Тайна леди Одли

Пожалуй, приглядевшись, ее можно было бы счесть привлекательной, если бы не один существенный недостаток: ее тонкое овальное лицо было полностью лишено румянца. Восковая бледность щек была абсолютной; почти бесцветные брови и ресницы тоже не оживляли ее, и ни одного золотистого или рыжеватого волоса невозможно было разглядеть в ее тусклых, мышиного цвета волосах. Даже платье ее страдало тем же недостатком: бледно-лиловый муслин казался на ней каким-то уныло-серым, и даже бархотка на шее была тех же «нейтральных» тонов.

Девушка была стройна, хрупка и грациозна; даже в этом скучном платье она обладала изяществом дамы благородного происхождения. Впрочем, то была простая деревенская девушка по имени Фиби Маркс, которая прежде служила сестрой милосердия в доме доктора Доусона, а после своего замужества леди Одли предложила ей место горничной у себя.

Для Фиби это, разумеется, был просто подарок судьбы: платили ей теперь втрое больше, работа была несложной и приятной, так что все подружки завидовали ей не меньше, чем ее хозяйке завидовали дамы из высшего общества.

Мужчина, присевший отдохнуть на полусгнивший сруб старого колодца, вздрогнул, когда Фиби вдруг появилась перед ним, вынырнув из зарослей шиповника и пышных трав.

Как уже говорилось, эта часть сада была совершенно заброшенной. Видеть старый колодец можно было лишь из окна мансарды западного флигеля.

– Ой, Фиби, – сказал мужчина, убирая складной нож, которым счищал кору с ветки терновника, – ты так тихо подкралась – прямо как привидение! А я с поля зашел сюда да и решил отдохнуть у колодца, прежде чем идти в дом и спрашивать, не вернулась ли ты.

– Из моего окна отлично виден колодец, Люк, – ответила Фиби, указывая на приоткрытое окошко с тесным переплетом в мансарде флигеля. – Я тебя сверху заметила, вот и спустилась, чтобы поболтать с тобой. Здесь это куда приятней, чем в доме: там вечно кто-нибудь подслушивает.

Мужчина являл собой классический тип здорового, широкоплечего и несколько глуповатого деревенского увальня лет двадцати трех на вид. Густые темно-рыжие волосы его падали на лоб, а под кустистыми бровями светились зеленовато-серые глаза; нос был крупный и весьма неплохой формы, однако рот был точно топором вырублен. Рыжий, румяный, с крутым затылком, он чем-то напоминал хорошо откормленного бычка – вроде тех, что паслись на лугу близ усадьбы.

Девушка тоже уселась возле него на сруб и обвила его шею рукой, при новых обязанностях ставшей почти такой же белой, как у знатных дам.

– Ты рад меня видеть, Люк? – спросила она.

– Ну ясное дело рад, малышка, – ответил он несколько неуклюже и снова принялся счищать ножом кору со своей палки.

Будучи родственниками, они с детства играли вместе, а потом стали женихом и невестой.

– Похоже, ты не очень-то рад, – возразила девушка. – Хоть бы посмотрел на меня да сказал, пошло ли мне на пользу путешествие!

– Оно что-то не добавило румянца твоим щекам, малышка, – сказал Люк, поглядывая на нее из-под густых бровей. – Ты все такая же бледненькая, как и прежде.

– Однако считается, Люк, что путешествия облагораживают. Знаешь, мы с миледи побывали на континенте и в разных интересных местах, а ведь меня в детстве немножко учили говорить по-французски – помнишь, дочки сквайра Хортона? – вот мне и пригодилось это в Европе. Очень приятно, когда можешь разговаривать с иностранцами на их языке.

– Надо же, «облагораживают»! – расхохотался Люк Маркс. – Да кому это надо – чтоб ты облагородилась, а? Уж, во всяком случае, не мне. Вот поженимся, так у тебя и времени на благородство не останется, глупышка. Вот ведь – она и по-французски говорит! Черт побери, я думаю, что, когда мы исхитримся поднакопить деньжонок и купим ферму, ты небось с коровами по-французски говорить станешь, верно?

Он не заметил, как девушка, закусив нижнюю губку, сердито отвернулась от него, и продолжал вырезать грубую рукоять у своего нового посоха, ни разу даже не взглянув на свою невесту.

