Пока есть время. Рассказы для души

– Мама, ну ты же сама рассказывала, как ты одевалась в молодости, – аргументировала Соня. – Не переживай, в старости я буду выглядеть как ты…

В старости… О Боже…

И еще вопрос – зачем я им все это рассказывала?

Соня и наряды – это вообще отдельная и бескрайняя тема.

– Это не модно! Это обтягивает! Это висит. Ааа, мне нечего надеть! Вынеси эти платья на помойку! – А я ей их с последней надеждой пыталась предложить, я же мечтала… – И эти майки тоже!.. Ладно, одно оставь в храм. А почему в храм обязательно в платье?.. Оно какашечного цвета! Я не надену эту инфантильную футболку с сердечком! Все джинсы мне малы. А другие все – велики!..

Правда, потом подошла ко мне:

– Мама, я не представляю, как ты меня терпишь.

Как? Из последних сил. А силы эти иногда заканчиваются.

Тут с болью в душе вспоминается, как я мечтала, что никогда не буду ругать своих детей.

– Что они у тебя опять вытворили? – спрашивала как-то соседка снизу. – Я вчера слышала, как ты выступала…

Послушные дети?

– Дуня, мама не разрешила вылавливать рыбок из аквариума, – слышу я за спиной шепот пятилетней Тони. – Но сейчас она ляжет спать, и мы половим.

А в этом году они вообще покусились на сакральное. Отрезали длинные волосы, которые я им столько лет отращивала, и покрасились в рыжий цвет.

Я мечтала, какими ортодоксально-верующими будут мои дети. Нет, они верующие девочки, из Церкви никто не ушел и, слава Богу, пока не собирается. Но:

– Мама, почитай-почитай эту книгу, тебе понравится, она черносотенная, – сказала мне недавно Варвара.

Вот такой она меня видит.

Со скрытой тоской не могу не признать, что Варя давно намного начитанней меня. Она прекрасно разбирается в истории, политике, богословии. Она видит изъяны нашей церковной жизни и пытается это все как-то осмыслить. Она читает жития святых, а потом сравнивает их с реальной прижизненной биографией этих людей. И спрашивает:

– А почему в житиях не пишут всей правды?

Иногда это меня пугает. Я же мечтала, что у них не будет никаких сомнений, как и у меня.

– Мама, ты на все смотришь с каким-то большим оптимизмом, – сказала она мне однажды.

Подозреваю, про себя она подумала: «С каким-то дурацким оптимизмом».

В мечтах я видела ее с Евангелием и катехизисом в руках. Нет, она все это прочитала. Но также какое-то время увлекалась литературой об анархизме, революционерах и идеями о перестройке мира.

– Все мужчины моей мечты умерли минимум сто лет назад, – с грустью констатировала она.

Когда я пыталась спорить с ней на какие-то исторические и религиозные темы, она говорила:

– Мама, ну у меня ведь более свежий взгляд.

И рассуждала о правах человека и необходимости свобод. А я чувствовала себя старой дурой.

Варя много учится, потому что мечтает не о Свято-Тихоновском, а о серьезной карьере. И сама ищет варианты учебы за границей. И считает, что сначала надо встать на ноги, а потом думать о семье.

А Соня мечтает стать художницей и параллельно – мастером маникюра, визажистом и гитаристкой. Рисовать и петь в переходах в метро.

Тут мои мечты о них как о многодетных матушках, регентшах, монахинях и Соне-иконописце плачут горючими слезами.

В храм сейчас регулярно ходят только младшие. Варя и Соня – через пень-колоду и с недовольными лицами. Понятно, что все еще сто раз изменится, но как же так… Я же не о том мечтала.

* * *

Но это все будет позже. А пока я жила на Украине с мужем, свекровью и Варей и мечтала вернуться домой в Москву. Что и случилось, когда дочке было полтора года. А когда мы уезжали, я подарила лепесток одному нашему украинскому другу-алтарнику, который долго не мог жениться. Сейчас у него семья, сын. Нашу с мужем историю многие в том городе знают, она пользуется большой популярностью. И сейчас мне периодически звонят оттуда и просят:

– Лен, а ты не могла бы для нас написать письмо Ксении Петербургской?

