Пока есть время. Рассказы для души

Это было в середине июля. А через две недели, в самых последних числах месяца, я получила ответ из Питера. Меня благодарили за пожертвование, писали, что все сделано – молебен отслужен, еще какие-то слова поддержки. А еще в конверт был вложен маленький цветочный лепесток, освященный на могиле Ксении Петербургской. И опять у меня было чувство уверенности, что все получится. Где-то ТАМ уже крепко взялись за устройство моей судьбы.

* * *

А еще через неделю, максимум десять дней, с драгоценным письмом в сумке, с которым я решила никогда не расставаться, я уезжала отдыхать на Украину с Еленой и Александром. Той самой моей подругой из архива и тем самым ее мужем, который сыграл огромную роль в моем воцерковлении.

До своего переезда в Москву Елена жила в Запорожье. У нее там были покойные уже бабушка и дедушка. И меня пригласили провести там отпуск.

Я влюбилась в тот город сразу, как его увидела. Днепр, где писал свои рассказы Гоголь. Хортица, дубовая роща. Огромные помидоры, сладкие огурчики. Я просто объедалась всем этим. А еще я узнала, что рядом с домом, где мы жили, есть секонд-хенд. О таком я слышала впервые. Для меня, столичного жителя, это было дико и непривычно. Зато очень скоро я оценила, как там все дешево, и обратно в Москву уезжала с огромными клетчатыми челночными сумками нарядов. Но это будет чуть позже.

В последнюю неделю нашего там пребывания Саша и Лена предложили съездить в Энергодар – город, который находится километрах в ста от Запорожья. Александр родом оттуда, и там жили его родители. Сейчас только отец, мама умерла в этом году.

Энергодар я полюбила еще больше, чем Запорожье. Он очень напомнил мне мой любимый Краснодар – город из моего детства. Тот же синий цикорий, те же тополя-свечки, та же шелковица… Те же южные длинноногие дети со сбитыми коленками и черными пятками, которые уже невозможно отмыть. И неповторимый южный говор, такой родной. Я ходила по городу, вдыхала этот аромат прошлого и даже на время забыла о том, что непременно должна выйти замуж.

В один из дней Александр с Еленой предложили зайти в гости к Сашиному бывшему однокласснику – Вадиму. Помню, было уже поздно, я устала после прогулки и хотела спать. Но ребята настояли. Саша рассказывал какие-то удивительные истории из их юности. Как учились вместе, одновременно увлеклись восточной философией, джазом, Тарковским. В том рабочем городе они всегда были какой-то странной компанией эстетов.

Потом почти одновременно воцерковились. Только Вадим – в Энергодаре, а Александр – в Москве. Третий друг из их компании, Алексей, – в Одессе. Поехал учиться туда на зубного техника, но осел в храме. Рассказал, как обошли они пешком с рюкзаками почти весь Крым. Спали под открытым небом, считали звезды и слушали пение цикад. И что Вадим сейчас работает начальником местного телевидения атомной станции.

В общем, мне стало интересно, и я сдалась.

Мы долго звонили в дверь, собирались уже уходить, но она наконец открылась… И на пороге предстал ОН – бородатый и с крестом! Все как я мечтала. И даже накачанный! Вадим же собирался спать и вышел просто в джинсах.

Но и это не главное. Главное – наконец-то екнуло. Даже не екнуло, а накрыло. С головой! Я смотрела на него и понимала, что тону. О чем мы говорили все весь вечер – не знаю. Помню только, что в голове был туман, на лице – глупая улыбка, а в сумочке – письмо и освященный лепесток.

Мы пробыли в благословенном городе Энергодаре еще дня три. Да-да, для меня он стал самым лучшим городом на земле. Все это время я умоляла блаженную Ксению сделать хоть что-нибудь. Ведь это ОН, ОН! А нам уезжать. Я потрясала в Небо драгоценным освященным лепестком и требовала ответа.

Мы ходили купаться на Каховское водохранилище и варили уху на даче у Вадима – было как раз Преображение. Я слушала красочные рассказы на суржике его мамы, Каролины Иосифовны, а для близких – просто тети Кати, о том, как какие-то злодеи украли у нее на этой самой даче половину кролей, смотрела ей в рот и мечтала, как эта чудесная женщина станет моей свекровью.