Некоторое время они молчали, потом Фиби сказала, по-прежнему глядя в сторону:

– Ах, как, верно, приятно, было мисс Грэхем путешествовать вот так – с собственной горничной и лакеем, в собственной карете, запряженной четверкой лошадей, да еще имея такого мужа, который полагает, что нет на свете такого места, что было бы достаточно хорошо для его драгоценной супруги!

– Ну разумеется, чудесно иметь такую кучу денег! – откликнулся Люк. – Но я надеюсь, дорогая, что теперь тебе ясно, что нам необходимо понемногу откладывать, покуда не поженимся.

– Господи, неужели всего три месяца назад она служила у мистера Доусона? – продолжала Фиби, как если б и вовсе не слыхала того, что сказал ее жених. – Чем уж она тогда таким особенным от меня отличалась? Получала немного, а работала, может, даже больше, чем я. Видел бы ты, Люк, ее старые платья! Все изношенные, латаные-перелатаные, где-то подкрашенные, где-то перелицованные, вытянувшиеся… И все-таки она почему-то всегда выглядела превосходно! Мне-то она сейчас платит вдвое больше, чем сама получала у мистера Доусона. Да, тогда она за три месяца всего несколько соверенов да горсточку серебра имела – а теперь погляди-ка на нее!

– Да брось ты думать о ней, Фиби, – сказал Люк. – Заботься лучше о себе самой. Со временем и мы с тобой паб откроем, ты как считаешь, а? Вот тогда и у нас денежки заведутся.

Фиби сидела, по-прежнему отвернувшись от жениха, руки ее безжизненно лежали на коленях, а светло-серые глаза смотрели куда-то вдаль, на последнюю полоску розового света на горизонте за деревьями.

– Тебе бы, Люк, надо посмотреть наш дом изнутри, – сказала она. – Снаружи он еще так себе, а вот видел бы ты комнату моей хозяйки – повсюду картины да позолота, да огромные зеркала во всю стену. Ну и расписные потолки не одну сотню фунтов стоили – так мне дворецкий сказал. И все специально для нее!

– М-да, счастливица… – пробормотал Люк с ленивым безразличием.

– Видел бы ты ее за границей! Вечно вокруг нее вилась целая толпа джентльменов, а сэр Майкл вовсе не ревновал, а только гордился и радовался, что все так ее обожают. Слышал бы ты, как она смеялась да отвечала на их комплименты! А держалась, будто ее розами осыпали. Где бы она ни появилась, все вокруг просто с ума сходили. А как она поет, как играет на фортепиано! Как рисует и танцует! А какая она хорошенькая, когда улыбается, и локоны ее так и светятся! Где бы мы ни жили, она неизменно оказывалась в центре всех разговоров и сплетен.

– А что, сегодня вечером она дома?

– Нет, они с сэром Майклом уехали на званый обед в Бичес, миль семь-восемь отсюда, так что раньше одиннадцати не воротятся.

– Ну коли так, Фиби, ты бы свела меня поглядеть, что в этом доме такого особенного.

– Ладно. Миссис Бартон, наша домоправительница, тебя знает и возражать не станет, если я тебе кой-какие комнаты покажу.

Когда они выбрались из зарослей и побрели к дому, уже почти стемнело. Дверь, через которую они вошли, вела прямо на половину слуг, и Фиби на минуточку заглянула к домоправительнице миссис Бартон, чтобы спросить разрешение, а получив его, зажгла свечу и повела Люка на господскую половину.

Полутемные в сумерках длинные коридоры, отделанные панелями из черного дуба, производили довольно мрачное впечатление – свеча в руках у Фиби казалась бледным светлым пятнышком в пугающих своими размерами апартаментах, так что Люк то и дело подозрительно озирался и косился через плечо, сам пугаясь скрипа своих подбитых гвоздями башмаков.

– Чертовски унылое место, Фиби, – сказал он, когда они наконец оказались в большой гостиной, где пока что не зажигали света. – Я слыхал, тут в старину, случалось, и убивали, и все такое прочее…

– Ну, убийств-то, если на то пошло, и в наше время предостаточно, Люк, – ответила ему Фиби, двинувшись вверх по лестнице; Люк старался не отставать от нее.

Она провела его через большую гостиную, богато отделанную атласом и золоченой бронзой и обставленную мебелью в стиле Буль, инкрустированными шифоньерками, старинными подсвечниками, статуэтками и различными безделушками, посверкивавшими в свете свечи. Потом Фиби показала жениху столовую, там повсюду на стенах висели дорогие копии известных картин. После столовой она решила продемонстрировать ему внутренние покои и вошла туда, держа свечу повыше.

