняя мои залы светом и силой.

Мирела словно видела, как за спиной Луна проступали призрачные, исполинские крылья, сотканные из дыма и золота. Они были так велики, что, казалось, могли накрыть весь замок, пока над его головой возвышались золотые изогнутые рога.

– Я научился играть по правилам людей, не теряя своей сути, – продолжал он. – Человеческий облик даёт мне возможность чувствовать вкус пищи и вести беседы с людьми, но облик дракона делает меня богом. Я прихожу к ним в обоих обличьях, чтобы круг никогда не размыкался: пока они верят в дракона, я существую; пока я существую как человек, я поддерживаю их веру в божественное.

Он вернулся к своему чаю и снова стал обычным мужчиной с дерзким взглядом, но Мирела теперь чётко видела: перед ней сидит существо, которое одной ногой стоит в современном мире, а другой – в вечности, и эта двойственность – его величайший дар и его вечное проклятие. Она ощущала могущество этого мужчины, который носил в себе века истории и силу двух миров. Восторг переполнял её до краёв. Впервые за свою долгую жизнь она почувствовала родственную душу. Странное, мягкое чувство окутало её – он был такой же, как она. Оба они были изгоями, существами, балансирующими на тонкой грани между мифом и реальностью, между жизнью и смертью.

В её сознании слова Луна находили живой отклик. Она тоже хотела жить, несмотря на то, что само её существование приравнивали к смерти, называли «жалким» и «паразитическим». Пусть даже если только во тьме человеческих городов, она хотела познать вкус этой жизни полностью, без сожалений и страха. Она подняла на него взгляд, и на её губах заиграла искренняя, светлая улыбка – редкое явление для вампирши.

– Ваши слова… они словно о моих собственных чувствах, – тихо начала она. – Эта ваша изменчивость, эта способность приспосабливаться, чтобы выжить – просто восхитительна. Вы мастер выживания, господин Лун.

Лун смотрел на неё с любопытством, в его золотых глазах читался немой вопрос.

– Я всегда считала, что главное – это цепляться за жизнь любой ценой, – продолжала Мирела, её голос стал увереннее. – Даже если мир вокруг считает твоё существование ошибкой или легендой. Жить, чувствовать, видеть этот мир, даже если ты вынуждена делать это в тени, – это величайший дар. И я рада, что вы разделяете со мной эту идеологию.

Она сделала паузу, чувствуя, что нужно сказать что-то ещё, что-то более личное.

– Я… я рада нашей встрече, – призналась она, смущаясь своей откровенности. – Даже если она оказалась не самой тёплой. Вы чуть не испепелили меня, а я чуть не высосала из вас всю кровь.

Она слегка рассмеялась, и Лун присоединился к ней. На этот раз его смех был искренним и открытым.

– Это уж точно, – кивнул он. – Должен признать, в моей обители давно не было так оживлённо. А твоя дерзость… она напоминает мне о тех временах, когда я сам был молод.

– Просто я жадна к жизни, – подытожила Мирела, глядя на него с новым, глубоким уважением. – Так же, как и вы, Лун.

Между ними установилось странное, но крепкое понимание. Они были двумя сторонами одной медали: древний бог, который стал человеком, чтобы выжить, и древний паразит, который обрёл человечность, цепляясь за жизнь в тени. И в этот момент, в комнате, залитой светом свечей, они оба почувствовали себя понятыми.

– А каково это? – спросила Мирела, и в её голосе послышалась почти детская мечтательность. Она подалась вперёд, едва не касаясь края стола. – Летать… Чувствовать поток ветра всем телом, а не просто смотреть на облака с крыш высоток?

– Разве вампиры не летают? – Лун приподнял бровь, и в его глазах промелькнуло искреннее удивление. – Я всегда полагал, что символ вашего родового герба – неотъемлемая часть вашей жизни.

– Только высшие. – Мирела грустно усмехнулась и покачала головой. – Те, в ком кровь прародителя ещё не успела слишком сильно разбавиться поколениями смертных. В нашем мире всё устроено почти так же, как в вашем случае: сила напрямую зависит от близости к источнику. Чем больше у тебя последователей, чем ты древнее, тем ближе твой образ к первозданному.