Я успела причаститься в местном храме и узнать интересные истории о двух тамошних священниках с совершенно одинаковыми прическами. Одного из которых мне отрекомендовали чуть ли не святым, а другого – покаявшимся разбойником, у которого когда-то была кличка Паленый. Мы играли в теннис, я даже умудрилась потерять там сетку Вадима. И в шутку обещала долгими московскими вечерами вязать ему новую. В общем, было весело, но ОН совсем не обращал на меня внимания. Совсем! Никак!

* * *

И вот день отъезда… Я, Саша и Лена ждали междугороднюю электричку до Запорожья. Там нам предстояло провести еще несколько коротких дней перед возвращением в Москву. Оставались минуты до посадки. Обливаясь в душе крокодильими слезами и изо всех сил пытаясь держать лицо, я продолжала взывать к блаженной Ксении, так обнадежившей меня своим лепесточком. «Ну почему! Почему он даже не пришел нас проводить?!»

У Александра зазвонил мобильный телефон. Коротко переговорив с кем-то, он радостно заявил:

– Вадим поедет с нами, он уже бежит!

– А чего он раньше-то не сказал? – нарочито равнодушно спросила я, в душе возликовав.

– Он не знал, успеет ли, – объяснил Александр. – Ему нужно было на даче забить оставшихся кролей. Тетя Катя попросила, чтобы всех не украли.

Меня накрыл такой поток счастья, что это зверское «забить кролей» прозвучало для меня примерно как «пойти на медведя с одним ножом»…

«Настоящий мужчина, – думала я, – добытчик! Воин! Не то что наши московские хлюпики. Синие и прозрачные».

Я даже попыталась представить, как мужественно сражается Вадим с этими опасными кролями, но потом решила не углубляться. «Ксения, ну помоги же!»

Прибежал Вадим, мы прыгнули в электричку и поехали. И опять на моем лице была характерная дурацкая улыбка, как в первый день нашей встречи. И к себе я благодарно прижимала сумку с драгоценным лепесточком, иконкой Ксении Петербургской и акафистом ей же.

Помню, на станции Васильевка Вадим купил нам всем пирожки с рыбой и рисом.

– Это наши знаменитые местные пирожки, самые вкусные, – сказал он радостно.

Пирожки с рыбой и рисом я ненавидела всегда. До дрожи. Я не стала бы их есть даже в какой-нибудь голодный год. Но тогда я жевала этот злосчастный пирожок с лицом гурмана, дегустирующего отменных устриц с белым вином, – это же ОН меня угостил. Ну и надеялась, что такое явное совпадение наших вкусовых палитр как-то расположит ко мне моего избранника.

Сейчас пишу все это и вспоминаю, как одна моя близкая подруга (та самая, с которой мы когда-то формировали события с помощью силы мысли), плача и стеная дома, стойко ходила кататься со своим женихом на роликах, которые она терпеть не могла, а он любил.

– Ничего, дайте срок. Поженимся, и закину эти ролики подальше на антресоль, – утешала она себя…

В общем, не буду тянуть долго, в этот же день Вадим сделал мне предложение, от которого невозможно было отказаться.

– Когда ты выйдешь за меня замуж? – тоном, не терпящим возражений, спросил он.

Практически падая в обморок к нему на руки от счастья, я всем своим многозначительным видом показала, что хоть сейчас. Не сходя с этого места. Вадим просиял, как начищенный самовар. Все было тут же решено. Но, как любой женщине, просто обо всем договориться и расставить все точки над «и» мне было мало. Я долго пытала его:

– А почему? А что ты во мне нашел? А когда ты это почувствовал? Как почувствовал? Где именно? С какой силой?

А он раз за разом все подробно рассказывал и в конце концов признался, что все это время был неприступен и холоден, как скала, потому что был уверен, что столичная штучка (то бишь я) – это не для простых энергодарских хлопцев. И сам не мог предположить, что я обращу на него внимание. Но в итоге не сдержался. Хотя, если честно, мне до сих пор странно, что он так думал, потому что мое внимание к нему заметил, наверное, весь Энергодар.

Через три дня я уехала в Москву. Все было как в кино. Он стоял на перроне, а я то запрыгивала в вагон, то выпрыгивала из него. Обнимала, плакала, а Вадим зашвыривал меня в уходящий поезд, следом – мои челночные сумки из секонд-хенда. А потом бежал следом и кричал:

– Я приеду, я за тобой обязательно приеду!

– Надо же, прямо мелодрама, – сказал кто-то из пассажиров.