Люк озирался с открытым ртом.

– Да, и впрямь красота! – проговорил он наконец. – Должно быть, кучу денег стоит.

– Взгляни-ка на те картины, – сказала ему Фиби, указывая на стены восьмиугольной комнаты, сплошь увешанные картинами кисти Клода, Пуссена, Ваувермана и Кёйпа. – Я слышала, что одни они стоят целое состояние. А вот дверь в спальню моей хозяйки – нашей прежней мисс Грэхем. – И она, приподняв тяжелую портьеру из плотной зеленой ткани, ввела ошалевшего Люка в великолепный будуар, а оттуда – в гардеробную, где открытые дверцы платяного шкафа и разбросанные на софе платья свидетельствовали, что все здесь осталось в том же виде, как и перед отъездом обитательницы этих покоев.

– Ой, Люк, миледи скоро вернется, а я еще ничего не убрала здесь! Ты уж посиди пока, я мигом, – сказала Фиби.

Ее жених, потрясенный всем этим великолепием, после некоторого размышления выбрал себе, как ему казалось, наиболее устойчивый стул и осторожно уселся на самый его краешек.

– Мне бы очень хотелось, Люк, показать тебе и ее драгоценности, – промолвила девушка, – да не могу: она ключи всегда с собой носит. Вон на столе ее шкатулка.

– Как? Неужели эта? – воскликнул Люк, изумленно глядя на массивную шкатулку орехового дерева, инкрустированную бронзой. – Ничего себе, да ведь это целый сундучок! В нее небось все мои рубахи поместились бы!

– Да уж, и она полным-полна всяких бриллиантов, рубинов, жемчугов и изумрудов, – ответила Фиби, не прекращая своего занятия: она развешивала шелковые платья миледи в шкафу. Расправив складки на последнем из них и встряхнув его, она вдруг услышала, как у него в кармане что-то звякнуло.

– Ага! – воскликнула Фиби. – А знаешь, Люк, моя хозяйка в кои-то веки забыла ключи в кармане платья. Так что, если хочешь, я покажу тебе и драгоценности.

– Давай, покажи, я не прочь! – И Люк, встав со стула, взял у нее свечу, а Фиби принялась отпирать шкатулку. Он не мог сдержать сдавленного вопля, увидев посверкивавшие на атласных подушечках украшения. Ему страшно хотелось пощупать их, прикинуть, сколько стоят. Он, похоже, с огромным трудом сдерживался, чтобы не взять хотя бы одно из них и не опустить в карман.

– Что и говорить, Фиби, любая из этих штучек обеспечила бы нас на всю жизнь, – вымолвил он наконец, вертя в своих огромных красных ручищах браслет и не в силах расстаться с ним.

– Ну-ка положи его на место, Люк! Положи его на место немедленно! – скомандовала девушка, испуганно глядя на него. – Как это у тебя только язык поворачивается?

Вздохнув с облегчением, Люк положил браслет на место и продолжил изучать содержимое шкатулки.

– А это что такое? – спросил он вдруг, указывая на бронзовую кнопку на стенке шкатулки, и, не дожидаясь ответа, нажал ее.

Стенки раздвинулись, и выскочил потайной ящичек, оклеенный изнутри пурпурным бархатом.

– Эй, глянь-ка! – крикнул Люк, довольный своим открытием.

Фиби Маркс бросила очередное платье и подошла к туалетному столику.

– Знаешь, я прежде никогда этого не видала, – сказала она. – Интересно, что там такое прячет наша миледи?

Однако внутри не оказалось ничего особенного: ни золота, ни самоцветов, только крохотный вязаный детский башмачок, завернутый в кусок бумаги, и маленький шелковистый белокурый локон, по-видимому, срезанный с головки младенца. Светлые глаза Фиби вспыхнули при виде этих предметов.

– Так вот что она здесь прячет! – пробормотала горничная.

– Порядочную-таки дрянь, надо сказать, – откликнулся ее жених.

Тонкие губы девушки искривила странная улыбка.

– Ты сможешь засвидетельствовать, что именно хранила в своей шкатулке для драгоценностей леди Одли, – сказала она, опуская пакетик в карман платья.

– Господь с тобой, Фиби, уж не собираешься ли ты сдуру украсть эту ерунду? – воскликнул Люк.

