Похищенный ведьмой. Ведьма и охотник

Ведьма как-то по-ребячески вздернула нос, и в этот миг показалась Раэ совсем девчонкой, чье негодование и в самом деле только забавляет. Однако ее слова вовсе не забавляли. Раэ оказался в замешательстве. Что отвечать?

- Отвечай!

- Заметил.

- Что когда я с тобой уходила в портал, они оставались целы и невредимы, ты не заметил?

- Заметил.

- То, что я тебя в бою щадила, ты не заметил?

- Заметил.

- То, что я тебя исцелила, ты не заметил?

- Заметил.

- Нет, ты не заметил и не мог заметить. Знал бы ты, как мне это далось. Мне пришлось наращивать тебе заново легкие и сердце… сердце, кстати, у тебя было уже не очень с вашей-то учебой. А ведь судя по костям и зубам тебе годков пятнадцать, так? Еще только пятнадцать, а сердце уже полетело из-за того, что тебя заставляли скакать и лазить с утра до ночи… Ну да, конечно, вы же мясо, гумус. Ваше дело свалить парочку-другую титанов ценой своей жизни… Фанатики…

Раэ промолчал, раз уж из него на этот раз не тянули ответа. Но про себя вынужденно признал, что век охотника на нечисть настолько короток, что он обычно просто не доживал до того возраста, когда начинали развиваться болезни, нажитые на тренировках в детстве. Те же, кому доводилось уцелеть и кто уходил в отставку по возрасту, конечно, здоровьем похвастаться не могли.

- А себя ты считаешь милосердным? Так? Защищающим мир от нечисти, так? Делающим только одно добро, так? Отвечай…

- Ну… не знаю…

Опять ожог в шею.

- Да говори напрямик – считаешь! А то вы, людишки, любите скромничать – ой, я недостаточно хорош и все такое. В любом случае, ты считаешь себя лучшим, чем я, так ведь?

- Ну…

Опять ожог в шею и снова приевшийся запах паленых волос.

- Ай! Да!

Глава 12

- Вот-вот. Ты считаешь себя лучше ведьмы, потому, что ты добрый и защищаешь мир от исчадий ада и зла? Считаешь себя на стороне добра, так?

- Да.

- Вот-вот. А ничего, что это ты – фанатик, хотел и сам помереть и других угробить?

- Да не хотел я!

- А не ты ли сказал, «парни, мы не можем быть куплены ценой души одного из нас», а? Не ты ли? Не ты ли сказал – пусть погибнем мы все! Решил и за себя, и за них!

- Но ведь так оно и есть, что…

- Хо! Сказал! А ведь они жить хотели…

Мурчин подошла к Раэ, сжавшемуся на табурете, и смерила его с высоты своего роста:

- Ты понимаешь, что это не я, а ты их угробил? Ты!

- Они сами решили сразиться с тобой.

- После твоих слов. Они бы не решились бить мне в спину, если бы ты им всего этого не сказал… «давайте мы все достойно погибнем». Что они должны были сделать в ответ на твой вызов? Ты виноват в том, что твой дружок метнул мне в спину эту железяку!

Раэ вспомнил облегчение, читавшееся во взгляде Гайю, когда ведьма приняла окончательное решение о том, кого с собой заберет. Может, то же испытывали и Ларс, и Ксури… Насчет Арнэ он не был уверен. Арнэ явно был не таков… Нет-нет, он, Раэ, сам же пошел в портал. Он понимал, что делает. Он понимал, что его жертва оправдана. Уж ценой его души можно было купить этих четверых. Он думал, что все остальные все же останутся живы, раз уж ведьма сделала такой выбор…

Ведьма обошла стол и села радом с Раэ, отодвинула посуду и положила на стол руки в лубках.

- Так ты – добро творишь, а я жестокая? Я, которая хотела отпустить всех, и всех оставить в живых? Тут не один положил душу за четверых, а четверо положили жизни за одного.

Раэ не выдержал и вскрикнул. Только сейчас он это осознал окончательно. Мало того, что его в зимнем походе на северных колоссов спас ценой жизни Матэ, так еще и эти парни умерли за него… Не выдержал, выдал себя тем, что зажал ладонью рот. Мурчин пронаблюдала за его смятением с очевидной удовлетворенностью. Она выскользнула из кухни и исчезла в недрах дома. Вслед за ней уплыл белый шар.