Я даже заволновалась. В подобных мелодрамах герой-любовник, как правило, оказывается прохиндеем и ни за кем никуда не приезжает.

Но спустя месяц мой суженый, правда, приехал за мной в Москву, похитил и увез в город моей мечты – Энергодар. Все домашние, родные и знакомые крутили у виска, а я бросила аспирантуру, карьеру, работу, звездное театральное будущее, была влюблена и счастлива. Мы быстро расписались в местном ЗАГСе, без всяких нарядов и лимузинов, и через два дня обвенчались – в Крыму. Даже без свидетелей. Мы там были вдвоем. Пили крымское вино, гуляли пешком от Ласточкиного гнезда до Ялты и даже успели поругаться. А ровно через девять месяцев у нас родилась наша первая дочь Варенька.

* * *

Это все, конечно выглядит очень романтично. Но пройдет совсем немного времени, и выяснится, что жена декабриста из меня – не очень. Ужасная, прямо скажем.

Хотя все было как в мечтах – тихая провинция. Не домик в деревне, но все же. Молитвы на рассвете, батюшка, который нас окормлял, длинные службы, а мой драгоценный бородатый муж даже пел на клиросе в самом настоящем подряснике.

Но кроткой, послушной и улыбчивой жены из меня не получилось. На службу я просыпалась часто со скандалами:

– Я же беременная, какой храм!

С мужем я спорила по поводу и без повода. Какой там «метнулась, встрепенулась и таз повидла с улыбкой поднесла». Однажды на Новый год мы с Вадимом повздорили, какая культура первичнее – русская или украинская. Каждый защищал свою, и я в ярости кидалась в мужа елочными шарами.

Была свекровь с ее кролями и дачей… Но вместо того, чтобы помогать ей на огороде, где, как я и мечтала, росло все-все-все, я пыхтела, скандалила и с тоской вспоминала мою столицу, откуда я так стремилась сбежать. Я «билась» с ней так, что пух и перья летели. Когда у меня народилось уже несколько детей, я все еще была уверена, что бабушка Катя только и думает, как бы испортить мне воспитание, захватить над внучками главенство и лишить меня родительского авторитета. Каждый мой приезд мы спорили буквально по поводу всего. Она вечно требовала, чтобы я дала уже ребенку сисю, а я кормила по режиму. Она таскала детей на руках, а я хотела воспитать спартанцев. Я была за здоровую пищу, а она вечно совала им сало и тазы с пирожками. Ну и так далее. Но это потом.

– Какой огород?! Какая картошка?! – вопрошала я Ксению Петербургскую, с которой все первое время вела активный молитвенный диалог, то благодаря ее за нечаянную радость, то (в моменты нередких семейных катаклизмов по классической итальянской схеме) доставая заветный лепесточек и предъявляя ему всевозможные требования и ультиматумы. – Я же – мааасквичка! Где я – дочь дипломата и где картофельное поле! И вообще, что я здесь делаю?! В Москве творчество, аспирантура, а я тут сижу беременная и целыми днями уплетаю бедных замученных и засоленных кролей. И батюшка еще ругает: «Ты, конечно же, непраздная, но кролей в пост – ни-ни. Ибо – грех!»

Как же замучился с нами наш бедный батюшка в тот первый год нашей семейной жизни! Он ходил к нам, мирил, успокаивал, вечно выслушивал какие-то мои недовольства. Он поил нас чаем, угощал какими-то пирогами и запеченными в духовке бутербродами по его собственному рецепту (до сих пор их помню) на крошечной кухне их маленькой двушки, где они жили тогда с четырьмя детьми. Сколько же всего было говорено-переговорено и выплакано на той кухне… Сколько же всего съедено и выпито. И матушка, которая стоически переносила наши посиделки. Сейчас, когда у меня пять детей (да, я опять забегаю вперед), я понимаю, как ей, наверное, хотелось хотя бы иногда побыть в тишине. А еще батюшка молился, молился…

Много чего было. Но когда проходят обиды, кончаются ссоры и хоть частично иссякают претензии (а без всего этого, в силу природных склонностей, мне никак нельзя), я не устаю благодарить Господа Бога и святую блаженную Ксению Петербургскую за не заслуженный мной дар – мою любимую семью. Но при этом все получилось совсем не так, как я мечтала. Начиная с первой беременности и заканчивая сегодняшним днем.

