Охотница

Я увеличил масштаб, заставив камеры медленно панорамировать. Ни движения, ни тепловых всплесков – ничего. Тишина эфира в наушниках была абсолютной, лишь изредка её прорезало короткое шипение помех.

После ночных бдений это безмолвие давило сильнее, чем любой сигнал тревоги. Оно было не пустотой, а ожиданием. Как затаившаяся ловушка.

Я откинулся на спинку кресла, не отрывая взгляда от мерцающих пикселей. В горле стоял ком. Адреналин, поднятый Тимуром, давно схлынул, оставив после себя тягучую, липкую усталость и это стойкое, необъяснимое чувство – будто где-то щёлкнул не тот выключатель, и мир теперь работает на едва слышных, чужих частотах.

Когда сумерки сгустились до цвета мокрого асфальта, я вышел на крыльцо. Чувство тревоги, копившееся весь день, не покидало, настойчиво свербя под рёбрами. Холодный воздух, пахнущий гниющими листьями и изморозью, ударил в лицо. Внутри всё было готово к работе. Кости знали очередь, мышцы помнили форму. Это не было больно – скорее, мощно, как глубокий вдох перед рывком.

Я стянул с себя одежду, сложил аккуратно на крыльце под навесом. Потом закрыл глаза, отпустил контроль и позволил зверю внутри меня выйти на первый план.

Тело перестроилось в суставах, кости заныли знакомой, сладкой болью, мир расширился, впуская тысячи запахов. Звуки ворвались с новой, оглушительной силой: шёпот крыс под поленницей в ста метрах, шуршание полёвки в сухой траве, далёкий гул машины на шоссе. Запахи расцвели калейдоскопом – сырая земля, металл ограды, грибная прель из-под корней… и что-то ещё. Слабый, чужеродный, едва ощутимый след – приторный, как миндаль, и едкий, как хлор. Запах нездешней медицины, странной алхимии, от которой зашевелилась шерсть на загривке.

Чужой.

Тело, большое, сильное, покрытое густой, тёмно-коричневой шерстью, выпрямилось во весь рост. Ладони с плотными подушечками сжались, чувствуя под собой холодные доски. Я спрыгнул в траву, бесшумно, как падающая тень, и двинулся вдоль опушки леса, сливаясь с наступающей ночью.

Патруль был ритуалом. Я двигался легко, почти неслышно, лишь изредка хрустела под лапой обломанная ветка. Всё было знакомо, предсказуемо. Даже тот странный, химический запах то появлялся, то исчезал, будто его носило ветром, которого не было.

Пока я не вышел к ручью.

Здесь, у старого, полуразрушенного мостика, воздух повис иным. Стояла неестественная, принудительная тишина – ни сверчков, ни птиц. И запах. Тот самый, чужой. Не просто след теперь, а густое, тяжёлое облако, висящее меж деревьев.

Я замер, втягивая воздух, пытаясь определить источник. Шерсть на спине и плечах встала дыбом, губы невольно оттянулись, обнажая клыки в беззвучном рыке. Взгляд метнулся к грудам бурелома, к тени огромной ели.

Её появление было неестественно тихим. Она не вышла – просто материализовалась из тени ствола, словно сама ночь на мгновение сгустилась в человеческую форму. Худая, высокая фигура в тёмной, облегающей одежде, с капюшоном, наглухо скрывающим лицо. В руках у неё было не ружьё, а что-то более архаичное и оттого более смертоносное в умелых руках – компактный, изогнутый арбалет с призматическим прицелом.

Её внимание, весь её напряжённый, как тетива, стан был направлен не на меня, а куда-то через ручей, в самую гущу леса. Она целилась. В кого?

Инстинкт был проще и древнее любых вопросов: чужая угроза на своей территории. Устранить. Сейчас.

