Тайна леди Одли

Глава 2

На борту «Аргуса»

Он швырнул недокуренную сигару в воду и, опершись локтями о перила, задумчиво уставился на бегущие за бортом волны.

– Как же они однообразны! – громко сказал он. – Голубые, зеленые, опаловые; опаловые, зеленые, голубые… Это, конечно, по-своему красиво, но когда три месяца видишь перед собой одно и то же, право же, надоедает!..

Он не договорил: мысли его явно были где-то далеко отсюда.

– Бедная девочка! – снова пробормотал он, открывая портсигар и лениво исследуя его содержимое. – Как она обрадуется и удивится! Да уж, после трех с половиной лет разлуки есть чему удивляться!

Это был молодой человек лет двадцати пяти со смуглым лицом, ставшим совершенно бронзовым от загара, и красивыми карими глазами, в темных ресницах которых как бы затаилась несколько женственная улыбка. Густая борода и бакенбарды закрывали всю нижнюю половину его лица. Он был высок, хорошо сложен и одет в свободного покроя серый костюм и фетровую шляпу, небрежно сдвинутую на затылок. Имя его было Джордж Толбойз; вместе с другими пассажирами он занял свободную каюту на корме торгового судна «Аргус», везущего груз шерсти из Сиднея в Ливерпуль.

Пассажиры «Аргуса» были немногочисленны: пожилой торговец шерстью, возвращавшийся на родину с женой и дочерьми и наживший в колониях неплохое состояние; тридцатипятилетняя гувернантка, едущая в Англию, чтобы выйти замуж за человека, с которым обручилась пятнадцать лет назад; сентиментальная дочка богатого австралийского виноторговца, которую отправили в Англию получать приличное образование, и, наконец, сам Джордж Толбойз.

Душой собравшейся на корабле компании был именно он. Никто не знал, чем он занимается и откуда родом, но все любили его. За обедом он всегда садился на дальнем краю и помогал капитану, всегда присоединявшемуся к дружеской компании своих пассажиров, откупоривать бутылки. Он готов был выпить с каждым, с удовольствием веселил присутствующих разными историями и сам же первый так заразительно смеялся, что надо было быть уж совершеннейшим мужланом, чтобы тоже не рассмеяться, хотя бы из чувства симпатии. Он был заводилой во время игры в «спекуляцию» и в «двадцать одно» и вообще во всех развлечениях, которые сплачивали их маленький кружок и увлекали порой так сильно, что они за игрой даже не слышали воя бури, бушевавшей снаружи. Однако Толбойз всегда честно признавался, что не обладает никакими талантами по части виста и что на шахматной доске не способен отличить, как он выражался, «офицера» от «туры».

Впрочем, для джентльмена мистер Толбойз был, что называется, не слишком-то образован. Бледная гувернантка попыталась как-то раз поговорить с ним о литературных новинках, но Джордж лишь поглаживал бороду да, тупо уставясь на нее, повторял: «О да!» или «Ну разумеется!».

Та сентиментальная юная леди, что ехала в Англию с целью завершения образования, пробовала завести с ним разговор о Шелли и Байроне, но он просто рассмеялся ей в лицо, словно великая поэзия была шуткой. Торговец шерстью хотел было побеседовать с Джорджем о политике, но оказалось, что тот в ней совсем не разбирается. В итоге его оставили в покое, позволив сколько угодно курить свои сигары, болтать с матросами, стоять у перил и любоваться волнами.

Но, когда до Англии осталось недели две пути, все заметили в Джордже Толбойзе очевидные перемены. Он сделался беспокойным и нервным – порой чересчур веселым, смеющимся без видимой причины, порой, наоборот, чересчур мрачным и задумчивым. Сколь ни был он любим матросами, но в конце концов и они устали отвечать на его бесконечные расспросы о точном или хотя бы приблизительном времени прибытия. Сколько еще дней осталось? Десять? Одиннадцать? Двенадцать? А может, тринадцать? Благоприятен ли ветер? Сколько узлов способно делать судно? Потом вдруг мистер Толбойз приходил в невероятное возбуждение и начинал метаться по палубе, выкрикивая оскорбления в адрес тихоходного корабля и его команды: дескать, все здесь мошенники, а рекламные агенты обманывают людей, расхваливая быстроходность этой развалины, которая и людей-то возить непригодна, вот и пусть возит свою дурацкую шерсть, которой все равно – что доплыть до места назначения, что сгнить в море.

