Пока есть время. Рассказы для души

В ГИТИСе, правда, где я училась, на этот мой новый образ не очень обращали внимание. Считалось, что богеме положены разные милые странности. У нас иногда и не так одевались. А вот на улице меня периодически останавливали. И я очень гордилась, когда меня спрашивали, не из монастыря ли я. Я виртуозно уходила от ответа, давая понять, что: «Возможно, возможно, но уж во всяком случае я – совсем не то, что вы – бездуховные миряне». И когда на меня смотрели как на сумасшедшую, чувствовала себя настоящей юродивой, готовой пострадать за все святое, против всего бесовского.

Но страдали пока все вокруг. Не зря же говорят: «Если в семье появился праведник, все остальные превращаются в мучеников». Естественно, первым объектом моей внутрисемейной борьбы стал телевизор. Когда моя, далекая от веры, мама начинала его смотреть, я, благочестиво закатывая глаза, тут же выключала.

– Лучше бы святых отцов почитала, Евангелие или правило вечернее. Придет Господь, с чем перед Ним предстанешь? С телепрограммой в руках? А в Царствии Небесном телика не будет. Хотя где вы все и где Царствие Небесное…

– Леночка, это же всего лишь новости, – испуганно говорила мне мама. – Программа «Время».

– Какие тебе еще «Новости» нужны, кроме Апокалипсиса, – пыхтела я. – Постись, молись и жди конца света.

Смотреть телевизор мои домашние могли теперь только ночью. И тогда же нормально питаться. Днем я хрустела перед ними своей постной травой и рассказывала о вечных муках и геенне огненной для таких невоздержанных грешников, как они.

– Сегодня среда, а ты мясо ешь, – по традиции закатывала я глаза перед мамой. – А знаешь, что старцы говорят? Хотя где ты и где старцы…

Мама теряла аппетит, а ночью я пару раз застала ее крадущуюся к холодильнику. Я, кстати, в это время молилась. Потому что какой-то старец сказал, что ночная молитва – самая сильная.

– Эк тебя бесы крутят, – говорила я маме. – Даже спать не можешь.

– Леночка, я кушать хочу.

– Так молись, чтобы Господь избавил тебя от греха чревоугодия.

Ну и так далее…

* * *

Мучениками стали не только у меня дома, но и за его пределами. Помню, однажды я побила в метро дядечку. Ни больше ни меньше.

Предыстория рукопашного боя была такая… В Вербное воскресенье я отправилась с паломнической поездкой в один из монастырей Подмосковья. Там нам вручили традиционные веточки, и одну из них позже угораздило пустить корни у меня дома в вазе с водой, а также листочки. В то время на почве моего религиозного фанатизма я сошлась с такой же женщиной по имени Валентина. В ту поездку мы отправились с ней вместе. Я позвонила ей и рассказала о «явленном мне, грешной и недостойной, чуде» – вербиных корнях. Рассудив по-православному, Валентина сказала, что это явно какой-то знак свыше, потому что вербы очень прихотливы и у разных неблагочестивых проходимцев корни не пускают.

Утвердившись во мнении, что случилось нечто Божественное, я позвонила психологу Александру – тому самому «стремному» бородатому типу, благодаря которому я и пришла в Церковь и который теперь стал моим большим другом, и начала изливать на него свои восторги по поводу распустившейся вербы. А также строить предположения, что это за такой «указующий перст» и на какую волю Божию обо мне он указывает.

Послушав меня час-другой, Александр, видимо, сделал насчет меня какие-то свои психологические (а может, и психиатрические) выводы и предложил посадить веточку у них на Крутицком подворье рядом с храмом: «Благодать к благодати». Пообещал каждый день поливать ее святой водой и заверил, что вместе с этим несчастным отростком Дух Святой у меня из квартиры никуда не уйдет.

В свой ближайший выходной я поехала с этой божественной чудо-вербочкой на то подворье. Я попала в самый час пик, и в метро была жуткая давка. Как могла, я оберегала свою святыню от разнообразных нечестивцев, которые то и дело норовили ее помять или поломать. Но какому-то мужчине не повезло, толпа подхватила его и кинула как раз на мою веточку. Мне удалось ее спасти, но мое религиозное чувство было окончательно оскорблено.

– Она же из монастыря, ты чё, совсем обалдел? – кричала я.

Кричала я на самом деле немного по-другому, но это вряд ли напечатают.