Кстати, та моя близкая подруга, с которой мы формировали и которая гоняла с женихом на роликах, тоже писала письмо блаженной Ксении. И вскоре, когда она, скромная православная девушка, собиралась ехать на Божественную литургию на своем не менее скромном «мерседесе», надежное авто наглухо заглохло в гараже… Пришлось ей довольствоваться второй своей машиной.

– Ржавой «десяткой», – жаловалась она.

До храма-то подруга доехала, но, видимо, замысел Ксении был таков, чтобы обратно она уехала не сразу, а немного помедлила. Поэтому ржавая «десятка» заглохла, когда подруга села в нее, чтобы отправиться домой. И завелась только тогда, когда этому помогли проезжавшие мимо из другого храма, тоже после утренней службы, два добрых молодца. Один из них впоследствии и стал ее мужем – любителем роликов. И они до сих пор шутят, что Ксении Петербургской удалось познакомить их только ценой двух сломанных машин.

Но вернусь к моей «не такой» семейной жизни. Еще четыре наших девочки родятся уже в Москве.

Никогда раньше не могла бы я подумать, что у православных матерей случается невроз или депрессия.

«Они просто не молятся, – думала я. – Или им заняться нечем».

Я сама купалась в нашей многодетности, обожала все это «детское» и даже предположить не могла, что однажды просто сойду с ума.

После рождения четвертой дочки у меня вдруг началась страшная усталость. Дикая, темная. Я не то что не могла метнуться и встрепенуться, как в мечтах. Я могла неделю лежать, а все равно не отдыхала. Я не могла ни готовить, ни убираться, ни заниматься с детьми. Мне стало все равно, во что я одета и как выгляжу. Я не помнила, что я ела и ела ли вообще. Мне хотелось только побыть одной.

А потом меня начало все раздражать – запахи, звуки, люди, мои собственные дети, муж. Постоянные перепады настроения, слезы и желание просто умереть. Я обвиняла Вадима в неспособности ничего сделать, а что мне нужно, я и сказать не могла. Так прошел год. А потом я попала к хорошему неврологу, проделала уколы. И мне стало лучше. Но кто бы мог подумать…

И никогда, ни в одном кошмарном сне не могла я предположить, что через несколько минут после появления на свет нашей пятой дочери, Марии, акушер скажет:

– По всем признакам у вашего ребенка синдром Дауна.

И в этот момент мне опять захочется умереть. Или чтобы эта дочь умерла.

– Господи, исцели или забери! – кричала я.

Я хотела отмотать время назад, и тогда бы я точно не забеременела. Или еще дальше я точно бы ушла в монастырь. Но время остановилось.

И ни в каких даже самых лучезарных мечтах не могла я представить, какими счастливыми станем мы все с этой девочкой. Нашей удивительной Машей. Если бы хотя бы за год до этого кто-то сказал мне, что я буду благодарить Бога за ребенка-инвалида, я бы покрутила у виска.

Я умоляла Его сначала сделать Машу обычным ребенком.

– Сотвори чудо! Ты можешь, я знаю! Ну что Тебе стоит изменить эту хромосому! – плакала я перед иконами.

А Господь сотворил чудо большее. Он научил нас принимать и любить дочь такой, какая она есть. И быть счастливыми… Боже, спасибо Тебе!

И знаете, еще до Маши я всегда молилась:

– Господи! Время же идет. Скоро я уже не смогу рожать. А я так хочу, чтобы у меня был ребенок. И на работу не хочу. Мне так хорошо дома с детьми. Но ведь и денег немного нужно. Сделай что-нибудь. Ты же можешь.

Он сделал. Все как я просила. Маша – это ребенок навсегда. Любимый, удивительный ребенок. Я дома. И мне за это еще и платят. Кому-то это покажется диким, но мне кажется, что Господь услышал меня. И я принимаю это с благодарностью и легким сердцем.

Я писала, что впервые мне сказали о моем будущем муже и детях в Оптиной пустыни. Машу мне тоже предсказали там.

Я тогда была на сносях, через месяц должна была родиться наша четвертая дочь, Тоня. Иду я по монастырю, и вдруг подходит ко мне иеродиакон Илиодор. Тот, который недавно умер. Протягивает пакет черешни и спрашивает, показывая на мой живот:

– Кто у тебя там?

– Антонина.

– Будет и Мария! Что у вас за семья без Марии.

Я тогда пожала плечами. Пятый ребенок в мои планы не входил.