– Если уж красть, так, разумеется, не бриллиантовый браслет, что так тебе приглянулся, – ответила она. – А вот теперь, Люк, у тебя наверняка будет собственный паб!

Глава 4

Объявление на первой странице газеты «Таймс»

Роберт Одли считался адвокатом. В качестве барристера его имя было занесено в Список адвокатов; в качестве барристера он располагал апартаментами на улице Фиговых деревьев в Темпле; в качестве барристера он уже съел положенное количество обедов, пройдя через испытание, которым любой судейский начинает погоню за славой и удачей. Если все перечисленное выше способно превратить человека в барристера, то Роберт Одли, вне всякого сомнения, барристером был. Но ни разу не вел ни одного дела и никогда даже не пытался получить его – во всяком случае, за последние пять лет, в течение которых его имя красовалось на табличке одного из домов в Темпле. Это был молодой человек лет двадцати семи, привлекательной наружности, ленивый и беззаботный, единственный сын младшего брата сэра Майкла Одли. Благодаря покойному отцу Роберт получал четыреста фунтов в год – и приятели посоветовали ему увеличить этот доход путем вступления в Коллегию адвокатов. Как следует поразмыслив, он решил, что куда большие сложности повлекла бы за собой попытка сопротивляться настойчивым пожеланиям приятелей, чем неимоверное количество обедов и заседаний в Темпле, так что им был избран второй способ существования, и, нимало не смущаясь, он стал называть себя барристером.

Временами, когда стояла особенно теплая погода и Роберт уставал от чрезмерных трудов, состоявших в покуривании немецкой пенковой трубки и почитывании французских романов, он отправлялся на прогулку в сады Темпла и там, полеживая на травке в тени и чуть умерив жаркий румянец на щеках, в расстегнутом воротничке и весьма свободно повязанном голубом шейном платке, он принимался уверять серьезных обитателей садовых скамеек в том, что совершенно загнал себя постоянной сверхурочной работой.

Лукавые завсегдатаи посмеивались, конечно, над этими милыми выдумками, однако сходились во мнении, что Роберт Одли – славный малый, добродушный и остроумный, умеющий пошутить и достаточно беззаботный, чтобы и самому ни к чему не стремиться, и другим не мешать. Впрочем, личностью он был все же незаурядной. Да, он казался не слишком активным и вряд ли способен был продвинуться по службе, однако не мог причинить вреда и червяку. Его квартирка была превращена в приют для бродячих собак, которых он имел привычку подбирать на улице и приводить к себе, а те, будто сразу распознав его характер, охотно шли за ним, выказывая при этом полнейшее расположение и обожание.

Охотничий сезон Роберт всегда проводил в усадьбе Одли – но отнюдь не потому, что он, подобно Нимроду, так уж преуспел в этом занятии; обычно он тихонечко ехал рысцой на коренастенькой рабочей лошадке весьма умеренного темперамента и держался на почтительном расстоянии от прочих всадников, разгоряченных охотой, ибо его лошадке, не хуже чем ему самому, было известно, что нет ничего более неприятного, чем желание быть поблизости от смерти.

Дядя очень любил его, что же касается кузины Алисии, девицы шумливой, хорошенькой и легкомысленной, то и она им отнюдь не пренебрегала. Другим мужчинам, вероятно, могла бы представиться в высшей степени заманчивой попытка воспитать в юной леди, являвшейся единственной наследницей великолепной усадьбы, участливость к себе, но Роберту Одли это и в голову не приходило. Алисия – очень славная девушка, признавал он, веселая, разумная, каких не сыскать и среди тысячи других. Однако большого восторга он перед ней не испытывал; чрезвычайная леность ума мешала ему даже помыслить о том, что девическую привязанность кузины к нему можно было бы обратить в нечто большее. Сомневаюсь, что он вообще имел сколько-нибудь правильное представление о размерах состояния своего дяди, и совершенно уверена, что он никогда даже не пытался строить какие-либо расчеты относительно хотя бы части этого состояния. Так что он не испытал ни удивления, ни раздражения, когда прекрасным весенним утром, примерно за три месяца до описываемых событий, почтальон принес ему извещение о свадьбе сэра Майкла и вместе с ним письмецо от кузины, написанное в порыве сильнейшего гнева, где Алисия сердито рассказывала, что отец ее повенчался с «какой-то восковой куклой», особой не старше собственной падчерицы, «вечно растрепанной и смеющейся без причины» – прошу прощения, но я вынуждена заметить, что враждебное отношение Алисии к леди Одли заставило ее выбрать именно эти выражения для описания прелестных волос и чарующего смеха бывшей Люси Грэхем.