– Смотри, куда падаешь, козел! Ах, не виноват?!?

Мужчина испуганно просил прощения, но мне его покаяние показалось фальшивым и лицемерным. Да и вообще, верующие люди на освященные вербы не падают. Ясное дело – бесовский засланец. Я еще долго потрясала кулаками, выкрикивала разные «православные лозунги», перемежая их вполне себе современной и доступной всем слоям населения лексикой, и даже пыталась драться. На мое счастье, мужчина попался тихий и безобидный и только робко ставил блоки. И на ближайшей станции вышел. А пассажиры, наблюдавшие за всем этим, благоразумно освободили вокруг нас с вербочкой побольше места. Ну и правильно. Как говорится: «Я – православный, я и убить могу!»

* * *

Ну а параллельно с этими моими духовными подвигами я, как водится, очень хотела выйти замуж.

Как, наверное, любая новоиспеченная рьяная христианка, тем более – из очень далекой от всего религиозного семьи дипломатов, я мечтала о спокойной богоугодной жизни где-нибудь в тихом уголке… Желательно – вообще в глухой деревне. В идеале – рядом с монастырем или скитом. В окружении кучи детишек и под предводительством бородатого мужа. А в том скиту будет подвизаться наш духовник – прозорливый старец. Которого мы будем во всем-всем слушаться. И все свои проблемы будем решать у него. Но у нас и проблем-то не будет. А будет тишь-гладь и православная благодать.

Муж у меня будет большим, ответственным и несентиментальным. Как и подобает главе семейства. Про бороду я уже сказала. А я буду тихой и кроткой. Какой и должна быть жена. И не буду ни в чем ему перечить.

Муж скажет мне часа в два ночи:

– Эй, жена, а ну-ка неси сюда квасу!

И я буду просыпаться, ласково улыбаться и слушаться…

Мечтала об огороде, где будет расти все-все… Укроп-петрушка, лук, корнеплоды разные, салаты, редиска, огурцы-помидоры, чесночок… Клубника, малина, смородина, крыжовник… Да все, что есть в съедобной природе. И трудимся мы там с мужем радостно, как бунинские косцы. И о России песни поем.

О яблоневом саде мечтала… Сидим мы там в холодочке после трудов. За столом, который муж своими руками сделал. А не этот ширпотреб из «Икеа». Чай пьем из дровяного самовара. Электрочайник? Нет, не слышали.

И муж такой опять:

– Эй, жена! Яблочного повидла к чаю хочется!

И я опять улыбнулась, метнулась, махнула ему ласково на бегу белым платочком, нарвала яблок, почистила, построгала тут же – все с улыбкой. Наварила таз повидла, подула, остудила и мужу с поклоном подала. Делов-то.

Ну и по мелочи еще в том саду – груши, сливы, алыча, вишни…

О курах своих мечтала, таких, чтобы неслись нещадно. О козочках и коровке. О том, как буду доить их на рассвете.

Муж такой, проснувшись с петухами и потянувшись, опять по традиции:

– Эй…

А я и так уже все знаю. Встала затемно, яичек из-под сонных кур повытаскивала, саму куру – того… Ощипала, отварила, лапшички намутила, курник испекла в деревенской печи… А, до этого еще дров нарубила, но это ерунда. Молочка надоила. И все это мужу с улыбкой подаю. Православная жена…

Не беда, что до этого я корову видела только в виде говядины в магазине, а курицу мне даже мороженую жалко было варить. Помолюсь – и все получится.

А какие детишки у нас будут… Загляденье. Еще до встречи с моим будущим мужем (это я забежала вперед, но, таки да, она рано или поздно произойдет) я прочитала кучу книг о беременности, родах и воспитании детей. Православных, конечно же, – это было уже после воцерковления. И была уверена, что все мое материнство будет сплошной одухотворенной радостью. Ведь младенцы – это ангелы, которые спускаются к нам с небес. И вести они себя должны соответственно. По крайней мере, мои будущие многочисленные младенцы уж точно.