А через три года у меня начались схватки. Да-да, у нас одни планы, а у Бога – другие. Это было 11 октября, на преподобных Кирилла и Марии, родителей Сергия Радонежского.

– Раз так, то назовем Марией, – сказала я.

Об отце Илиодоре с его пророчествами я тогда уже забыла.

Правда, Маша родилась только 13-го числа, после двух тяжелейших суток. Но имя уже было дано. А через год я опять встретила в Оптиной отца Илиодора.

– Мария? – спросил он меня.

– Мария!..

И наша семья с ней и правда стала другой. Перешла на какой-то новый уровень отношений. Девочка эта очень нас всех объединила. И с ней в нашу жизнь потоком вошли новые, прекрасные люди.

С отцом Илиодором прощались 28 октября. 28 октября семнадцать лет назад мы с мужем расписались. Машу мы крестили тоже 28 октября, три года назад. Все это как-то странно переплелось, но мне кажется, случайностей не бывает. В тот день, когда батюшка шел к Богу, Которого он любил больше всего на свете, в мир пришла новая христианка. О которой он сказал: «Будет и Мария».

* * *

Я мечтала, что мы с мужем доживем до глубокой старости без всяких испытаний и умрем в один день. Может, и умрем. Но никогда я не думала, что нам придется пережить вместе.

Было это чуть больше двух лет назад. Как сейчас помню – 21 сентября, на Рождество Пресвятой Богородицы. В то утро мы с мужем поссорились. Я наговорила ему много всего обидного, он помолчал, потом развернулся и пошел к выходу. И тихо закрыл за собой дверь.

Вечером он пришел с работы и лег на диван:

– Что-то нездоровится.

Поднялась температура, запершило горло. А я бегала по квартире с уборкой, готовкой, детьми и злилась, что у него тридцать семь и пять, а он лежит пластом.

С каждым часом температура выше. Вадим ничего не ест, только просит пить. Утром уже тридцать девять, а на шее вылез огромный лимфоузел. Через два дня скорая увезла его в больницу. И опять тихо закрылась за ним входная дверь.

– Всякое может быть, вы только не волнуйтесь, – сказала мне на прощанье врач.

– Мама, а с папой все будет хорошо? – испуганно спросили меня дети.

– Да, конечно!

Я стою у той жуткой закрытой двери, а по щекам текут слезы:

– Господи! Не оставь! Пусть все будет хорошо! Я так его люблю…

Но дверь закрыта, и муж меня не слышит.

А дальше начался кошмар. Капельницы, антибиотики, которые не помогают, пункция лимфоузла, удаление, биопсия, КТ и УЗИ всего, чего только можно, пункция костного мозга, совещания врачей, консилиумы, собрания. Маститый профессор, задумчиво разводящий руками. Надпись на двери ординаторской: «Вадим Прищепа. Тяжелый. Реанимационной бригаде быть готовой».

С каждым днем мужу все хуже. Температура сорок один, он уже не встает. Его колотит так, что сотрясается кровать. И разговоры о том, что это, скорее всего, рак.

Я каждый день в больнице, и меня ненавидели все врачи.

Было два дня, когда муж «уходил» у меня на глазах.

– Только не оставляй, – шептала я. – Я тебя люблю.

– Онкология, – опускали глаза врачи.

Я тогда вышла на улицу, села на асфальт и завыла. Это был какой-то кошмарный сон.

Я не могла показаться дома, потому что там дети, которые спрашивают, как папа. Я не могла поехать в храм, потому что на каждом шагу: «Как Вадим?»

– Ты где? – звонили друзья.

А я металась между монастырями и молилась. Матроне, Божией Матери «Всецарица», Ксении Петербургской.

Ксения… Я вспоминала мое письмо, тот лепесток, нашу первую встречу, первый поцелуй… «Ты выйдешь за меня замуж?»… Глаза его голубые, колючая борода… Наша первая дочь и первые волнения. Другие дочки и поток счастья. Рождение Маши, которую мы так легко приняли, потому что вместе… Ксения, ну помоги! Ты можешь, я знаю…

Дома Тоня плачет и зовет папу. Соне кто-то сказал в храме, что у Вадима рак, и у нее нервный срыв. Маша начала сама садиться, а я и не заметила.

Каждые пять минут звоню мужу:

– Лучше?

– Нет.

– Ну хотя бы не хуже?

Вечером читаем с детьми канон Богородице.