Раэ сидел неподвижно. Боясь даже пользоваться легкими, которые ему казались чужими и незаслуженными. Никогда он не был в положении, когда не знал, как жить дальше и ради чего дышать.

В кухню, пыхтя, пробралась шишига. Неуклюже стащила со стола посуду и понесла ее к ушату для мойки. Уронила ее туда с дребезгом. Раэ вздрогнул, очнулся от звона осколков, поднялся с места и заторопился в ту комнатенку, в которой недавно лежал.

Там он почувствовал, как горят его глаза. Вышли редкие жгучие слезы. До чего же все плохо. И мысли скачут так, что ни за одну не ухватишься. Арнэ. Ларс. Ксури. Гайю. А вдруг они и в самом деле остались бы живы, не скажи он им… И не жалел бы ни капли, что теперь с ним ни случись, кабы они остались живы. А что теперь? За что ему держаться, когда пропало пропадом все?

Раэ вздел глаза к открытым балкам. На какой хочешь, на такой петлю и завязывай. Но накладывать на себя руки запрещено. А убивать его не собираются, судя по всему: ведьма славно потрудилась для того, чтобы оставить его в живых. И для чего же? А не все ли равно? Ни для чего хорошего, это уж точно. Но он охотник, и он – ненавистный для ведьм титанобойца, так что быть ему живым и маяться недолго.

Пусть он помрет самой лютой смертью и этим искупит вину перед парнями. Так ему и надо. Парней загубил. Совню Агри загубил. Сам и помереть достойно не мог, в плен к этой твари попал и носит в себе сращенные черной наукой легкие. Да его за одно это должны покарать Силы Небесные. Молнией среди белого дня убить. И уж, конечно, убьют.

Эта мысль как-то успокоила Раэ, хотя должна была казалось бы, его еще больше встревожить, и он принялся разбирать остатки своих вещей в углу. Как-то сами собой мысли перешли на обыденные. Сапоги надо бы вычистить, с ними все не так плохо. Обе туники – что верхняя, что нижняя пострадали так, что уже никуда не годятся. Остальная одежда еще пригодна к носке… И чего он в этом тряпье копошится? Нашел о чем думать, когда помирать пора!

Он в бессилии уронил остатки своей одежды. Мысли опять понеслись в одна за другой. Раэ опустился на колени и почувствовал под коленной чашечкой что-то неудобное… четки! Его четки, что он хранил на поясе! Надо же – целые, в этом ворохе одежды! Раэ цапнул их по привычке и не заметил, как перебирает. Зашептал слова молитвы. Голова стала понемногу проясняться. Стал приходить в себя и вскоре поежился, чувствуя холод. Он жив и надо думать о простом. О сложном – после.

Во что ему сейчас одеваться? В простыне ходить, что ли?

За разбором вещей его застала Мурчин, внезапно растворившая разбухшую дверь комнатушки. Раэ ее не узнал. Она была теперь в свободном белоснежном платье, правда, шнуровка везде висела распущенной – что на рукавах, что спереди, и даже с поясницы беспомощно свешивались концы белых кожаных шнурков, с которыми было невозможно справиться изломанными пальцами. Зато в распущенную шнуровку выбивалась шелковая кружевная рубаха.

Раэ знал, какое статусное значение благородные дамы придавали этому предмету гардероба. Она была им поважнее зимних шуб. Внезапно вспомнилось, как в один прекрасный день, в детстве, мать осторожно развернула перед своей воспитанницей Ивой сверток бумаги, в которой была похожая кружевная рубаха. Мать певуче рассказывала нареченной Раэ, что на плетение этой красоты ушло несколько лет и несколько мотков дорогого шелка, как его не хватило и пришлось ждать еще один шелковый караван, а затем еще, чтобы ее доплести, а потом еще один. Мать еще рассказывала, что передаст эту рубашку Иве в день ее свадьбы. Ива по-девчачьи ахала, охала, а затем решилась осторожно-осторожненько коснуться пальчиком кружева. Затем мать, внезапно оглянулась и заметила, что Раэ случайно стоит в дверях. И выгнала с шутливой бранью: негоже жениху видеть приданое до женитьбы. Раэ тогда еще фыркнул. Ему в ту пору было всего девять лет, и уж конечно он никогда не вырастет и не станет большим, и Ива тоже, а эта рубаха длинна настолько, что в ней поместятся три Ивы…

Что ж, одно из его детских предположений сбылось: Ива осталась девчонкой навеки.