Я сбежала с Украины, как и хотела. Не одна, конечно. А с мужем и дочкой. И если бы мне кто-то тогда сказал, как я буду скучать по тому маленькому городу Энергодару, как буду рваться туда каждое лето, я бы не поверила. Вот такая я изменчивая. Но что выросло, как говорится, то выросло.

И сейчас тот город – мое второе место силы. Там мне дышится, любится и пишется. Там можно остановиться и прийти в себя после сумасшедшей Москвы. Это сейчас я понимаю, что тогда, много лет назад, когда я приехала туда, вся из себя такая мааасквичка, аспирантка уникального вуза, смотрящая свысока на всю эту деревню, я была просто дурой. Это была не деревня. Это был другой мир. Простой и добрый.

Который так отличался от моего, столичного – холодного, витиеватого и пафосного. Где не выживают, не завоевывают, не покоряют, а просто живут. Где не бегут вечно куда-то, отталкивая и не замечая. Где смотрят в глаза и улыбаются. Где каждый день после работы все ходят друг к другу в гости, двери всегда открыты, а столы тут же накрываются…

Где людям не все равно, и они обязательно придут тебе на помощь… И где меня сразу же приняли, обласкали и всячески старались, чтобы мне было хорошо. Ну и обсудили, конечно, но как же без этого…

Возможно, я идеализирую, и Энергодар не весь такой распрекрасный. Но в кругу людей, в котором я оказалась, было именно так.

Там наши друзья, кумовья, крестники… Там маленький и родной храм, с его провинциальными «катаклизмами», где я начала по-настоящему учиться церковной жизни. Там родные прихожане и церковные бабушки, которые, как водится, принимают активное участие в жизни других и которые сразу взяли меня «под опеку». Потом, каждый раз, когда я туда приезжала, я боялась, а вдруг кого-то из них уже нет?

Как же я скучаю по всем этим людям! Да, все это есть у меня сейчас и здесь, в Москве. Но половина сердца все равно – там, на Украине. Мы не поехали туда год назад из-за пандемии. И это была трагедия для меня и дочек. И как же я молюсь, чтобы мы попали к свекрови этим летом.

* * *

Но продолжу о начале моей семейной жизни. Еще там – на Украине. Я писала уже, как мечтала, что моя беременность будет не просто мирно протекать, а мелодично журчать. И вот в первый же месяц после венчания – две заветные полоски. На радостях я тут же помчалась к гинекологу, которую мне нашли по блату.

– Так… Первородящая – старородящая! – критически меня осмотрев, сказала она.

Я даже обернулась, подумав, что это не ко мне. Как-то выбивались эти слова из моих радужных мечт.

– Идите на УЗИ, посмотрите, кто там! – строго продолжала она. – А то рожают уродов без рук, без ног, без головы! А так сделаете аборт, оздоровите организм.

Какой там ручеек… Наличие или отсутствие головы у ребенка стало моим главным кошмаром на протяжении этой и всех последующих беременностей. Потом – угроза выкидыша и страшная тошнота даже во сне.

Я-то думала, что буду стоять все службы свечечкой, а младенец во чреве будет радостно пинаться в такт песнопениям. А сейчас вспоминаю мое первое Рождество в храме. Оно было почти семнадцать лет назад, на первом году моего воцерковления и несколько месяцев после нашей с Вадимом свадьбы. Я очень готовилась, ожидая чего-то необычного. И нарядилась в свое самое красивое платье. Но у меня заканчивался второй месяц беременности, и половину службы я провела в своем ослепительном наряде и с обострившимся токсикозом в прихрамовых зарослях.

– Да у тебя духовные проблемы! Это бес в тебе сидит и к Богу не пускает, – проскрипела мне на ухо одна очень церковная старушка.

Врачи постоянно говорили, что мой ребенок недоразвит, потому что его размеры в животе не соответствуют нормальным человеческим нормам. Когда я пыталась обратить их внимание на мои скромные полтора метра и то в прыжке, они задумчиво на меня смотрели и говорили:

– Больше надо было есть морковки. А ребенок ваш все равно недоразвит!

Мне вечно делали какие-то уколы, чтобы развить дочь, но при этом предупреждали, что мне больше трех кило рожать нельзя. Морковки мало ела. И я думала, как бы усидеть на двух стульях. И доразвить, и не переразвить.

Дома я плакала и срывалась на мужа, свекровь и батюшку, который, по моему мнению, мало молился.