В тот августовский вечер солнце уже опускалось в волны морские, когда Джордж Толбойз раскурил очередную сигару; ему только что сообщили, что до Англии осталось всего десять дней пути. «Я готов на чем угодно плыть, на любой скорлупке – лишь бы поскорее! – кричал он. – Клянусь Юпитером, я вплавь скорее доберусь до английского берега, чем на вашей посудине!»

Его спутники – все, за исключением бледнолицей гувернантки, – смеялись над подобной нетерпеливостью, а гувернантка лишь вздыхала, видя, как мучительно тянутся для молодого человека эти последние часы, как он отставляет в сторону стакан с вином, так и не сделав ни глотка, как беспокойно откидывается на спинку дивана, как носится взад-вперед по трапу, мечется по палубе и жадно вглядывается в морскую даль.

Когда краешек багрового диска скрылся в волнах, гувернантка поднялась по трапу на палубу, чтобы подышать воздухом; остальные же пассажиры остались внизу пить вино и вести приятную беседу. Она подошла к Джорджу и остановилась с ним рядом, глядя на меркнущие краски заката.

Сия особа казалась чрезвычайно тихой и замкнутой; она редко участвовала в послеобеденных развлечениях, никогда не смеялась и вообще говорила крайне мало; однако с Джорджем Толбойзом они сделались настоящими друзьями.

– Не раздражает ли вас, мисс Морли, моя сигара? – спросил он, вынимая сигару изо рта.

– Нисколько. Прошу вас, продолжайте курить. Я вышла только полюбоваться закатом. Что за чудесный вечер, не правда ли?

– Да, пожалуй, – нервным тоном ответил он. – Однако все-таки как еще долго нам плыть! Целых десять дней и ночей – мучение!

– Увы, – произнесла мисс Морли и вздохнула. – А вы бы хотели попасть туда поскорее?

– Я? – вскричал Джордж. – Ну разумеется! А вы разве нет?

– Не думаю.

– Но разве дома нет человека, которого вы любите? Разве вас там не ждут с нетерпением?

– Надеюсь, что ждут, – медленно проговорила она, вдруг став очень серьезной. Некоторое время они стояли молча; он курил свою сигару с таким яростным нетерпением, как если б этим мог ускорить ход судна, а она смотрела на меркнущее закатное небо грустными голубыми глазами, которые, казалось, поблекли из-за бесконечного чтения слишком толстых книжек, долгих часов, проведенных с иглой в руках, и множества одиноких ночей, наполненных ее тайными слезами.

– Смотрите! – воскликнул вдруг Джордж, указывая на восток. – Смотрите: месяц только что народился!

Она взглянула на бледный серпик, и ее собственное лицо показалось Джорджу таким же бледным и страшно измученным.

– Сегодня первая ночь новолуния. Нужно непременно загадать желание, – сказал он. – Ну вот, я уже загадал!

– Что же?

– Как можно скорее оказаться дома!

– А я желаю, чтобы, оказавшись там, мы не испытали разочарований, – печально молвила мисс Морли.

– Разочарований? – Он изумленно и непонимающе уставился на нее.

Она нервно махнула своей тонкой бледной рукой и заговорила быстро и взволнованно:

– Я хочу сказать, что, чем ближе к концу наше путешествие, тем меньше в моем сердце надежды, тем сильнее охватывают меня болезненный страх и мучительные опасения в предвидении того, что ждет впереди. Человек, с которым я должна встретиться, возможно, уже переменился ко мне или, быть может, хоть и хранит пока старое чувство, но, увидев мое усталое, постаревшее лицо, лишь грустно вздохнет и постарается тут же забыть обо мне. Ах, мистер Толбойз, меня ведь считали хорошенькой, когда пятнадцать лет назад я уезжала в Сидней! А что, если суровая действительность превратила этого человека в корыстного эгоиста, который ласково встретит меня, думая лишь о тех сбережениях, что мне удалось скопить за эти пятнадцать лет? А впрочем, он, возможно, давно уже мертв, или же могло случиться и так, что буквально за неделю до нашего прибытия он схватил лихорадку и умрет за час до того, как наше судно бросит якорь в Мерси. Мне, мистер Толбойз, вечно лезут в голову подобные вещи, и я по двадцать раз на дню умираю от тревоги! Да нет, не двадцать – тысячу раз! Я без конца думаю об этом!