…Зато на локте у кружевной Мурчин висела чистая, но слежавшаяся от долгого пребывания в сундуке мужская одежда.

- Это тебе. Мне кажется, в ней ты будешь чувствовать себя привычней, - сказала ведьма, положив ее на лавку, - будет великовата. Сам подгонишь.

Раэ узнал форму ведьмобойцы. Движимый любопытством, он тотчас развернул рукав и посмотрел на ранговый знак. Охнул от удивления: крапивник. Выше его был только стриж. Мурчин польщено усмехнулась. Знай, мол, с какими расправляемся. Может, потому она и сунула Раэ эту форму – запугать?

Подгадав, когда тот снова соберется с мыслями, она уселась на лавку, несуразная в этой запущенной комнатушке из-за белейшего, режущего глаза, как озаренное солнцем облако, платья, заговорила:

- Если бы ты в том городе сам не был готов сложить свою голову, я бы считала тебя конченным подонком. Но ты готов не пощадить не только себя, но и других. Ты просто фанатик. Но я тебя не виню. Заметь – я не жестока и не собираюсь тебя мучить чувством вины. Той самой вины, которую ты сразу на себя взвалил, как только я раскрыла тебе глаза на то, что ты сделал. Да, ты виноват в этих четырех смертях, это правда. Но не казнись. Виноват на самом деле не ты один. Да и виноват-то ты в меньшей доле. А в большей виновата Цитадель, которая сделала из тебя бездумного убийцу. И еще сделала из этих парней таких же фанатичных идиотов, которые готовы умереть в любой момент, лишь бы утащить за собой хоть кого- то из наших. Нет- нет, ты в этом совсем, совсем не виноват. Виноваты те, кто посылал вас на смерть. Те, кто воспитывает вас так, чтобы вы гибли для чужого удобства. Ну ничего, ничего. Я тебя перевоспитаю. По тебе видно, что ты умничка.

Она попыталась коснуться тыльной стороной ладони лица Раэ, но тот отдернулся. Задел затылком шар позади себя. Вот как! Так его поместила позади, что Раэ и не заметил. Но на этот раз не обжегся. Шар легко отъехал в сторону. Значит, ведьма не рассердилась. Даже улыбнулась. Раэ глядел на нее исподлобья и тяжело молчал.

- На мир между нами я пока что не рассчитываю, - продолжила Мурчин, - Я знаю, что ты будешь искать способы сбежать и убить меня… ну ищи-ищи, упрямец. А пока я просто буду тебя просвещать и обучать, со временем ты сам все поймешь. Да, мне придется набраться с тобой терпения. Что ж, я уверена, что оно будет вознаграждено. И я совершенно уверена, что со временем мы станем друзьями. Большими друзьями. Вы, охотники, дружбу цените, а я умею дружить, поверь мне. И если мы с тобой не уживемся, то по твоей вине. Я-то уживаться очень даже настроена…

И ведьма повернула голову куда-то в сторону. Кажется, она смотрела через дверь в коридор, ведущий в гостиную. Ее взгляд чуть подернулся. Должно быть, она что-то припоминала.

- Ты станешь правой рукой в моем ковене, - в раздумьях сказала она, явно улетая мыслью куда-то в прошлое. Опять она не столько обращалась к Раэ, сколько разговаривала сама с собой, как человек, давненько привыкший жить один.

"Да лучше б ты дала мне помереть", - подумалось Раэ.

- Уживешься со мной, как с прежним ковеном? – горько усмехнулся он вслух.

- Что ты имеешь в виду? – тотчас очнулась и несколько напряженно спросила Мурчин. Раэ молча повел плечами.

«Надо ли удивляться? – сказал он про себя, - Тево-ведьмобойца мне рассказывал, что все ковены кончают одинаково – враждой, как крысы в бочке. Раз уж ты живешь одна, ты самая эта последняя выжившая крыса и есть».

- Ты сказал – «уживешься». Значит, кое-что прознал о моем ковене. Как?

Раэ все еще молчал. Мурчин откинулась на нетесаную стенку, затем почувствовала шеей ее грубую поверхность и тотчас села на лавке прямо:

- Ну, что ты имел в виду и что да как узнал о прежнем ковене – говори! У меня больше нет желания возиться с твоими ожогами, маяться с ними будешь сам!