Она задумчиво прикусила губу, глядя на пламя свечи, словно пытаясь разглядеть в ней силуэт того, кто стоял у истоков её проклятого рода.

– Сама я его никогда не видела, но много думала о нём, – тихо начала девушка. – В хрониках людей Влад Цепеш остался тираном, но мы, его далёкие дети, знаем иную правду. Он был одержим идеей защиты своего дома и ради этого вступил в Орден Дракона. Ирония судьбы, не находитe? Он так отчаянно стремился к вашей силе, к силе истинных драконов, что в итоге… споткнулся. – она помедлила, подбирая слова. – Ведь Дракула, по сути, получил свои силы так же, как и вы. Его божественность – это тоже результат чудовищного выброса человеческой энергии. Тысячи людей на поле боя видели в нём демона, карающую силу, и их коллективный ужас, смешанный с его собственной жаждой мести, кристаллизовал его образ. Он получил свои крылья летучей мыши от людей, из их веры в его монструозность. Но… между вами есть одна принципиальная разница.

Лун замер, внимательно глядя на неё, поощряя продолжать.

– Дракула изначально был человеком, – тихо произнесла Мирела. – Он вырос в человеческих пороках, он впитал их зависть, их жажду власти и их страх смерти ещё до того, как стал божеством. Он строил свою вечность на фундаменте смертной души, искалеченной войной. Он не познавал людей – он был одним из них, причём не самым лучшим.

Лун медленно кивнул, его лицо осветилось пониманием. Он встал и прошёлся по комнате, его шаги были бесшумны.

– Страх – плохой фундамент для вечности, маленькая тень. – заговорил он, и его голос зазвучал с новой силой. – Я познавал человеческую душу веками, и удостоверился в этом лично. Я видел их взлёты и падения через призму сотен разных религий и культур. Это позволило мне вобрать в себя лучшее из того, что они могли мне предложить.

Он остановился напротив неё, и его золотые глаза сверкнули после долгих раздумий.

– Страх заставляет людей истреблять то, что его вызывает. Твой предок оказался заперт в собственной человечности. Раз он получил божественную силу, но остался рабом своих страстей, то не мог посмотреть на мир сверху вниз, потому что всегда смотрел на него снизу – из грязи и крови сражений. Похоже, его божественная суть деформировалась под влиянием его методов. Образ летучей мыши – это проекция его собственного представления о силе, идеальный природный паразит – скрытный, быстрый, питающийся самой концентрированной жизненной энергией – праной, что находится в крови.

Лун глубоко вздохнул, и в этом вздохе послышалось эхо древних эпох.

– Твой прародитель совершил главную ошибку – он спутал власть над плотью с властью над духом, – заговорил Лун, и его голос наполнил комнату низким гулом. – Пытаясь подражать моему роду, он выбрал самый тяжёлый из путей. Кровь – это материальный носитель, она связывает божество по рукам и ногам, приковывая его к земле и нуждам тела.

Лун подался вперёд, и тени от его рук на стене на миг стали похожи на ломаные контуры крыльев.

– Он хотел стать мной, но его дух был слишком отягощён ненавистью и жаждой контроля, поэтому солнце отвергло его. Превращение в летучую мышь – это не дар, а горькая насмешка мироздания. Он словно стал «драконом подземелий», существом, которое было вынуждено прятаться, чтобы править. Наделив вас своей сутью, он раздал себя по каплям, вместе с ней передав вам и свои человеческие пороки, разбавленные его новой мощью. Надеясь обрести бессмертие в легионах последователей, он в итоге создал род, который с каждым веком становился всё более человеческим, терзаемым голодом и противоречиями, богов, которые слишком хорошо помнили, каково это – быть слабыми людьми.

Он посмотрел на Мирелу почти с сочувствием к тому, что она стала жертвой «разбавленного величия» своего бога.

– Твоя жадность к жизни – это эхо его жажды. Но я рад, что в тебе она чище, ведь ты понимаешь цену каждого мгновения в этой всепоглощающей тьме, по-своему, но всё же пытаясь восполнить ту божественность, которую потеряла твоя кровь за века смешений.