Роберт прочитал гневное послание Алисии, все в помарках и кляксах, однако отреагировал на него более чем спокойно, всего лишь вынув янтарный мундштук своей пенковой трубки изо рта, над которым вились черные усики, и чуть сдвинув темные брови к переносице (между прочим, сие служило у него признаком максимального удивления), а потом твердой рукой швырнул письмо кузины и извещение о свадьбе в мусорную корзину и, отложив трубку, приготовился серьезно обдумать случившееся.

– Я всегда подозревал, что наш старичок еще вполне может жениться снова, – пробормотал он наконец после по крайней мере получасовых ленивых размышлений. – И, разумеется, Алисия с мачехой любят друг друга, как кошка с собакой. Надеюсь, они не станут устраивать скандалы во время охотничьего сезона или говорить друг другу гадости за обедом? Это ведь так дурно для пищеварения.

Часов в двенадцать того дня, что последовал за ночными событиями, описанными в предыдущей главе, Роберт Одли вышел из Темпла и направился в сторону Блэкфрайарс: ему нужно было в Сити. Дело в том, что однажды, в роковой для себя час, он сделал одолжение своему близкому приятелю, позволив тому поставить старинное имя Одли на одном векселе, но поскольку вексель тот трассантом так и не был оплачен, Роберту самому пришлось нести материальные издержки. Вот по этой причине он и направился сперва в Ладгейт-Хилл – на ходу его голубой шейный платок вольно колыхался в струях теплого августовского ветерка, – а оттуда в успокоительную прохладу банка, располагавшегося в тенистом дворе неподалеку от собора Святого Павла, где и договорился о продаже кое-каких ценных бумаг стоимостью не менее двухсот фунтов.

Он только что покончил с делами и торчал на углу в ожидании экипажа, который мог бы отвезти его в Темпл, когда некий молодой человек, примерно его возраста, спешивший не разбирая дороги, чуть не сбил его с ног.

– Друг мой, нельзя ли все же смотреть, куда вы идете! – слегка возмутился Роберт. – Можно ведь постараться быть более любезным и предупредительным и не топтать людей на ходу.

Незнакомец внезапно остановился как вкопанный и пристально посмотрел на Роберта.

– Боже мой, неужели это ты, Боб? – воскликнул он, задыхаясь от волнения. – Лишь вчера поздним вечером ступил я на британскую землю, и кто бы мог подумать, что утром встречу здесь именно тебя?

– По всей вероятности, дорогой бородач, я где-то с вами встречался? – спокойно проговорил мистер Одли, изучая оживленную физиономию незнакомца. – Однако же пусть меня повесят, если я помню, где и когда!

– Как? – вскричал незнакомец с осуждением. – Уж не хочешь ли ты сказать, что забыл Джорджа Толбойза?

– Нет, Толбойза я, разумеется, не забыл! – промолвил Роберт с живостью, вовсе ему несвойственной, и, подхватив приятеля под руку, повел его в тенистый дворик банка, где, обретя вновь свой равнодушно-спокойный вид, велел ему выкладывать все подряд.

Джордж Толбойз и впрямь выложил ему все, то есть ту самую историю, которую десять дней назад рассказывал бледнолицей гувернантке на борту «Аргуса». А потом, разгоряченный, взволнованный собственным рассказом, сообщил, что в карманах у него куча австралийских ценных бумаг и что он хотел бы поместить деньги в тот банк, что многие годы выступал его кредитором.

– Поверишь ли, я только что оттуда, – сообщил ему Роберт. – Давай вернемся туда вместе и в пять минут все уладим.

Им и в самом деле хватило четверти часа, а потом Роберт Одли высказался за немедленное посещение «Короны и скипетра» или «Замка Ричмонд», где можно было бы малость перекусить и поболтать о старых добрых временах, когда они были студентами Итона. Однако Джордж заявил, что, прежде чем он отправится куда бы то ни было, прежде чем побреется, поест и уж тем более выпьет после бессонной ночи, проведенной в экспрессе Ливерпуль – Лондон, он должен заглянуть в одно кафе на Бридж-стрит в Вестминстере, где надеется получить письмо от жены.

– Хорошо, сходим туда вместе, – согласился Роберт, прибавив: – Хотя мысль о том, что ты женат, Джордж, представляется мне довольно нелепой шуткой.