Бирюзовый взгляд полыхнул недобрым огоньком. Шар завис над его ухом и было слышно его тихое потрескивание.

- Это не твои комнаты, - решил ответить Раэ, - Они пахнут розами. Ты живешь в другой части дома. От тебя пахнет другими цветами. Белыми, не знаю, как они называются. Такими же цветами пахнет от формы ведьмобойцы. Ты ее принесла от себя. В этих комнатах ты не знаешь, где что лежит. Но эти комнаты считаются самыми лучшими в доме – они выходят во внешний и внутренний дворик. Значит, тут жила ведьма более высокого ранга, чем ты…

- С чего ты взял, что более высокого? – недовольно прервала его Мурчин. Оп-па, задел. Носом ткнул.

- У нее на кухне прислуживали сильфы. Те инструменты на кухне не по руке человеку. А вот сильфам…

- Я просто терпеть не могу сильфов, - пожала плечами Мурчин, - и предпочитаю делать все самой… Тут-то ты кое в чем прав… Что ты еще узнал? Ну, говори давай, мне интересно, как работает твоя голова.

- Вы с ней не ладили, потому, что ты тут не появлялась или очень редко бывала, раз ты не знаешь, где тут что лежит. Но поскольку эти комнаты - лучшие, ты их тотчас забрала себе, как только представилась возможность.

Ведьма недовольно повела губами, но затем улыбнулась:

- Наблюдателен. Почти что прав. Она со мной не ладила. И я очень горжусь тем, как был положен конец нашей вражде, - пропела Мурчин, - она считала себя непобедимой… у нее почти не было времени в этом разувериться... Однако, в выборе тебя я не ошиблась. Надо бы с тобой держать ухо востро. И мне это нравится. Кстати, - внезапно подобрев добавила она, - эти белые цветы называются гардении.

- Да хоть шмордении.

Раэ получил выстрел маленькой молнией в ухо.

- Не дерзи мне! Я умею дружить, мой мальчик, умею и враждовать. Хорошо умею и то, и другое, - снова пропела Мурчин, - со временем ты прекрасно в этом убедишься. Думаю, уже убеждаешься.

Она снова подняла руки в лубках.

- Вот, я тебя прощаю за то, что ты сделал, но взамен, будь добр, перемотай мне лубки. Это единственное, чем ты пока можешь загладить свою вину передо мной. Пусть с твоей стороны это будет дружественным жестом.

И она протянула ему кисти, готовая их доверить тому, кто накануне их же изломал.

Лубки у Мурчин и в самом деле были пристроены неловко. Бинты провисали. Вообще непонятно, как она умудрилась их сама себе намотать. Впрочем, у нее была криворукая зеленорылая помощница. Хотя Раэ вспомнилось, как эта жаба ухнула дорогой фарфор, принадлежавший сопернице Мурчин, в ушат для мытья посуды, и охотник усомнился, что эта прислужница сумела бы намотать лубки хотя бы так.

Раэ заколебался. Арнэ, может, не раздумывая убил бы себя, возможно, погиб, сражаясь с ведьмой, но правильно ли это? Ларс пытался бы ее обхитрить, но смог ли? Ксури просто бы помер от мысли, что он с ней хороводится. Гайю… тут загвоздка. Может, он бы дал из себя сделать мага. А он, Раэ?

У него над головой все равно шипел белый шар. Он подумал о том, что заперт в ведьминской Кнее с ведьмой, единственной уцелевшей в ковене. Только он, да она. Раэ понял, что ему действительно придется с ней, врагом, как-то уживаться. Хотя бы до того момента, как он найдет способ выбраться из Кнеи или пока эта дрянь не поймет, что его не перевоспитаешь и не убьет его. Нарочно лезть на рожон и пытаться заставить себя убить нельзя: это все-таки бессмысленное самоубийство. Мурчин все равно уцелеет и продолжит творить зло. Полагаться на себя он не будет – не вытянет. Он вспомнил о четках. Будет молиться. Постоянно. Да, он будет рассчитывать не только на себя немощного. Рассчитывай он только на себя, он бы не свалил этой зимой того кайдзю… Что ж, Раэ все претерпит до конца, что на него ни свались. Значит, так надо.

И Раэ стал разматывать лубки на раздутых кистях тюремщицы.

- Поучишься милосердию, - сказала ведьма.