Звонит Вадим. Температура немного спала. А потом опять поползла вверх.

В нашем храме все за нас молятся, а я даже не могу зайти внутрь. Потому что там его нет. Местные попрошайки собрали для меня деньги, и их отдала мне вечно пьяная бомжичка Наташка. Через год она пропала. Я искала ее, но так и не смогла найти.

Я плохо все это помню. Какими-то отрывками. Только крик, слезы, страх и молитва…

– Лена, мне лучше, тридцать восемь и три. Я сегодня ходил по коридору.

Я наконец могу дышать. Смотрю вокруг. Листья все пожелтели… Я и не заметила…

Диагноз «онкология» сняли, но врачи так и не поняли, что это было. Но многое поняла я. Я поняла, что такое «да будут двое в плоть едину». Это когда злишься, психуешь, уходишь, приходишь, а когда что-то случается с твоей половиной, тебя как будто рвут на части. Не станет его, не станет и тебя. Ты хватаешь эту вторую половину. Пытаешься вернуть на место, приклеить, прибить, пришить… Даешь кучу обетов и обещаний, которые потом не выполнишь. Кусаешь подушку… И вспоминаешь, вспоминаешь… И удивляешься – а чем ты была недовольна?

Наша дверь тогда открылась… Вадим был дома и шел на поправку. Но это была только часть истории. Через месяц я найду у него в шкафу медицинские документы, где было написано «лимфома». И число через две недели после выписки. Я буду рыдать, звонить мужу, и он расскажет мне то, чего я не знала.

Тогда, уже после выписки, врачи вызвали его и сказали, что окончательное обследование лимфоузла показало лимфому. И теперь нужно пойти к онкологам за дополнительными обследованиями, чтобы назначить химиотерапию. Эти обследования длились три недели. Все это время Вадим молился и ничего мне не говорил. Он только взывал к Богу:

– Помоги, Ты можешь! Как Лена останется одна с пятью детьми, с Машей с синдромом Дауна? С лежачей мамой с Альцгеймером? Не оставь, Господи.

И неожиданно пришел вердикт: «Не лимфома, некротический лимфаденит».

А я тогда слушала его и с ужасом думала о том, над какой бездной мы стояли. Еще шаг, и все – конец. Но Господь уберег! Я даже не хочу думать, была ли это ошибка врачей или великое чудо. Я тогда только могла благодарить Бога! И до сих пор я не устаю это делать – за мужа, детей, мою прекрасную семью. За то, что все не так, как я мечтала, но так, как должно быть. И ничего я в нашей жизни не хочу менять. За то, что услышала меня когда-то Ксения Петербургская. За тот лепесточек. И все, что было и что будет. И уповаю на Его великую милость!

«Старец благодатный не нужен?»

– Старец благодатный не нужен? – с заговорщическим видом прошептала мне на ухо незнакомая бабушка, очень похожая на средневековую странницу.

Я стояла в очереди за едой в трапезной одного женского монастыря в Калужской области. У нас там дача неподалеку. И вот ко мне обратились с таким внезапным предложением.

– Нуууу… Эээээ… Даже затрудняюсь… – растерялась я.

– Ну вы думайте, время есть, – утешила меня бабуля.

Я начала усиленно думать, а старушка уже окучивала впереди стоящих.

– Сестрица, старец благодатный не нужен? Очень сильный, – зашептала она женщине внушительных габаритов в красивом павловопосадском платке. – Молитвенник, каких мало. Только из затвора.

– И почем ваш старец? – задала крупногабаритная дама нежданный-негаданный вопрос.

Старушка смущенно затеребила свои четки и начала делать женщине глазами какие-то загадочные знаки. А может, они у нее просто задергались.

– Так почем нынче старцы? – не унималась дама в расписном платке.

– Благодатный старец работает бесплатно, – зашелестела старушка. – Нельзя служить Богу и мамоне! Но можно пожертвовать на облачение, на трапезу, на сирых и убогих…

– Ну все понятно, – изрекла дама.

И вдруг подхватила старушку под локти и, как пушинку, вынесла из трапезной на улицу.

Уж не знаю, о чем они там беседовали, но в окно я видела, как престарелый рекламный агент благодатного старца улепетывала из монастыря со всех ног. А женщина вернулась и как ни в чем не бывало встала в очередь. Только желваками слегка поигрывала.