И пока они катили в кебе вдоль Ладгейт-Хилл по Флит-стрит и Стрэнду, Джордж Толбойз изливал на ухо приятелю свои безумные идеи и планы.

– Я куплю дом на самом берегу Темзы, Боб, – заливался он, – и яхту, так что ты сможешь полеживать на палубе и покуривать свою трубочку, а моя хорошенькая маленькая женушка будет играть нам на гитаре и петь песни. Ибо она у меня из тех… забыл, как их там звали, – ну, знаешь, из тех, кто навлек массу неприятностей на беднягу Одиссея… – закончил Джордж, чьи познания в классике были не слишком велики.

Официанты в кафе посмотрели на небритого посетителя подозрительно, ибо покрой его одежд явно свидетельствовал о том, что прибыл он из какой-то колонии; кроме того, он казался излишне шумливым и возбужденным, однако потом кто-то узнал его и вспомнил, что во время своей службы в армии он был здесь частым гостем, так что в итоге официанты с готовностью кинулись исполнять его заказ.

Заказ, впрочем, был невелик: всего лишь бутылка содовой и вопрос о том, не приходило ли на его имя письма.

Не успели молодые люди усесться в укромном уголке у холодного камина, как официант принес им содовую и сообщил, что на имя Джорджа Толбойза никаких писем нет.

Услышав равнодушное сообщение официанта, стиравшего пыль со столика красного дерева, где лежали газеты, Джордж побледнел как смерть.

– Может быть, вы плохо расслышали мою фамилию? – спросил он. – Т-О-Л-Б-О-Й-З. Ступайте же и проверьте еще раз: там должно быть письмо!

Пожав плечами, официант отправился проверять, однако минуты через три вернулся и сообщил, что не имеется никаких писем на имя, сколько-нибудь сходное с этим. Там были письма для мистера Брауна, для мистера Сандерсона и для мистера Пинчбека – всего-навсего три письма.

Джордж залпом выпил стакан содовой и молча закрыл руками лицо. Что-то в его поведении подсказало Роберту Одли, что разочарование его в действительности значительно глубже, чем можно было предположить. Однако он сидел спокойно, не пытаясь расспрашивать приятеля.

Потом Джордж, словно очнувшись, посмотрел вдруг прямо перед собой и машинально вытащил из кипы лежавших на столике рядом газет и журналов вчерашний затрепанный номер «Таймс».

Трудно сказать, сколько времени он просидел, тупо уставившись на первую страницу, где были напечатаны объявления о смерти. Наконец, будто что-то осознав своим смятенным рассудком, он пододвинул газету к Роберту Одли – лицо его, покрытое бронзовым загаром, сделалось пепельным от разлившейся по нему смертельной бледности – и как-то неуклюже ткнул пальцем в строку, содержавшую следующие сведения:

«24 августа в Вентноре, на острове Уайт, двадцати двух лет от роду скончалась Хелен Толбойз».

Глава 5

Надгробный камень в Вентноре

Да, так и было написано: Хелен Толбойз.

Говоря гувернантке на борту судна «Аргус», что рухнет замертво, если услышит дурные вести относительно жены, Джордж Толбойз надеялся, разумеется, на лучшее, однако теперь, когда дурные предчувствия превратились в ужасную действительность, он сидел, прямой как истукан, весь белый, беспомощно глядя в лицо потрясенного Роберта.

Внезапность удара совершенно сбила его с толку. Находясь в смятенном состоянии души и рассудка, он, похоже, никак не мог понять, отчего одна-единственная строка в газете так сильно подействовала на него.

Затем постепенно туман рассеялся, и на смену ему пришло пронзительно трезвое осознание случившегося.

Все виделось ему теперь удивительно отчетливо: жаркое августовское солнце, бьющее в окно, пыльные подоконники, старые цветастые занавески, прикрепленная к стене пачка засиженных мухами счетов, зияющий зев холодного камина, лысый старик, дремлющий над «Морнинг пост», неряшливо одетый официант, складывающий запятнанную скатерть, и красивое лицо Роберта Одли, полное сострадания и тревоги. Потом Джорджу показалось, что все предметы и люди вдруг странно увеличились в размерах, расплылись, превратившись в темные пятна, закрутились… Потом послышался грохот, будто в ушах у него заработали по крайней мере полдюжины паровых двигателей, и все поглотила чернота и тишина: он потерял сознание и тяжело рухнул на пол.