Мышцы задних лап сжались, как стальные пружины, и я рванул с места, переставая быть тенью, превращаясь в метательный снаряд из плоти, когтей и чистой ярости. Расстояние должно было исчезнуть за пару секунд.

Она среагировала молниеносно. Не так, как реагирует испуганный человек. Её движение было резким, точным и безжалостно эффективным. Она не стала разворачиваться ко мне. Она просто, с невозмутимой скоростью профессионального убийцы, развернула арбалет в мою сторону и спустила тетиву.

Шщ-х!

Что-то тонкое и жёсткое, с ледяным жалом, впилось мне в грудь, чуть левее центра. Боль была острой, колющей, но не оглушающей. Адреналин заглушил её, превратив в далёкий, досадный укол. Внутри что-то щёлкнуло – кость или хрящ. Шок ударил сильнее боли: меня пробили. Просто так. С первого выстрела. Броня из мышц, шкуры и звериной мощи оказалась не толще картона перед этой тихой штукой.

Я не остановился. Не мог. Дальше. Ещё три метра.

Шщ-х!

Вторая стрела вонзилась ниже, в основание передней лапы. Боль хлестнула горячей, рвущей волной, заставив споткнуться. Я грохнулся на землю, пролетев по инерции и остановившись в каких-то десяти шагах от неё. Из ран сочилась тёплая кровь, пропитывая шерсть, её медный запах смешивался с едким химическим смрадом, исходящим от стрел.

Она не стала стрелять в третий раз. Она отступила на шаг, её капюшон слегка повернулся, и я успел мельком увидеть взгляд из-под тени. Не страх. Даже не ненависть. Холодную, почти клиническую оценку. Как хирург смотрит на помеху. И в ту долю секунды, пока её взгляд скользнул по мне, что-то ёкнуло в памяти – не лицом, нет, его не видно, а самой манерой держаться, этим безжизненным, точным сосредоточением… Но мысль утонула в накатывающем параличе. Потом её рука мелькнула у пояса, и в воздух взмыла маленькая дымовая шашка, с шипением испуская едкое, непроглядное облако серого дыма, которое мгновенно поглотило её фигуру.

Я вскочил на трёх лапах, рыча от боли и ярости, бросился в дым, рвя его когтями. Но там никого не было. Только смрад химии да следы – быстрые, лёгкие шаги, ведущие вглубь леса и теряющиеся среди корней.

А потом я почувствовал не боль и не ярость, а нечто гораздо страшнее – ледяную пустоту, растекающуюся из точек попадания. Стрелы жгли не ядом, а каким-то леденящим душу седативом, который не просто расслаблял мышцы, а вытравливал из них волю, превращая кости в свинец, а кровь в ледяную воду. Я рухнул на сырую землю, на подстилку из хвои и гниющих листьев. Мир поплыл, краски сползли в серую муть. Тёмный лес наклонился надо мной, готовый поглотить.

Сознание, эта последняя искра «меня», утекало сквозь пальцы, как вода. Я попытался собрать его по крупицам, сжаться вокруг одного древнего, заложенного в генах инстинкта – позвать своих. Больше не было сил на рык, только хриплый, надрывный звук, вырвавшийся из перехваченного горла. Протяжный, тоскливый вой, который должен был прорезать ночь и долететь до дома, – предсмертный крик раненого зверя.

Вой замер, растворившись в гулком безмолвии леса. Последним, что я ощутил перед тем, как тьма накрыла с головой, был едкий химический запах от ран, холодная влага земли, въедающаяся в шерсть, и одна мысль, прошипевшая в темнеющем сознании:

Услышат ли?

А потом – только тьма.

ГЛАВА 4. ♂

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленным, тягучим подъёмом со дна чёрной, вязкой смолы. Первой пришла не мысль, а ощущение – чудовищной тяжести в каждой клетке. Моё тело больше не было инструментом, а стало неподъёмным, чужим грузом.