Раэ стиснул зубы. Вот только у нее и учись.

Но не быть Раэ в твоем ковене, ведьма. Никак.

Глава 13

- С точки зрения вас, простецов, магия – это порождение хаоса. Впрочем, как вам иначе на это смотреть? Ваш умишко ограничен. Сложные материи ему неподвластны. На самом деле хаос был бы без магии. Именно она все строго упорядочивает. Создатель мира, если таковой и был, растворился во время мироздания и оставил свой мир недоделанным. Усовершенствовать его может только магия.

«Дура! – мысленно возразил ей Раэ, потому как возражать верховной ведьме он мог только мысленно, чтоб она не знала, зато возражал он ей всегда, - мир был бы совершенен, не разрушай его ты и подобные тебе своим злом. Не нравится мир, так сгиньте, чего им пользуетесь?»

Мурчин не спеша ступала по лугу, босая, в белоснежном платье, благоухающая гардениями. Две пепельные зернистые косы, похожие на канаты, красиво огибали ее голову. Выглядела Мурчин лет на двадцать, свежа, гибка, стройна, хоть и несколько бледна. Заживавшие, но все еще припухшие руки она прятала за кружевными перчатками, которые разлезались из-за ведьминских растущих коготков. Стоило Раэ глянуть на ведьму, как она раздувалась от самодовольства. Она явно считала, что производит ой-ей-ей какое впечатление, а он, подросток, должен был стесняться и балдеть от общества такой раскрасотки. Так важничали ровесницы Раэ, которые превратились в барышень и при этом считали мальчишек своего возраста еще детьми. Дура старая! Да если ты – верховная ведьма, тебе лет где-то за сотню, а то и за три. И тем не менее Мурчин иногда вела себя как девчонка немногим старше своего пленника. Раэ научился не заострять на этом внимание. Было в его нынешней жизни и без того много чего неприятного, о чем стоило больше беспокоиться. Настораживало его, правда, еще то, что ведьма все еще хотела охорашиваться и наряжаться. Это означало, что Мурчин была в самом расцвете сил и все еще много чего хотела. Старые ведьмы обычно утрачивали вкус к жизни и переставали не то, что омолаживаться, а вообще поддерживать хоть какой-то человеческий облик, для которого и магия не надобна. Они переставали обращать внимания даже на вшей, годами живших в их сваленных космах, могли щеголять в заскорузлых лохмотьях, а то и вовсе потерять остатки одежды.

Все-таки Раэ предпочел бы иметь дело с более старой ведьмой, которой не хотелось бы нравиться...

Он старался не глядеть в сторону Мурчин и отвлекался на облака в небе да на альвов, которые стрекотали крыльями поблизости. Похоже, они были несколько разумны и тянулись к Раэ как к живой человеческой душе. Только зря они сейчас приблизились к нему, на этой философской прогулке: позади семенила шишига с кривым сачком. В другой руке она держала самодельную соломенную клетку – ведь умела же мастерить что-то, правда, все только для того, чтобы напакостить. Шишига ловила альвов, сажала их в соломенные клеточки и мучила. Раэ не мог в открытую мешать зеленой гадине, чтобы ведьма не догадалась о его сочувствии к альвам. Мурчин и так и эдак искала способ, как воздействовать на подневольного ученика, не хватало еще, чтобы она отыгрывалась на этих маленьких созданиях, и пленник пытался показать, что они ему не очень-то нравятся из-за сыплющейся с них серебристой пыльцы. А что, они и в самом деле изрядно мусорили на крыльце и подоконниках ведьминского дома, а мести за альвами приходилось ему. Не белоручке Мурчин же.

Впрочем, сейчас ведьма была увлечена, своим новым платьем, сознанием собственной красоты, наставлениями, которые давала Раэ, и тот мог украдкой попинывать шишигу.

- Все, что может делать в нашем мире людье, простецы, - продолжала Мурчин, - это изобрести для самих себя клетку из законов, якобы безоговорочно нравственных. Сами на себя напялить выдуманное ярмо, потому как никаких безоговорочно нравственных законов не существует, разве что только на глупом согласии людей что-то считать хорошим, а что-то считать плохим.

«Да чтоб тебя как-нибудь обобрали на народном гулянии! Или юбку тебе на голову при всех накинули! – ответил ей мысленно Раэ, - Вот тогда я бы посмотрел, как ты радуешься, что безоговорочно нравственных законов для кого-то не существует. Сразу согласишься «с людьем», что считать хорошим, что считать плохим!».