Как вы понимаете, я это так оставить не могла – уж очень любопытство разбирало. И, взяв свою еду, подсела к грозной даме за ее столик.

– Простите, а что это было? За что вы ее так? – спросила я максимально приветливо.

Чтобы меня тоже ненароком не вынесли…

– Да была у меня когда-то история. После этого, как о благодатных старцах в затворе слышу, убить могу…

Так я познакомилась с Ольгой…

* * *

С мужем Ольга развелась около пятнадцати лет назад. Их дочке тогда было всего несколько месяцев. Мужчина ушел к другой и судьбой ребенка больше не интересовался.

Поплакала она, пострадала. Но жить как-то было нужно, дитя растить. Взяла себя в руки, подрабатывать на дому начала. И через пару лет у Ольги было уже свое маленькое дело. Доход не миллионный, но чтобы не голодать, мягко говоря – хватало. Да и ребенок пошел в ясли. Стало легче.

Примерно в это время Ольга начала воцерковляться. Со всеми вытекающими последствиями горячего неофитства. Четки в метр, юбка в пол, пост до потери сознания, акафисты заунывным голосом, шаг вправо, шаг влево – грех, и ни вздоха без благословения. Духовная жизнь на грани смерти.

А еще наслушалась она всяких рассказов о старцах. Больше – женских. С восторгом узнала, что где-то в благодатных краях живут-поживают настоящие угодники Божии. Которые тебя насквозь видят, как на рентгене. И что ни слово у них – то ясновидение. Ну а если молиться начнут, то горы – бегом в моря.

И решила, что они ей прямо позарез нужны. Время-то в экономическом плане на дворе стояло непростое, кризисное. Ее небольшой бизнес оказался под угрозой. А других источников дохода не было. Вот и хотела она уточнить у прозорливого старца, что ей делать.

Не то чтобы за мамоной гналась, Боже упаси! Про игольные уши, как новоиспеченная христианка, знала… И боялась в Царствие Небесное не попасть. Но волю Господню стремилась узнать. Продолжать в этом направлении или завязать и чем-то другим заняться.

А еще сама себе признаться боялась, но вновь замуж ей хотелось. И чтобы теперь все было по-нашему, по-православному. Верующий муж, в идеале – с бородой. И чтобы стали они сразу в плоть едину, спаслись чадородием и построили на зависть всем домашнюю церковь, каких мало. И не церковь, а целый собор.

– Да кто ж тебя возьмет с приплодом-то, – говорила ей, сочувственно вздыхая, баба Маня, их храмовая свечница…

А вот старец помолится, и возьмут как миленькие…

Приходской же их батюшка отец Борис хоть и был в почтенном возрасте, но какой-то не старец совсем.

Ни тебе прозорливости, ни дара исцеления… Ни глагола огненного… Скажет пару банальных слов, и все… Ни хоть какого-нибудь маленького чуда по его молитве. Да и молитва – одно название. Ни духовной энергетики, ни православных флюидов. Сплошная теплохладность.

* * *

И решила Ольга пуститься на поиски этих невиданных чудотворцев. И тут, как на заказ, появилась в их храме старушка – божий одуванчик. И давай про сильного и благодатного старца вещать. Не старец – а загляденье. Со всеми возможными духовными дарами.

С ее слов, сильный старец обитал в неприметном храме на окраине одного из городов Золотого кольца. Куда Ольга, недолго думая, свои неофитские лыжи и навострила. Но говорила бабуля, что попасть к нему удавалось далеко не всем, а уж стать чадом – вообще удел избранных. Причем чад он назначал себе сам. Из особо просветленных. А что не так – прощался с ними без сожаления. Бездуховности не терпел.

Но Ольга твердо решила добиться вожделенной аудиенции. И дочку с собой прихватила.

Священник этот и впрямь оказался старцем как по писаному. Борода окладистая да шелковистая, поступь степенная, голос раскатистый. А как глянет – хоть сквозь землю проваливайся. Да и там тебя насквозь увидит.

Поначалу встретил он Ольгу неласково. Особенно когда дочка ее начала по храму бегать, православные порядки нарушать. Благословил на степенном своем бегу, хмуро на девочку глянул, сказал что-то сквозь зубы и дальше полетел по своим старческим делам, только облачение на ветру развевалось.