Джордж Толбойз так и застыл, сжимая в пальцах сигару, а когда мисс Морли смолкла, он вздрогнул, и сигара упала в воду.

– Я до сих пор удивляюсь, – продолжала она, разговаривая как бы сама с собой, – сколь радужными надеждами тешила я себя, покидая Англию. Грядущее разочарование мне тогда и в голову не приходило, напротив, мне представлялась радостная встреча, ласковые слова, веселые возгласы… Однако весь последний месяц нашего плавания меня не оставляет тревога; с каждым днем и каждым часом мои исполненные надежд фантазии бледнеют, тают… и я страшусь конца путешествия не меньше, чем если б ехала на похороны.

Настроение молодого человека внезапно переменилось; он повернулся лицом к своей спутнице, глаза его были полны беспокойства. В сумеречном свете легко было заметить, что он очень побледнел.

– Ну что я за дурак! – воскликнул он вдруг и стукнул кулаком по перилам. – Зачем я слушаю ваши ужасные рассказы? Зачем вы рассказываете это мне? Зачем мучаете меня своими бесконечными страхами, если я еду домой, к женщине, которую люблю, сердце которой исполнено ясного и верного чувства, столь же неизменного, сколь неизменны восходы солнца по утрам? Зачем вы пытаетесь вбить мне в голову свои мрачные фантазии, когда я так спешу к своей дорогой супруге?

– Ах, – сказала мисс Морли, – ваша жена – это совсем другое дело! И у вас нет никаких оснований распространять на себя мои страхи. Ведь сама я возвращаюсь, чтобы воссоединиться с женихом, за которого собиралась замуж пятнадцать лет назад! Однако в ту пору он был слишком беден, чтобы позволить себе жениться, да и мне кстати предложили место гувернантки в богатой австралийской семье, вот я и убедила его позволить мне принять это предложение и временно с ним расстаться, чтобы он, не связанный брачными узами, был бы волен прокладывать свой собственный путь в жизни, а я пока поднакопила бы денег, которые очень бы нам пригодились в пору нашей совместной жизни. Я вовсе не собиралась провести столько лет на чужбине, однако обстоятельства его жизни в Англии складывались не слишком удачно. Такова моя история, мистер Толбойз, и вы, надеюсь, вполне в состоянии понять мои чувства. Однако мое настроение никоим образом не должно смущать вас. Ведь мой случай – исключение.

– Но и мой тоже! – нетерпеливо перебил ее Джордж. – Уверяю вас, мой тоже, хотя, клянусь, до сих пор я ни разу не испытывал страха перед возвращением домой. Впрочем, вы правы: ваши страхи не имеют ко мне ни малейшего отношения. Ведь вы отсутствовали целых пятнадцать лет! За такой срок могло измениться все что угодно. Тогда как сам я покинул Англию всего лишь три с половиной года назад. Вряд ли что-то могло случиться за столь короткое время, не правда ли?

Мисс Морли поглядела на небо со скорбной улыбкой, однако не сказала ни слова. Сейчас, после этой вспышки страстности и нетерпения, она увидела его характер по-новому и испытывала по отношению к нему отчасти восхищение, а отчасти – жалость.

– Моя хорошенькая женушка! Такая невинная, любящая, нежная! Видите ли, мисс Морли, – заговорил он вдруг с привычным оптимизмом, – я ведь покинул свою славную женушку, когда она спала, держа в своих объятиях нашего малыша, и оставил ей лишь краткое письмецо, сообщавшее о моем отъезде.

– Как? – воскликнула гувернантка.