Попытка открыть глаза провалилась с первого раза. Веки, будто свинцовые, не слушались. Где-то вдалеке гудел навязчивый, низкочастотный звук, а в горле пылала сухость, раскалённая и абсолютная, как в сердце пустыни.

На вторую, отчаянную попытку свет всё же просочился – мутный, размытый, будто я смотрел сквозь толщу грязного льда. В нём проплывало и медленно обретало черты знакомое лицо. Аврора. Её образ колебался, как мираж, но взгляд был острым и сосредоточенным.

– Тише, – её голос прозвучал приглушённо, словно из-за толстого стекла. – Не двигайся. Не пытайся встать. Сейчас будет немного легче.

Я ощутил прикосновение её ладони ко лбу. Чувство было странным, оторванным – словно кто-то дотронулся не до меня, а до скафандра, в котором я заточён. Я знал, что это её рука, но не мог ощутить ни тепла, ни текстуры кожи, лишь смутное, давящее присутствие.

И тут, сквозь туман, пронзила ледяная, животная догадка. Яд. В стрелах был яд. И она… она тянет его в себя. Через прикосновение. Через свой дар, который всегда балансировал на грани с проклятьем.

Ужас, острый и ясный, на секунду пробил наркотическую пелену. Нет! Не смей! Это же дрянь, которой меня накачали! Её организм, её состояние…

Я попытался крикнуть, рвануться, оттолкнуть её – но моё тело было парализованной глыбой. Из пересохшего горла вырвался лишь сдавленный, бессильный хрип – хрип раненого зверя, а не человеческий голос. Ни звука, ни движения. Только паническое сознание, запертое в теле-тюрьме, и её ладонь на моём лбу.

Лёгкое покалывание у лба не просто прошло – оно развернулось. Что-то вроде тихого электрического разряда пробежало от точки её касания, рассыпалось по нервным путям миллиардами крошечных, жгучих искр. Они неслись с молниеносной, почти болезненной скоростью, выжигая на своём пути липкую, чужеродную хмарь седатива. С каждой проходящей секундой в теле появлялись просветы – сначала способность ощутить мягкий матрац под спиной, потом дрожь в пальцах, наконец, свинцовая тяжесть в конечностях начала отступать, сменяясь леденящей пустотой, но уже своей, знакомой.

Становилось легче. Дышать стало проще. Мысли – чётче.

И от этой ясности в груди сжался ледяной комок. Но какой ценой?

Перед мысленным взором, ярче любой реальности, встал тот день. Аврора, бледная, едва дышавшая, тянула яд вампира из Тимура, когда мы думали, что потеряем его. Само воспоминание сжимало всё внутри тисками беспомощной ярости.

И теперь это повторялось. Из-за меня. Я не хотел быть следующим. Не хотел быть тем, чьё спасение она купит ценой собственного дыхания, ценою жизни, которая теперь важнее всех наших, вместе взятых. Эта мысль была горше любого яда, острее любой стрелы.

Я заставил веки дрогнуть, пытаясь поймать её взгляд, передать хоть каплю своего отчаяния, своего немого протеста. Но сил хватило лишь на то, чтобы увидеть, как тень усталости легла глубокими синяками под её глазами, а губы плотно сжались в тонкую, сосредоточенную ниточку. Она платила за моё очищение. И счёт уже шёл.

– Батарейка! – взревел Тимур. Его фигура колыхалась в дверном проёме, как размытое пятно, но голос был нарочито резким и оглушительно громким, словно он пытался пробиться сквозь туман в моей голове.

– Яр тебя и меня на атомы разнесёт, если узнает, что ты опять за своё! – Он в два шага оказался у кровати, его взгляд метался от бледного лица Авроры ко мне, неподвижному и мокрому от испарины. В руке он сжимал здоровенный, несуразный бутерброд. Вечно голодный оборотень. Даже в момент кризиса.