– Старушка говорила, что он так веру пришедших испытывает, – вспоминала Ольга. – Вроде как Иисус хананеянку, которую Он псом назвал. Но она смирилась, и Христос ее всем в пример привел. Надо за благодатным старцем дальше изо всех сил бежать, тогда он, даст Бог, смилостивится.

Бежала на ним Ольга и кричала:

– Батюшка, батюшка, я к вам из Москвы.

Тут уж старец сжалился. Человек же из самой Первопрестольной ехал. Не ближний свет. Расспрашивать ее начал – кто, откуда да чем занимается. Бизнесом заинтересовался. Оживился прямо, как услышал. Ольгиными экономическими переживаниями проникся. Но кризисного пессимизма ее разделять не стал. Крепок был в вере, на то он и старец.

* * *

– Или не слышала, раба Божия, что сказано: «Не оскудеет рука дающего!»? – пристально глянул он Ольге в глаза. – Милостыню святую надо творить! Тогда и проблем в бизнесе не будет!

– Так я жертвую, – попыталась она оправдаться. – И больным, и нуждающимся на приходе. Бабушке-соседке помогаю.

– Значит, мало помогаешь, раз дело рушится.

– По мере сил… Одна ж я с дочкой.

– Знаем мы эту вашу меру… Забыли апостола? «Кто сеет скупо, тот скупо и пожнет; а кто сеет щедро, тот щедро и пожнет». А еще сказано в Писании: «Господь Отец сирот». И всяких болящих. Он их и без тебя не оставит. И бабку-соседку. А ты жертвуй Богу!

И начал ей старец теперь уже Божии проблемы выкладывать. Что облачение поизносилось, паникадило в храме поржавело, автомобиль приходской медленнее пешеходов ездит.

– Чуешь, чадо, о чем я толкую? Волю Божию прозреваешь?

А Ольга как услышала, что угодник Божий ее чадом назвал, так в голове помутнело от радости. Помнила же, что это чудо чудное – в чада к нему попасть.

– Чую, батюшка…

– Ну так вот тебе список наших храмовых нужд, и ни о чем не думай. Токмо о спасении души! «Какая польза человеку, если приобретет весь мир, а душе своей повредит»… И глаза пошире открой, «Взгляни на птиц небесных. Они ни сеют, ни жнут, а Сам Отец Небесный их питает».

Ну и много еще цитат Ольге привел, из которых следовало, что как только она паникадило новое ему купит да автомобиль, то все проблемы ее в одночасье решатся, а бизнес начнет цвести и пахнуть.

Попыталась она последними остатками здравого смысла сквозь чарующую пелену прорваться и объяснить святому старцу, что у нее и денег таких на руках нет, только если из оборота умирающего бизнеса изымать. А это чревато.

– Все-то вы о мамоне да о мамоне. А о душе кто подумает! – загремел старец. – Господь сказал: «Не бойтесь!» Бог благословит, чадо!

И так уверенно ее перекрестил, прямо жестко, что растаяли последние сомнения! «Чадо»… Вот свезло так свезло…

И поехала она домой, а старец отправился в свой молитвенный затвор. Он сам так сказал.

* * *

Вернулась Ольга с дочкой в столицу благословение исполнять. Терзали ее, конечно, смутные сомнения. Такую сумму сразу взять и потратить. А как дальше-то? Что с делом будет? Но повторяла, как мантру: «Кто сеет щедро, щедро и пожнет… Чуешь, чадо?»

А как тут не чуять. Старец время от времени из молитвенного затвора выходил и по мобильнику ей звонил:

– Ну что, чадо, волю Божию о себе выполняешь? Эх вы, маловеры!

Собрала Ольга всю свою веру в кулак, помолилась, зажмурилась внутренне от страха, сняла все остатки со счетов и купила паникадило с облачениями. И отвезла угоднику Божиему. И еще денежек на сирых разных. На машину не хватило. За что ей старец попенял, но потом великодушно простил. Забрал гостинцы и опять удалился в молитвенный затвор. Пообещав Ольге от Господа всяческие блага и свои святые воздыхания.

Но благ не последовало. Шаткий и так бизнес вскоре рухнул, а потом пришла беда – заболела дочь. Не то чтобы смертельно, но если ждать бесплатной помощи и лекарств, можно необратимых последствий дождаться. А если определенную сумму собрать, то вылечится ее девочка. Но где ж теперь взять деньги эти?