– Именно так. Я был корнетом кавалерийского полка, когда впервые встретился с ней. Мы квартировали в жалком приморском городишке, где моя возлюбленная проживала со стариком-отцом, отставным офицером флота, уволенным на пенсию с половинным окладом. Знаете, обычный старый пустомеля, бедный, как Иов, но не теряющий надежды поймать удачу. Все его неуклюжие трюки говорили об одном: он мечтает заполучить приличного мужа для своей хорошенькой дочки. Я сразу замечал те жалкие ловушки, которые он расставлял для старших чинов. Об этом свидетельствовали и убого-изысканные обеды, и портвейн из дешевых лавочек, и пышные фальшивые речи о величии его рода, и напускная гордость, и жалкие слезы в потухших старых глазах, когда он говорил о своей единственной дочери. Он был старым пьянчугой и лицемером, готовым продать бедную девочку любому, кто предложит цену подороже. К счастью, именно я оказался самым богатым из «покупателей» – знаете, мисс Морли, мой отец был довольно богат; к тому же между мной и Хелен вспыхнула любовь с первого взгляда, так что мы, не тратя времени даром, поженились. Однако едва мой отец узнал об этом браке с бесприданницей, дочерью жалкого пьянчужки, бывшего флотского офицера, как тотчас же написал мне полное зловещих угроз письмо, в котором сообщал, что отныне прерывает со мной всяческие отношения, а выплата мне содержания будет прекращена со дня нашей свадьбы. Я не мог прожить на одно жалованье в таком полку, как мой, да еще содержать свою прелестную молодую жену, так что я свой чин продал, полагая, что, прежде чем кончатся вырученные за него деньги, я подыщу для себя что-нибудь другое. Мы с женой уехали в Италию и жили там припеваючи, пока не кончились полученные две тысячи фунтов. Потом, с какими-то двумя сотнями в кармане, мы вернулись в Англию и, поскольку у моей жены была навязчивая идея жить вместе со своим несносным папашей, поселились в том же мерзком мокром городишке. Прознав, что у меня еще осталась пара сотен, старик стал проявлять ко мне поистине поразительную любовь, настаивая, чтобы мы жили и столовались у него в доме. Я согласился и сделал это исключительно для того, чтобы ублажить мою любимую, которая в ту пору заполучила особое право на то, чтобы осуществлялись любые желания и фантазии ее невинного сердечка. Ну и мы действительно оставались у него в доме, давали ему деньги, и в конце концов он обчистил нас до нитки, но когда я заговорил об этом со своей дорогой женой, она лишь пожала плечиком и сказала, что нехорошо быть недобрым по отношению к «бедному папочке». В итоге «бедный папочка» исчез вместе с нашими деньгами, а мне пришлось срочно подыскивать место в Лондоне – клерка в торговой конторе, счетовода, бухгалтера, да любое. Но, как я подозреваю, служба в полку все же наложила на меня некоторый отпечаток: за что бы я ни брался, мне никого не удавалось убедить, что я в состоянии справиться с работой, и вот, совершенно вымотанный, с поникшей головой, я возвратился к своей любимой и обнаружил, что она нянчит сына, наследника нищего отца! Бедная девочка находилась в таком дурном расположении духа, что, когда я рассказал о своих неудачах в Лондоне, она буквально взорвалась бурей рыданий и жалоб, заявляя, что мне не следовало на ней жениться, если я не в состоянии предложить ей что-либо иное, кроме нищеты и жалкого существования, что я поступил с нею жестоко и дурно. О небо! Ее слезы и обвинения, мисс Морли, довели меня почти до безумия, и я, рассердившись на нее, на себя, на ее отца, на весь свет, выскочил из дома, объявив, что никогда более не ступлю на его порог. Я был точно помешанный, бродя в тот день по улицам и испытывая самое серьезное намерение утопиться в море, чтобы моя бедная девочка смогла обрести свободу и подыскать себе лучшего мужа. «Если бы я утонул, ее отец должен был бы принять на себя заботу о ней, – размышлял я. – Этот старый лицемер, пожалуй, не сможет отказать ей, однако, пока я жив, она не смеет обратиться к нему за помощью». И я направился к старому деревянному пирсу, намереваясь дождаться темноты, тихонько перемахнуть через перила и скрыться в пучине морской навеки. Я сидел там и курил трубку, рассеянно глядя на чаек, когда туда забрели двое мужчин, один из которых принялся рассказывать об австралийских золотых приисках и о том, какое это выгодное дело. Я выяснил, что он через день-два отплывает в Австралию и пытается убедить своего приятеля к нему присоединиться.