Аврора медленно, будто сквозь силу, убрала руку с моего лба. Её пальцы слегка дрожали, но голос она постаралась сделать ровным, почти учительским:

– Он мучается от паралича нервной системы, Тим. Каждая мышца в спазме. Я могу это остановить. Смотри, – она подняла ладонь, показывая ему, – со мной всё в порядке. Это не смертельный токсин. Я не тяну яд, я всего лишь… снимаю блокировку с его нейронных связей.

Она солгала. Я это чувствовал в лёгкой дрожи её ресниц, в едва уловимой тени под глазами, которая стала чуть глубже. Но солгала мастерски, с холодной убедительностью, на которую способна только она.

– Ему становится легче, – промолвила Аврора, но её взгляд был прикован ко мне с такой интенсивностью, будто она видела не лицо, а сами токсины, рассеивающиеся в моей крови. Её глаза, казалось, читали что-то за пределами физического – ритм, поток, цену.

Я собрал остатки воли в кулак, заставив парализованные голосовые связки вибрировать.

– Во… ды, – вырвалось у меня хриплым, рваным шёпотом.

Аврора тут же перевела этот едва уловимый звук, не отрывая от меня взгляда.

– Тимур, хватит стоять как вкопанный с этим бутербродом! Иди, принеси воды. И побольше.

Тим что-то буркнул, но послушно развернулся. Его шаги поскрипывали по полу, удаляясь в коридор. Не успел звук окончательно стихнуть, как её ладонь снова легла мне на лоб. Прохладная, твёрдая, неумолимая. Вот же упрямая. Мысль пронеслась с горьким восхищением.

– Терпи, – её шёпот был еле слышен, но полон железной решимости. – Осталось совсем немного.

Она закончила ровно за мгновение до того, как в дверном проёме снова загородил свет силуэт Тимура с полным кувшином в руке. Её ладонь оторвалась от моего лба – резко, как будто обожглась, – и в тот же миг со мной случилось чудо.

Словно сорвалась гиря, пригвождавшая меня к кровати, или растворился бетон, залитый в каждую мышцу. Воздух ворвался в лёгкие полной, свободной грудью. Мир, до этого плывущий и размытый, щёлкнул на место, обретя резкие, чёткие границы. Зрение сфокусировалось так ясно, что я разглядел каждую пылинку, пляшущую в луче света из окна.

Аврора поднялась с края кровати, её движения были немного замедленными, будто через силу, но она постаралась сделать их лёгкими. Она кивком указала Тимуру на меня, уступая место у изголовья.

– Вот, пей, небось, сохнешь, – буркнул Тим, суя мне в руки тяжёлый, прохладный кувшин.

Но мой взгляд был прикован к ней. К Авроре. Она поймала его и, отходя к стене, её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка. Но это была не улыбка облегчения. Это было тайное, заговорщицкое прикосновение к уголкам рта, полное молчаливого понимания, общего секрета и той тихой, выстраданной победы, о которой никто, кроме нас двоих, не должен был узнать.

Она постояла ещё мгновение, наблюдая, как я жадно, большими глотками опорожняю кувшин, смывая со слизистых остатки химической горечи и страха. Потом, сделав шаг назад, её слегка качнуло. Почти неуловимо – лишь тень сместилась по стене, да прядь волос соскользнула на лоб. Но она тут же, с железной волей, выровняла спину, вжав лопатки и подняв подбородок. Движение было настолько отточенным и быстрым, что его можно было принять за обычный перенос веса.

– Пойду, приготовлю что-нибудь лёгкое, – тихо, почти отстранённо добавила она, уже делая новый, на этот раз твёрдый шаг к двери.

Тимур, озабоченно хмурясь на мой кувшин и свой недоеденный бутерброд, ничего не заметил.