Мы будем стоять рядочком на долгих монастырских или скитских службах. Стройно, как свечечки. И чем дольше будут эти службы, тем ровнее мы будем стоять. Девочки-красавицы – в платочках и длинных юбках в цвет каждого праздника. Как и я, собственно. А сыновья – наша гордость (а без сыновей я нашу семью не мыслила, что это за православные без мальчиков) – будут в косоворотках и шароварчиках в тон нам, друг другу и святцам. И в прическах кружочком. И муж такой же, только размером побольше. Естественно, все эти наряды я буду шить сама. Ткать-то вряд ли, все же мы люди современные, но шить точно. Не важно, что руки у меня всю жизнь крепились к филейной части. Опять же, помолюсь – и вырастут, откуда надо.

Как же мы будем трепетно молиться! И мы с моим любимым супругом, и детки-ангелы. Они не то что не будут озорничать, они даже дышать забудут от трансцендентального восторга. А святые будут умиленно на нас взирать с икон. А иконы эти замироточат. И свечки растроганно растают. И батюшки расплачутся от радости. О церковных бабушках я вообще молчу. Здесь вообще реанимацию нужно будет вызывать.

А до служб мы еще дома будем молиться – на рассвете. Это после того, как я ночью дров нарубила, корову подоила, курицу зарубила и курник испекла. Потом колодезной водой умылась и свежая, как розовый бутон, – к иконостасу. Потому что муж уже такой:

– Эй, жена…

И младенец во чреве (седьмой или десятый, со счета сбилась) уже пинается нетерпеливо. Тоже ведь дитя Божие. Духовной пищи просит.

Мечтала, что, когда наши детки вырастут, девочки станут матушками, а мальчики – батюшками. А кто-то монахом или монахиней. Что это за семья без монаха-подвижника? И пойдут у нас с мужем внуки. Двадцать. А может, и тридцать. И будут наши дети привозить их к нам в деревню. И станем мы, бабушка и дедушка, для них примером духовной жизни. Наставления бесценные перед смертью дадим. Если, правда, до этого по монастырям не разойдемся. Как Петр и Феврония. Но наставления можно и из монастыря давать.

И на каждом шагу с нами будут происходить чудеса. Так я мечтала…

* * *

Но чудес особых пока не происходило. По крайней мере, на моей любовной ниве. Хотя я уже и стиль поменяла. Я уже поняла, что в старом мамином, поеденном молью, пальто и бабушкиной шали даже с православными мужчинами каши не сваришь. Какая-никакая, но вкусовая палитра и у них имеется. И стояла я теперь на службах в красивом платочке с серебристой вышивкой (был у меня такой), не забыв выпустить из-под него кудри, – товар лицом, так сказать. И даже макияж с духами амнистировала. И все равно не спешили ко мне бородатые женихи с предложением руки, сердца и домика в деревне.

А если серьезно, поняла я, что даже для создания православной семьи моей мечты, больше похожей на ролевую игру, необходима такая банальная вещь, как любовь. В общем, не «екало», когда все же изредка кто-то подходил знакомиться.

Я начала отчаиваться и решила завязать уже со всеми этими суетными земными делами и использовать «запасной аэродром» – уйти в монастырь, в общем. Но, помню, случилась одна вещь, которую я, огненная неофитка, тогда восприняла как знак свыше – будет муж и дети будут. Случилось это в Оптиной пустыни, куда привел меня Господь, я в этом уверена. Прошу прощения, что все время отклоняюсь от темы, но уж очень я люблю вспоминать то время.

Это был первый год моего воцерковления. Долгое время мне постоянно попадалась на глаза книга «Пасха красная». То в бесконечных храмах, по которым я курсировала, то у моих новых православных друзей на полках, то на книжных развалах. Тогда они встречались на каждом шагу. Как сговорившись, мне все ее советовали, но я почему-то не хотела. Она казалась мне какой-то кровавой. И посередине – на обложке страшные черные монахи. «Книга о смерти», – думала я. Хотя даже не знала, о чем там написано. Однажды мне буквально сунул ее в руки продавец, стоящий у того же лотка на той же станции метро, где я купила книгу про чакры и формирование силой мысли всего на свете. И я сдалась. Хотя опасалась, что получится как в прошлый раз.

Прочитала ее я на одном дыхании, захлопнула и через несколько дней уже была в Оптиной пустыни с какой-то первой попавшейся паломнической поездкой. И влюбилась в нее сразу и навсегда. Она навсегда стала моим чудом, моим местом силы. Здесь поет душа и дышится легко.