Почти в течение часа слушал я этих людей, следуя за ними с трубкой в зубах, когда они прогуливались по пирсу. Потом я вступил с ними в беседу и узнал, что через три дня из Ливерпуля в Австралию уходит судно, на котором один из них и собирался покинуть Англию. Этот человек с удовольствием сообщил мне все необходимые сведения и, более того, заявил, что такой здоровяк, как я, безусловно, сумеет неплохо заработать на золотых приисках. И тогда у меня родился новый план – причем столь неожиданно, что меня бросало то в жар, то в холод. Да, это значительно лучше, чем утопиться! Предположим, размышлял я, я уеду втайне от моей дорогой жены, оставив ее, однако, в полной безопасности под крышей отцовского дома; потом, за морем, сделаюсь богачом и через какой-то год вернусь и брошу к ее ногам целое состояние – в те дни я был столь глуп и полон энтузиазма, что всерьез рассчитывал за несколько месяцев сколотить состояние. Я поблагодарил своего нового знакомца за столь полезные сведения и направился домой. Уже наступила ночь, погода была прескверная, промозглая, но я был чересчур вдохновлен своими идеями, чтобы ощущать холод, даже когда дождь со снегом бил мне прямо в лицо. Старик, как всегда, сидел в крохотной столовой, попивая бренди с водой, а жена моя мирно спала наверху, прижимая к себе ребенка. Я присел к столу и написал несколько слов, сообщая, что никогда еще не любил ее так, как теперь, когда ей, видимо, кажется, что я ее покинул, и прибавил, что направляюсь в дальние края искать счастья и, если удача мне улыбнется, вернусь к ней с полными карманами денег, но если же мне не повезет, я никогда более ее не увижу. Остаток денег я разделил ровно пополам – там было чуть более сорока фунтов. Потом опустился на колени и помолился за жену и сына, касаясь лбом их белого покрывала. Обычно я не слишком богомолен, но, видит Бог, та молитва была произнесена от чистого сердца! Я быстро поцеловал их обоих и потихоньку выскользнул из комнаты. Дверь в столовую была открыта, старик задремал над своей газетой. Услышав в прихожей мои шаги, он удивленно посмотрел на меня и спросил, куда это я собрался. «Пойду покурю на улице», – ответил я, и он мне поверил, поскольку такие краткие прогулки вошли уже в мою привычку. А через три ночи я был в открытом море, на судне, направлявшемся в Мельбурн; я купил самый дешевый билет, имея при себе лопату, мотыгу да семь шиллингов в кармане.

– И удача улыбнулась вам? – спросила мисс Морли.

– Улыбнулась, но лишь после того, как я совсем отчаялся и потерял веру в успех; после того, как, успев подружиться с бедностью, я с удивлением стал оглядываться на свою прошлую жизнь и только удивлялся: неужели тот беспечный и экстравагантный любитель шампанского и человек, что привык спать прямо на земле и питаться заплесневелыми корками, – это я? Я цеплялся за воспоминания о ней, моей любимой, и за веру в ее любовь и преданность, как за последнюю соломинку; она была краеугольным камнем того фундамента, на котором покоилась вся моя жизнь, той единственной звездой, что пронизывала своим светом густую тьму будущего. Я был вхож во все самые дурные компании, я был зачинщиком отвратительных пьяных драк и скандалов, однако моя святая любовь позволила мне сохранить душу в неприкосновенности. Худой и изможденный призрак того бравого кавалериста, каким я был когда-то, – вот что увидел я однажды в осколке разбитого зеркала и сам испугался. И все-таки продолжал трудиться, несмотря ни на что, преодолевая разочарования и отчаяние, ревматизм и лихорадку, голод и даже смерть. Я не сдавался и в конце концов победил!

Он был так прекрасен в своей мужественной силе и решимости, горд сознанием своей победы и своим богатейшим опытом, доставшимся ему тяжким трудом, что бледнолицая гувернантка могла лишь взирать на него в искреннем изумлении и восхищении.

– О, вы вели себя как настоящий мужчина! – воскликнула она.

– Правда? – рассмеялся он. – Но как я мог иначе? Ведь я работал для нее, моей любимой! Разве не она своей прекрасной ручкой вела меня к счастью сквозь все невзгоды? Это ее видел я под истрепанным пологом своей палатки, это она сидела там рядом со мной, держа в объятиях нашего малыша, и я видел ее не менее отчетливо, чем в дни нашего с ней единственного счастливого года совместной жизни. И вот однажды, промозглым туманным утром, каких-то три месяца назад, промокнув до самых костей и вымазавшись по уши, умирая от голода и страдая от лихорадки и ревматизма, я увидел под своей лопатой вожделенный блеск. Огромный самородок! Так я наткнулся на крупную золотую жилу. Двумя неделями позже я был самым богатым человеком в нашей небольшой колонии. На почтовом поезде я отправился в Сидней, продал там свой участок, который оценили примерно в двадцать тысяч фунтов, а через полмесяца уже плыл в Англию на этом самом судне, и теперь, через какие-то десять дней – всего через десять! – я увижу свою дорогую жену!