А я заметил. И этого было достаточно. Адреналин ударил в виски, призывая сорваться с постели, подхватить её, не дать ей сделать и шага. Но тело, только что освобождённое от паралича, ответило предательской слабостью. Мышцы дрогнули, но не слушались, словно налитые свинцом. Всё, что я смог – это сжать пальцы на кувшине так, что костяшки побелели, и проводить её взглядом, полным немой тревоги, в который она так и не обернулась.

Допив до дна, я с глухим стуком поставил пустой кувшин на тумбочку и рухнул на подушку, будто подрезанный. Голова гудела, но ясность мысли возвращалась, а вместе с ней – острое, ледяное беспокойство. Я повернул голову к Тимуру, ловя его взгляд.

– Тим, – мой голос всё ещё звучал хрипло, но уже обрёл твёрдость. – Иди, присмотри за ней. Пожалуйста. Я… я уже в норме.

Последние слова я выжал из себя, пытаясь звучать убедительно. Но мы оба знали – «норма» сейчас была очень относительным понятием. Главное было в том, чтобы он ушёл. Чтобы не оставлял Аврору одну в ту секунду, когда её сила могла окончательно покинуть её.

Он понял. Без слов. Его обычная, чуть нарочитая резкость в глазах сменилась на секунду чем-то другим – острым, мгновенным осознанием. Он не кивнул. Не сказал ни слова. Просто резко развернулся и вышел из комнаты, движения его были уже не размашистыми, а собранными, целеустремлёнными. Дверь за ним прикрылась почти беззвучно.

Тишина, которую он оставил после себя, была теперь иной – не тягучей и парализующей, а напряжённой, звенящей ожиданием. Я остался один, прислушиваясь к отдалённым звукам дома, пытаясь различить за ними её шаги, её голос. И чувствуя, как под кожей, на смену химическому оцепенению, медленно разливается новая волна – беспомощной, яростной тревоги.

Как я мог это допустить? Вопрос, острый и беспощадный, вонзился в сознание острее любой стрелы. Я зажмурился, пытаясь снова проиграть тот миг в лесу. Её скорость, её расчёт, моя ярость, ослепившая бдительность. Непростительная ошибка. Ошибка новичка, а не того, кто должен был знать лучше.

Я скосил взгляд на плечо – туда, где перед падением в темноту я видел вонзившийся болт и ощущал рвущую боль. Теперь там была лишь гладкая, чистая кожа. Даже шрама не осталось. Регенерация оборотня. Тело затянуло раны за часы, будто их и не было. Физически я был цел.

Но эта мысль не принесла облегчения, только горечь. Физически – да. А вот та дрянь, что проникла в кровь вместе с остриём, сделала своё чёрное дело. Она не оставила шрамов на коже – она оставила шрам на моей уверенности. И, что гораздо страшнее, заставила Аврору снова рисковать собой, чтобы его выжечь. Я сжал кулаки, чувствуя, как под ладонями снова оживает здоровая, предательская сила. Сила, которая оказалась бесполезной против холодного расчёта и химии.

Перевернувшись на бок, я закрыл глаза, отсекая всё лишнее, и направил весь остаток сил в слух.

Звуки дома доносились приглушённо, но слова ловились. Из кухни. Тимур говорил быстро, отрывисто, сквозь зубы – так он всегда говорил, когда был серьёзно зол или напуган. «…С ума сошла… Яр… если б видел… себя не жалеешь…» Обрывки фраз, полные упрёка и той грубой заботы, на которую только он был способен.

В ответ – тишина. Такая густая, что её было слышно. И потом – едва уловимый, усталый вздох. Сквозь стены, через пол, похожий на шорох опавшего листа. Больше ничего. Она не спорила. Не оправдывалась. Она просто принимала этот шквал, потому что сил тратить на возражения у неё не осталось, или потому что в глубине души знала – он прав.

Потом внизу щёлкнул замок, и тяжёлая входная дверь со скрипом распахнулась. В дом ворвалась струя холодного воздуха и… до боли знакомые шаги.