* * *

Мои первые роды… Их я воспринимала как великое таинство. Я вообще раньше думала, что православным женщинам нужно рожать в поле – Господь поможет! И тут же вставать и начинать сеять, косить и жать. Но Вадим договорился с заведующей единственным в городе роддомом, которая была его хорошей знакомой. И она собственноручно принимала у меня роды, с каждой схваткой все меньше напоминавшие сакральное действо.

Я представляла себе, как будем мы с мужем вместе молиться (а он был в этот момент со мной) и под наши песнопения плавно и безболезненно явится миру светлоликий, розовощекий младенец и улыбнется нам, Богу и всем вокруг.

Муж и главврач, правда, не отходили от меня ни на секунду. Только они сидели на кушетках друг напротив друга и беседовали о театре, музыке, кино, живописи… Эстеты, забодай их комар! А я корчилась и подвывала между ними на полу. Молитвы, говорите? Я материлась как сапожник, даже теми словами, которых до того дня не знала.

– Лен, ну ты же москвичка, ты ГИТИС закончила, как тебе не стыдно, – упрекала меня врач. – И вообще, можно потише? Я мужа твоего не слышу… О чем бишь мы, Вадим? А, Тарковский… Кстати, Лен, а ты видела в Москве такой-то спектакль? Понравилось?

Мои вылезающие из орбит глаза и очередной матюк, видимо, убедили ее, что, да, видела и это прелесть что за спектакль. И она пообещала обязательно съездить в нашу российскую столицу и приобщиться к прекрасному.

– Слушай, что-то ты долго рожаешь, – посмотрела врач на часы. – У меня дела. А ну-ка я тебе укольчик засажу!

И засадила. Через десять минут из меня пулей вылетела Варя, порвав меня просто в клочья.

– Ладно, зашьем, не атомная бомба же у тебя там взорвалась, – задумчиво глядя на… В общем, задумчиво глядя, ободрила она меня. – У нас и хуже бывало. И спереди рвануло, и сзади, и даже сосуды в глазах и носу полопались. Представляешь, кровища отовсюду. И ничего. Не переживай, подлатаем, станешь как новенькая. Даже лучше.

Я лежала, рыдала, была уверена, что, таки да, атомный взрыв, и клялась себе, что отныне и навеки больше никаких детей. Будем мы жить с мужем как брат с сестрой.

– Не нужно мне лучше! – стонала я. – Верните как было! Лучше бы я ушла в монастырь! Ксения Петербургская, что ж ты молчала?

Еще страшнее стало, когда мне положили Варю на живот. Вместо нежно-розового и молочно-белого моя дочь переливалась всеми оттенками синего и лилового. А глаза ее не то что не смотрели счастливо на этот мир, они были залеплены какой-то слизью. Ручки у нее свисали, как вишневые веточки, а голубоватые ножки больше походили на лягушачьи лапки.

– Да… Какая-то она у тебя тщедушненькая, – сказала та врач.

Варвара весила 2460, а рост у нее был 48 см.

– Да тебя саму соплей перешибешь, – завершила она свою речь. – Ничего, отъешься на нашем сале.

Вадим, кстати, тоже, глядя на все это, переливался всеми оттенками синего и зеленого. Особенно когда ему дали подержать нашу девочку. Он, конечно, был очень растроган, но тоже не ожидал, что долгожданные младенцы выглядят вот так.

Меня отвезли в палату, а Варю отправили на разные проверки. Помню, когда ее вернули и распеленали, уши у нее оказались завернутыми в трубочки.

– Ой, неаккуратно подцепили, – сказала медсестра. – Ты их разгладь. Вот так, вот так…

И я разглаживала эти синие и прозрачные ушки.

Я пробыла в роддоме больше недели. Меня выписали бы гораздо раньше, но я вцепилась в кровать и категорически отказывалась уходить домой. Я была уверена, что Варя у меня долго не протянет.

* * *

Я представляла себе счастливое материнство примерно как на картине Боттичелли «Мадонна с младенцем». Я – юная прелестная мать, с красивой прической, в легком ниспадающем платье и с воздушной вуалью… Я улыбаюсь и ласково играю с моим милым дитем. А оно с любовью протягивает ко мне свои пухлые ручки. И ангелы поют на небеси.