Я мало что помню из того путешествия. Все было как-то сумбурно. Мы бегали с нашим гидом Сашей туда-сюда, никуда не успевали, даже в туалет. Помню – так же на бегу запрыгнули в источник Пафнутия Боровского, и я думала, что тут же и умру. Но даже при всей этой суете я чувствовала, что это мое. И не хотелось никуда уезжать. Но потом помчались в Шамордино и там тоже окунулись. Для закрепления результата. У меня так тогда свело мышцы, что не могла пошевелиться, только тряслась. А еще в Шамордино меня отправили на кухню мыть посуду. Вода была ледяная, мне было плохо, и я решила с уходом в монастырь точно повременить.

Но до этого со мной в Оптиной случилось большое чудо. Тогда у меня болел раком отец. Состояние его было уже тяжелым, анализы очень плохими. Он буквально разлагался изнутри, и дома у нас стоял жуткий запах. И в Оптину я поехала в том числе попросить о его здоровье.

Я зашла во Введенский храм, увидела икону целителя Пантелеимона, она там справа, и начала молиться, чтобы он исцелил моего отца. Было воскресенье, стена народа. И вдруг через всю эту толпу ко мне пробирается очень странный человек – как из какой-то ролевой игры. Косоворотка с народными мотивами, прическа горшочком (о какой я мечтала для моих будущих сыновей), кирзовые сапоги, бородища как у Карла Маркса. Ряженый, в общем.

– Неважно живешь, – сказал он мне.

Поспорить было сложно. Жила я тогда правда неважнецки.

– Тебе обязательно нужно взять масла из лампадки целителя, – продолжал он. Схватил за руку и потащил сначала искать пузырек, а потом – монахов. Чтобы взять благословение. Как я тогда поняла, в монастыре без благословения даже шагу ступить нельзя. Но я особо не сопротивлялась, так как была уверена, что в таких местах ничего просто так не происходит. Везде одни знаки и знамения. А этот заигравшийся в ролевые игры человек – ни больше ни меньше как Ангел Божий. Как покажет будущее, я была не очень далека от истины.

– Ты еще детей своих будешь им мазать, – сказал мне Ангел в кирзовых сапогах.

– Да у меня и мужа-то нет.

– Скоро будет и муж!

Так я впервые услышала «Оттуда» о моем замужестве. По крайней мере, я так думала. Помню, потом я пошла еще на могилы новомучеников – отца Василия, иноков Трофима и Ферапонта – и попросила их тоже о муже и папе.

Вернувшись домой, я рассказала маме о странном человеке и масле. Она попросила у меня пузырек и влила несколько капель отцу в рот. По прогнозам врачей, ему оставалось совсем немного.

– А где запах? – спросила на следующий день медсестра.

Она приходила к нам домой делать уколы. Мы и не заметили, что этот отвратительный запах смерти исчез. Вскоре отцу сделали анализы, и они были нормальными. Он встал, а до этого только лежал. Начал опять ходить на работу. Он прожил еще несколько лет и впервые в жизни исповедовался и причастился. Слег он только за три дня до смерти.

Прошли годы, и, листая церковный календарь, я увидела, что 24 октября – день памяти Оптинских старцев. Чьими молитвами и случилось то чудо, я уверена. И 24 октября у моего отца день рождения.

* * *

Забегу вперед. Расскажу еще об Оптиной, раз уж начала. Потом уже и у нас с мужем (я таки выйду замуж) случится там чудо с картошкой. Маленькое, но очень теплое.

Мы оставили тогда нашу единственную дочь Варю моей маме и вдвоем отправились в этот монастырь. Сняли две койки в вагончике в соседней деревне и прожили там десять дней, принимая ванну в реке Жиздре и там же стирая.

Позже мы очень подружимся с хозяином угодий, где мы жили, Петровичем. Сейчас ему больше 90 лет, он в здравом уме. Разводит пчел, качает мед, обрабатывает свой огромный огород, копает картошку, сам водит какую-то жуткую машину еще советских времен и в четвертый раз женат. Я его навестила этим летом.

А 15 лет назад мы просто постучали с мужем в первый попавшийся дом.

Тогда в окрестностях Оптиной не было ни трапезной, ни продуктового магазина. Или мы просто о них не знали. Мы привезли с собой из Москвы гору лапши быстрого приготовления и кофе «3 в 1». Этим и питались. Где-то через 4–5 дней желудки у нас завязались в узлы, лично мне было уже не до молитвы и всего другого высокодуховного.