Сначала – мерные, тяжёлые, уверенные. Ярослав. Каждый его шаг отдавался в фундаменте, как удар каменотёса, отсекающего всё лишнее. За ним – абсолютное беззвучие, и лишь чуткому уху можно было уловить почти бесшумное скольжение подошв по дереву. Арсений. Тень, вернувшаяся в дом.

Напряжение, сжимавшее мне грудную клетку, наконец, отпустило. Я облегчённо выдохнул, чувствуя, как из плеч уходит стальная пружина. Дом снова был под защитой.

Яр не позволит, чтобы с Авророй случилось даже самое малое. Он возведёт вокруг неё стену из собственного тела, если понадобится. А Арсений… Арсений найдёт угрозу и обезвредит её, ещё до того, как она успеет пошевелиться.

С этой мыслью, горькой от собственного бессилия, но твёрдой, я позволил векам сомкнуться. На несколько часов этот дом, наша крепость, снова был в безопасности. А значит, и время для слабости – пока что – было.

Проснулся я не от света и не от мысли – от звука. Тяжёлого, осознанного присутствия за дверью. Шаги замерли на пороге, и в тишине повисло напряжённое, чуткое ожидание. Яр. Он стоял там, не двигаясь, лишь слушая моё дыхание, улавливая малейший признак бодрствования.

И как только ритм моего дыхания изменился, дверь без стука, плавно открылась. Он вошёл, заполнив собой проём, и пространство комнаты сразу стало меньше, плотнее.

– Как ты? – Его голос был низким, без намёка на суету, но в нём слышалась стальная струна предельного внимания. Он пересёк комнату в два широких шага и остановился у края кровати, не садясь. Взгляд – быстрый, сканирующий, безжалостно точный – прошёлся по мне, считывая всё: остаточную бледность, тени под глазами, скованность в плечах. Он оценивал не слова, а факты – поставленные на организме. Это был взгляд командира, видящего состояние бойца после боя.

Я с усилием оттолкнулся от подушки, приняв сидячее положение. Тело отозвалось глухой ломотой, но послушалось.

– Лучше, – выдохнул я, тут же переводя взгляд на него. – Как Аврора?

В его глазах, обычно таких твёрдых и непроницаемых, мелькнуло что-то – не вспышка, а скорее глубокое, затаённое беспокойство. Он знал. Не мог не знать.

– Она в порядке, – ответил он, и в его голосе не было ни капли лжи, лишь тяжесть. – Спит. Выдохлась, но спит.

– Я не хотел… Я не смог её остановить, – сорвалось у меня, голос хриплый от чувства вины. Я искал в его взгляде укор, готовый принять его.

Но Яр лишь медленно покачал головой, и в его спокойствии не было ни гнева, ни осуждения.

– Это её решение, – сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. – Даже будь я рядом, я не смог бы её остановить. Никто не смог бы.

И в этом не было слабости или покорности. Была лишь чистая, горькая правда. Он не злился на неё и даже, кажется, не злился на меня. Он принимал её – всю, целиком, с её даром, упрямством и готовностью платить любую цену. Принимал, как принимают закон природы: не для того, чтобы одобрить, а потому что иного выбора просто нет.

Яр отошёл к моему рабочему столу, его мощная фигура заслонила тусклый свет мониторов. На экранах, как всегда, тихо плыли знакомые картинки периметра – спокойные, безжизненные, обманчивые.

– Расскажи мне всё, что помнишь, – он бросил через плечо, не отрывая взгляда от мерцающих пикселей, будто ища в них подтверждение моим словам.

И я рассказал. Всё, что смог вытащить из клейкой мути воспоминаний: мгновение перед выстрелом, её скорость, леденящий укол стрел, химический туман, в котором она растворилась. Голос мой звучал хрипло, но чётко.

Когда я закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением системного блока.

– Это была не случайность, – наконец произнёс Яр так тихо, что слова едва долетели. – Это охотница. Профессионал.