– Но разве за все это время вы ни разу не написали ей?

– Нет, ни разу – написал лишь за неделю до отъезда. Не мог я писать ей, переживая столь мрачные времена, когда у меня едва хватало сил, чтобы бороться с отчаянием и смертью. Я ожидал более счастливых дней, и когда они настали, тотчас известил ее, что вскоре прибуду в Лондон, возможно, почти сразу после получения ею моего письма, и на всякий случай сообщил ей адрес одного кафе в Лондоне, куда она могла бы написать мне и известить, где ее искать, если куда-нибудь – впрочем, это маловероятно – уехала из родительского дома.

Он умолк, поглощенный воспоминаниями, только задумчиво попыхивал своей сигарой. Собеседница не беспокоила его. Последний луч летнего заката погас, лишь слабо светил тонкий серп месяца.

Наконец Джордж Толбойз отшвырнул сигару и, повернувшись к гувернантке, громко воскликнул:

– Знаете, мисс Морли, если, высадившись на английский берег, я узнаю, что с моей женой что-нибудь случилось, я просто умру!

– Ах, дорогой мистер Толбойз, зачем же думать о подобных вещах? Господь бесконечно добр к нам. Он не допустит, чтобы мы страдали сверх всякой меры. Возможно, мне все на свете представляется слишком мрачным, но это только потому, что я безумно долго вела монотонную и одинокую жизнь, имея предостаточно времени для размышлений над своими бедами.

– Зато моя жизнь была слишком активна, слишком насыщена тяжкой работой, слишком резко в ней надежда сменялась отчаянием, чтобы у меня было время подумать о том, что с самым дорогим мне существом что-то может случиться. Боже, как я был слеп и глуп! Три с половиной года – и ни одной строчки, ни слова от нее или от тех, кто ее знает! Господи, да за это время могло произойти все что угодно!

Чрезвычайно взволнованный, он принялся быстро мерить шагами пустынную палубу; гувернантка следовала за ним, тщетно пытаясь его успокоить.

– Ах, мисс Морли, клянусь вам, – сказал он наконец, – ведь пока вы не заговорили со мной сегодня, у меня в душе не было и тени страха перед будущим, но теперь сердце мое объято тем болезненным, опустошающим ужасом, о котором вы упоминали сами. Прошу вас, оставьте меня сейчас одного. Я попробую справиться с этими чувствами.

Гувернантка молча отошла от него подальше и уселась, неотрывно глядя в морскую даль.

Глава 3

Драгоценные реликвии

Августовское солнце, что в предыдущей главе нашего повествования тонуло в пучине вод, бросало красноватые отблески на широкий циферблат старинных часов над воротами, за которыми начиналась липовая аллея усадьбы Одли.

Закат пылал всеми оттенками алого и пурпурного. Казалось, что оконные рамы и ставни вот-вот вспыхнут; огоньками трепетали листья лип, а тихий пруд превратился в сверкающий лист красной меди; даже в густых зарослях шиповника, где скрывался старый колодец, ярко вспыхивало порой красноватое сияние, и казалось, будто влажный мох, старый железный ворот и подгнивший сруб обрызганы кровью.

Мычание коров на тихом пастбище, всплеск рыбы в пруду, последняя трель усталой птицы, скрип тележных колес на дальней дороге, нарушавшие вечернюю тишину, лишь подчеркивали нерушимость воцарившегося здесь покоя. Вечерняя тишина почти подавляла. Здесь было чересчур тихо, чересчур спокойно – казалось, что где-то неподалеку бродит смерть, а в старинном парке, среди пустующих флигелей можно обнаружить чей-то хладный труп.

Едва часы над аркой ворот пробили восемь, задняя дверь дома приоткрылась, и в сад вышла девушка!

Но даже появление живого юного существа не способно было нарушить эту тишину, ибо девушка, неторопливо проскользнув по густой траве, исчезла в сумерках липовой аллеи.

Вряд ли ее можно было назвать хорошенькой, однако внешность ее принадлежала к тому типу, который обычно считается «интересным». «Интересность» придавало девушке ее бледное лицо и светло-серые глаза, неброские черты и решительно сжатые губы; в ней ощущалась сильная воля, способность властвовать собой и другими, что достаточно редко встречается в женщинах, не достигших и двадцати лет.