Помню, шли мы как-то со службы. Живот у меня болел невозможно. А в вагончике нас ждала вся эта химия. «Господи! Сейчас бы картошечки отварной», – подумала я.

Смотрю, а у нас под ногами разорвавшийся пакет с картошкой. И никого. Взяли мы ее и потащили в свое «логово». И попросили жену Петровича (по-моему, тогда еще вторую) сварить нам ее. За деньги.

– Да вы бы раньше попросили, я вам и своей бесплатно бы сварила, – сказала она.

Но вкуснее той найденной картошечки я мало что ела.

* * *

В другую нашу поездку мы познакомились там с Ольгой. Сейчас она в Израиле, в монастыре. А тогда мы ехали на такси из Козельска в Оптину и увидели женщину, которая шла пешком. А идти ей было километра три. И подвезли.

Ольга оказалась постоянной паломницей Оптиной пустыни и духовным чадом игумена Антония. Сама она из одного российского южного города, но приезжала сюда каждый год. Мы с ней подружились и общаемся до сих пор.

В ту поездку Оля много водила нас по окрестностям монастыря, показала источники, волшебной красоты озеро за скитом. Вместе мы съездили в Шамордино. А еще она много рассказывала о своем духовнике и хотела меня с ним познакомить. Но, если честно, игумена Антония я боялась тогда панически.

– Отец Антоний – удивительный человек. Он занимается теми, от кого все отказались, – рассказал мне как-то один местный батюшка. – Всякие колдуны, ведьмы, бесноватые, которых и исповедовать-то страшно. У одних монахов тетушки окормляются. Все такие послушные. Другой – «по бабушкам – белым платочкам». А вся нечисть – к отцу Антонию. Он их вечно спасает.

Большой, суровый, немногословный, с каким-то пронизывающим взглядом и вечными листовками и брошюрами, которые он дает всем в руки. В общем, я тогда воздержалась.

А через несколько лет у одной моей знакомой, дорогого мне человека, родилась дочь. Отец ребенка сразу сбежал. А она сама вдруг впала в какое-то лютое богоборчество и начала проклинать Бога, Церковь и «попов». Это было что-то страшное. Мне очень тогда хотелось, чтобы у нее как-то все наладилось, чтобы она нашла утешение хотя бы в храме, но это было невозможно. Она и со мной прервала общение на этой почве.

В те дни ко мне в Москву в гости приехала Ольга. Я рассказала ей эту историю, и она предложила мне написать письмо отцу Антонию. Попросить помолиться. А она передаст. Она как раз направлялась в Оптину пустынь.

Я описала все это и передала. И очень скоро мне позвонила та моя знакомая и попросила стать крестной ее дочери. Я сначала не могла поверить, зная ее отношение к православию.

Где-то через год я увидела отца Антония и хотела поблагодарить. Но только открыла рот, как он дал мне в руки какую-то книжку:

– Читай вот эти страницы.

И в этой книге я нашла ответы на многие мучившие меня вопросы. А они были, и очень серьезные.

Прошлым летом я была в Оптиной пустыни с дочками. Мы сидели на лавочке, и мимо нас прошел отец Антоний. Суровый и собранный, как всегда. Увидев Машу, он вдруг заулыбался, остановился и начал с ней общаться. Тогда я набралась смелости и поблагодарила его за те молитвы.

К Маше в Оптиной вообще все очень тепло отнеслись. Чуть позже вы поймете, почему это так важно для меня. Один монах начал с ней играть и дал нам просфоры. Другой, проходя мимо, спросил меня:

– Это ваша дочь?

– Да.

– Как ее зовут? Я буду о ней молиться.

Молитесь, пожалуйста, батюшка.

* * *

Однажды мы познакомились в Оптиной с семьей. Точнее, познакомились папы. К моему мужу, который был с тремя дочками (и это еще, как окажется в будущем, будет не предел), подошел мужчина. И представил трех своих сыновей-тройняшек. На этой почве они и начали общаться. А потом уже подтянулись и мы, мамы.

Мама трех мальчиков рассказала, что у них с мужем долго не было детей. Лечились, молились, и все никак. Когда они уже готовы были отчаяться, кто-то рассказал им об Оптиной пустыни и преподобном Амвросии. Они приехали сюда, молились у мощей, читали акафисты. И через месяц она забеременела. Тройней! Когда мы их встретили, мальчишкам был год. И они все приехали в монастырь благодарить Бога и Амвросия Оптинского за это чудо.