– Вы нашли её? – мой вопрос прозвучал тише, чем я хотел, но отчётливо.

Яр медленно повернулся ко мне. Свет от мониторов лёг на его профиль, выхватывая жёсткую линию скулы и непроницаемый, тёмный взгляд.

– Нет, – ответил он без колебаний, чеканя каждое слово. – Она ушла до того, как мы вышли по твоему зову. Арсений дошёл по следам до шоссе. Там они обрываются. Уходят в асфальт и городской поток.

Он сделал паузу, давая мне переварить информацию, а потом добавил, и в его голосе впервые зазвучала не привычная твёрдость, а холодное, безличное, стратегическое предостережение:

– Она знает, как замести следы. Это значит, что она не ушла далеко. Она всё ещё здесь. Где-то рядом. Ждёт.

Он сделал ещё одну паузу, и его следующая фраза прозвучала ещё весомее, страшнее:

– И если охота велась не на тебя, – он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде читалась безжалостная, железная логика солдата, – значит, ей нужен кто-то другой. Кто-то, кто прячется на нашей территории. И она не уйдёт, пока не доберётся до своей цели. Или пока мы не доберёмся до неё первыми. – Отдыхай, – его голос прозвучал уже из коридора, не оставляя пространства для дискуссий. – Тебе нужно восстановиться. Полностью.

Дверь прикрылась с тихим, но окончательным щелчком, оставив меня наедине с гулом системного блока и новой, куда более страшной и многослойной тишиной.

Слова Яра повисли в воздухе тяжёлым грузом, но уже не могли удержать меня на месте. Информация, холодный анализ – это было лекарство, горькое, но необходимое. С усилием, опираясь на тумбочку, я поднялся с кровати. Ноги дрожали, как у новорождённого оленёнка, но выдержали. Каждое движение отзывалось глухой ломотой в мышцах, но адреналин – теперь уже чистый, свой, боевой – гнал вперёд, к действию.

Я дошёл до стола и опустился в кресло перед панелью мониторов. Холодный пластик кресла, знакомый запах пыли, металла и озона от техники – всё это возвращало ощущение контроля, пусть и призрачного. Нужно было отмотать время назад. Найти то, что упустил.

Мои пальцы, ещё немного одеревеневшие, но уже послушные, набрали на клавиатуре пароль и вызвали архив записей. Камеры периметра вели запись в режиме 24/7 с хранением на трое суток. Где-то в этих терабайтах сырых данных была правда.

Возможно, одна из камер зафиксировала то, зачем она охотилась. Ту самую цель, которая была важнее, чем нейтрализация внезапно появившегося оборотня. Ту цель, что, возможно, и навела эту тварь на нашу территорию. То, что упустил я, ослеплённый яростью и неожиданностью нападения.

Экран разделился на несколько окон с замедленным воспроизведением. Предрассветная тьма, скупая чёрно-белая картинка, неподвижные силуэты деревьев. Я вглядывался в каждый пиксель, ловил любое, самое слабое движение в глубоких тенях. Сердце билось чаще, сливаясь с тиканьем системных часов в углу экрана. Где-то там была правда. Отгадка. И я должен был её найти. Первым.

ГЛАВА 5. ♀

– Чёрт! – выругалась я, с силой хлопнув дверью номера отеля на самых задворках этого сонного городишки. Дверь жалобно взвизгнула, но замок щёлкнул, отрезая меня от всего внешнего мира.

Номер соответствовал окружению: пожелтевшие от времени и сырости обои, тяжёлый запах табака, въевшийся в шторы, и затхлость, которую не мог перебить даже резкий аромат дешёвого чистящего средства. Идеальная дыра, чтобы залечь на дно. Чтобы тебя не нашли.

– Оборотень, – прошипела я сквозь стиснутые зубы, швыряя компактный арбалет на засаленное пятнами одеяло. Гнев, холодный и острый, пульсировал в висках.