Слова Луна отозвались в девушке глухой, щемящей болью. Она почувствовала странный катарсис: пелена мифов о её происхождении спала, обнажив горькую правду. Её «бог», её прародитель, в глазах этого истинного небесного существа был лишь заблудшим человеком, променявшим чистоту неба на тяжесть крови. Эта мысль оставила тёмный отпечаток в её сознании – она ощутила себя не просто тенью, а наследницей великого разочарования.

Лун, чья чувствительность к чужим эмоциям оттачивалась тысячелетиями, уловил эту тень в её взгляде. Он не стал утешать её словами. Вместо этого он мягко, но властно взял её за руку и вывел из уютной комнаты через высокие сводчатые галереи наружу. Его загадочная улыбка не давала ей покоя; она послушно шла следом, не понимая, что он задумал. На улице царила глубокая, бархатная ночь. Звёзды этого мира сияли так ярко, что их свет казался почти физически ощутимым. Отойдя на приличное расстояние от замка, туда, где скалистое плато обрывалось в бездну облаков, Лун отпустил её руку.

В следующий миг пространство вокруг него исказилось. Воздух зазвенел от избытка магии, и вспышка золотого сияния на мгновение ослепила Мирелу. Когда зрение вернулось к ней, она невольно отступила на шаг, забыв, как дышать. Перед ней высилось существо неописуемого величия. Его тело, длинное и гибкое, было покрыто чешуёй, которая отливала червонным золотом, словно каждый её сегмент был выкован из чистого солнца. Вдоль позвоночника, у основания головы и на кончике хвоста густыми волнами росла ярко-красная шерсть, которая при ближайшем рассмотрении больше напоминала тончайшие, огненные перья феникса. Огромные перепончатые крылья, чей размах мог бы укрыть целый город, подрагивали, отражая свет двух лун. Из его головы росли величественные золотые рога, похожие на ветви древнего древа, светящиеся изнутри первобытной силой. Девушка замерла. За пятьсот лет скитаний она видела много чудес, но ничто не могло сравниться с этим – перед ней стояла сама жизнь в её самом яростном и прекрасном проявлении.

– Давай! – раздался его рёв, который был не просто звуком, а вибрацией, заставившей задрожать её кости. – Я покажу тебе, каково это…

Дракон повернулся к ней полубоком. С грацией, немыслимой для существа такого размера, он опустил своё мощное крыло к самой земле, создавая импровизированный трап. Его золотой глаз, размером с щит, выжидающе смотрел на неё. Мирела, ведомая внезапным порывом, взобралась по перепонке крыла. Она устроилась у него на плечах, там, где шея переходила в мощный торс, и обеими руками вцепилась в густую, пахнущую озоном красную шерсть.

– Держись крепче! – пронеслось в воздухе.

А в следующую секунду гравитация всей своей массой обрушилась на её плечи. Лун мощно оттолкнулся от земли, и первый же взмах его исполинских крыльев породил поток воздуха, едва не сбивший Мирелу вниз. Замок, озеро и скалы мгновенно превратились в крошечные игрушки внизу.

Полёт был неистовым. Лун не просто парил – он играл со стихией. Он закладывал крутые виражи, от которых у Мирелы перехватывало дыхание, а азартный крик застревал в горле. Дракон взмывал вертикально вверх, прошивая облака, словно золотая игла – ткань, и на мгновение они оказывались в абсолютной тишине над пеленой тумана, наедине со звёздами. Лун внезапно сложил крылья и камнем бросился вниз, в свободное падение. Мирела прижалась к его шее всем телом, чувствуя, как под кожей дракона перекатываются стальные мышцы, и как жар его божественной крови согревает её мёртвую плоть. В самый последний момент, у самой поверхности зеркального озера, он резко раскрыл крылья. Громкий хлопок – и они пронеслись над водой, поднимая стену брызг, которые в свете небесных светил казались рассыпанным жемчугом.

Он делал «бочки», переворачивая мир вверх тормашками, и Мирела, чьи волосы развевались на ветру, как чёрное знамя, впервые в жизни смеялась во весь голос. В этом безумном танце в небесах она больше не чувствовала себя «жалким паразитом» или «осколком». На этих плечах, держась за эту огненную шерсть, она сама на миг стала частью неба, познав ту самую чистоту и свободу, о которой Лун говорил в своих рассказах.