Да… Оптина – это мое место силы. Удивительная, святая земля, по которой ходили великие старцы. И сосны до неба, которые их видели. Как же было тяжело в этот карантин. Когда мы сидели в деревне, совсем рядом, а она была закрыта. Вот же она, а не попасть. Я приезжала туда и бродила вокруг. Встречала в лесу монахов.

– Мы скоро откроемся, приезжайте, – утешали они меня.

Но об Оптиной я могу говорить бесконечно… Наверное, на этом стоит уже остановиться. И вернуться к началу.

* * *

Та моя самая первая поездка случилась в мае. Я продолжала учиться, работать и верить, что «будет и муж», как сказал мне тот странный человек из Оптиной пустыни. И я буду мазать тем маслом своих детей. Я так же ходила в храмы. Не один какой-то, а в разные. Я тогда почему-то еще не осела у нас – в Архангела Михаила, рядом с домом. Часто бывала на Крутицком подворье у отца Даниила Сысоева. И у Саши со Славой. Мне очень нравились лекции, которые отец Даниил читал по четвергам. И каждый четверг мой маршрут был такой – Покровский монастырь, куда я ездила к Матроне Московской, а потом оттуда шла пешком на «Пролетарскую».

Сделаю маленькое отступление, раз уж пишу о замужестве. Недавно я говорила с одной женщиной из нашего храма. Она очень переживала за свою внучку. Ей было уже 25 лет, а замужем она не была. А подруги ее уже детей родили. И начала ходить по разным тусовкам, курить. В общем, бабушка грустила. И как-то предложила своей совсем не церковной внучке съездить в Покровский монастырь к Матронушке.

– Ой, да ладно, бабушка, что я там буду делать?

– Помолишься, записочки оставишь.

Согласилась, съездили. И через два месяца внучка была замужем за очень хорошим человеком.

Но вернусь к своей истории… Помню, отец Даниил очень увлеченно говорил о Священном Писании. Я, как человек неподготовленный, ничего не понимала и не знала, чем Ветхий Завет отличается от Нового, а всенощная от литургии. Но мне очень нравилось. А больше всего я любила пить чай вместе со всеми после занятий – за чинной благочестивой беседой в старинной каменной палате, приспособленной под кухоньку. Я чувствовала себя частью чего-то большого и важного.

Как-то я подошла к отцу Даниилу со своим: «Хочу замуж». Но он как-то странно на меня посмотрел и сказал:

– Еще успеешь.

В какой-то из дней я поехала на Крутицкое подворье не через Покровский монастырь, а заехала сначала в Храм Христа Спасителя. Я заказала там записки и спросила женщину за свечным ящиком, кому лучше молиться о замужестве.

– Помолитесь Ксении Петербургской. Вот, кстати, у нас есть книжка о ней.

О Ксении я тогда услышала впервые. Я вычитала, что она, правда, помогает выйти замуж. В доказательство в конце были приложены многочисленные свидетельства очевидцев. А на последней странице был написан адрес часовни на Смоленском кладбище в Санкт-Петербурге, построенной на месте ее захоронения.

Сейчас же мчаться туда, как в Оптину пустынь, у меня возможности не было. Но я решила написать «работникам» часовенки письмо. Я сидела тогда на работе, вокруг ходили люди и с удивлением смотрели, как я обливаю слезами многочисленные листы.

– Лена, с тобой все нормально? – спрашивали меня.

А я отмахивалась и писала. О моей никчемной жизни – о том, как была богоборцем, как жила себе развеселой богемной жизнью. А я уже говорила, что училась в театральном вузе. О том, как пришла в храм, все осознала, покаялась. И вот теперь я в юбке и платке и хочу хорошую, крепкую семью. Ну и о тихом уголке с коровкой и молитвой на рассвете. И умоляла «передать» все это святой. Раз уж говорят, что она помогает. Чтобы она, несмотря на вышеперечисленное, все же сжалилась и помогла мне выйти замуж. И подкрепила свою мольбу всем, что было у меня в кошельке. Как сейчас помню – то были последние 150 рублей. И попросила почему-то отслужить в часовне панихиду по ней. Что по ком служится, я тогда не вникала, но просила искренне. Пошла на почту и отправила письмо. И почему-то я тогда твердо была уверена, что теперь-то все точно будет хорошо.