Но нет! Оказалось, что счастье материнства – это когда младенец покакал! У меня не получилось наладить кормление грудью, как ни расцеживала меня своими могучими мозолистыми ручищами, вдавив в стену, врач-педиатр. Варя перешла на смесь, и у нее начались страшные запоры. Тюбик вазелина, газоотводная трубочка и клизма на долгое время стали нашими святынями. И я даже смотрела в молитвослове, нет ли там какой молитвы «О какашках». Они были такими редкими и такими долгожданными, что я их готова была расцеловать.

Кстати, эта же врач, посмотрев в Варину карту в свой первый приход, округлила глаза и похоронным голосом заявила:

– Да у вас же поражение головного мозга!

И я рыдала и вспоминала, как мечтала, чтобы у дочки оказалась на месте голова. А теперь в этой любимой крохотной головке – поражение мозга. В итоге выяснилось, что у нее была легкая гипоксия.

Я думала, что буду наслаждаться жизнью, мужем, ребенком, собой… А вместо этого я маниакально кипятила все, что попадалось мне на глаза, – игрушки, ложки, чашки, тарелки, бутылочки… Потому что была уверена, что первый же злокозненный микроб погубит мою кроху. Мы с мужем даже кипятили воду для мытья дочки. Не детскую ванночку, а настоящую большую ванну. Вы знаете, что такое вскипятить ванну воды, а потом остудить ее до нужной температуры? Нет? Что вы тогда вообще знаете о жизни?

Я думала, что мы будем целыми днями гулять. А Варя орала как резаная до года, потому что у нее болел живот, срыгивала, и мы тут же мчались домой. Я перестала спать, есть, похудела до 39 килограмм. И однажды забыла надеть на улицу юбку. Хорошо хоть в лифте я обнаружила, что я в трусах.

В общем, о таком я точно не мечтала. И Ксения Петербургская с лепесточком много чего от меня услышала. Конечно, со следующими детьми было проще. Кроме пятой, но об этом чуть позже. Но каждая преподносила и преподносит мне сюрпризы, о которых я и подумать не могла.

Я и помыслить не могла, что две мои дочки, которые по задумке должны были стоять свечечками на службе, все такие ангелоподобные в беленьких платочках, подерутся перед исповедью, прямо напротив аналоя. Саму битву я не видела. Застала только подбитый глаз у одной, слезы у другой и шипение бабушек:

– Как же так! У вас папа – алтарник, мама пишет такие хорошие статьи о православном воспитании детей…

Оказалось, что одна вроде бы топала ногой, другая терпела и просила не топать. Первая клялась, что все было совсем наоборот. Вторая не вытерпела и заехала ей в глаз. Та ее в ответ толкнула, и понеслось. Разнимал их батюшка, которому пришлось побросать своих кающихся грешников.

Наша Дуня вела себя в детстве не то что ангелоподобно, а так, что я зареклась больше иметь детей. Когда ее призвал к порядку один наш знакомый батюшка, она его просто-напросто оплевала.

* * *

Когда у нас было четверо детей, мы наконец купили в деревне под Оптиной маленький домик. Это было отдельное большое чудо. Мы с мужем читали акафист Оптинским старцам, и они нам буквально вручили этот дом за очень маленькую сумму, которая была у нас в наличии. Копейка в копейку.

Когда началась пандемия, мы уехали из карантинной столицы в нашу деревню. Там маленькая церквушка. Десятилетняя Соня и там впадала в спячку на службах. Если в Москве храм у нас огромный и можно хоть как-то незаметно притулиться, то здесь на нее сочувственно взирали все бабушки и шептали:

– Тише-тише, пусть поспит ребенок, наверное, дома много трудится…

А батюшка с улыбкой махал на нее кадилом, когда обходил храм. Ребенок сопел еще слаще.

В мечтах я видела их исключительно в платьицах.

– У нас тут недалеко бесплатно выдают вещи многодетным, может, подберете своим что-нибудь, – сказала как-то в том храме одна местная жительница, многозначительно покосившись на ту же Соню.

– Хотите, мы возьмем ее на несколько дней в нашу пустыньку? – предложили монахини. – Побудет у нас, благодати наберется…

А Соня просто в поиске своего стиля. Короткие «стрикулистические» джинсы, огромные толстовки со свисающими рукавами, шапки с ушками (в которых она ходила в храм даже в +20), какие-то браслеты, фенечки. Все заботливо подобрано так, чтобы выглядело совершенно несовместимо. «Агли-стайл», – называет это Варя. И наушники в ушах…