Вполне возможно, что с Мурчин действительно могло приключиться нечто подобное. Первое время, пока она лечилась, то прочно засела в ведьминской Кнее, подальше от «презренного людья». Все ее общество в пору выздоровления только и составляли, что шишига да Раэ. Но, похоже, Мурчин было недостаточно править своим миром – некогда роскошным домом, несколько запущенным садом, и несколько ухоженным лесом в замкнутом пространстве, в свою очередь затерянном где-то в непролазных дебрях. Когда она сколько-то поправилась, то стала покидать Кнею на помеле или через портал. Эти дни были счастливыми для Раэ, и он по датам догадывался, что Мурчин летает в Аву на праздники развлекаться. Одевалась она при этом как богатая молодая вдова во вторую половину траура, когда даме уже дозволяется приличиями принимать участие в общих уличных танцах, ходить по городу одной и знакомиться на гуляниях со вдовцами.

Кстати, назревал очередной праздник…

- Людье, - продолжала ведьма, сбивая прутом головки цветов, - договорилось меж собой считать магию злом. Потому, что это искусство не для всех, а только для избранных. Против нас, ведьм, восстают ничтожества, которым не дано. Они прозябают смертными, больными, с разрушающимися от старости телами… и жаждут стать такими, как мы. Зависть – вот что заставляет злопыхать двуногих червей против магии.

«Сама ты червяк двуногий. Всю человеческую природу в себе изжила. Тебе ж за сотню перевалило! Что там у тебя за девичьей милотой? Если ты утратишь силу, что там будет? Морда прокаженной? А ваши иные дрянные ведьминские болезни? Им и названия-то нет, потому, что в человеческом теле за восемьдесят лет жизни они попросту не могут развиться. Неужто ничем не страдаешь?»

- Чтобы жить в гармонии с магией, нужна иная раса существ, нежели простецы, - добавила Мурчин, - она должна заменить недоделанное человечество и завладеть этим миром, чтобы усовершенствовать его.

Ведьма картинно встала, выпрямившись в полный рост, чтобы Раэ заценил в ней образчик этой новой расы.

- Мы далеко продвинулись на этом пути. Мы уменьшили численность людья, чтобы расчистить место для более полноценной жизни. Посмотри, как после этого окрепла земля! Очистился воздух, зазеленели леса, животный мир, бывший на грани исчезновения, вновь явил свое изобилие.

Мурчин раскинула руки, приглашая полюбоваться окрестным лугом как олицетворением очищенной от ничтожных людишек природы.

«Врешь, как дышишь. Мир окреп потому, что люди взялись за ум и вновь бьют вас. И вновь стали рожать детей, которых вы так ненавидите. Этот мир создан для людей, и без него не имеет смысла».

Луг, которым предлагала полюбоваться Мурчин, был прекрасен лишь на первый взгляд. Дрянные грибы – самые разнообразные в своей непригодности и уродстве - норовили произрасти везде и без всяких кругов – на деревьях, на крыше дома, у крыльца – и все за одну ночь, и в особенности здесь, на этом искусственном лугу уже рыжели средь травы их поганые семейки. Раэ с тоской подумал о том, что ему опять придется взяться за грабли и лопату: за лугом они условились с хозяйкой все-таки следить.

Мурчин, подобно многим ведьмам, хотела выйти из положения, превращая Кнею в сад. В замкнутое пространство не попадали пчелы, а привнесенные в него гибли. Наверное, поэтому ведьма, как думалось Раэ, поселила сюда колонию несчастных альвов, чтобы те опыляли цветы. Запустила бедолаг, как карпов запускают в искусственный пруд. Альвы тут маялись так же, как и Раэ, но зато кой-какие медоносные кусты и цветы украшали окрестности дома и небольшой участок для прогулок. Впрочем, как и многие ведьмы, Мурчин время от времени уставала быть садовником, и больной лес с повиликой подкрадывался ближе к дому. Лишь недавно, и то, потому что Раэ ткнул ее носом, Мурчин занялась лесным хозяйством и получила возможность красиво разводить руками хоть в какой-то части своих владений.

- Рано или поздно, - продолжала самодовольная владелица гиблого места, - в оздоровленном мире будет царить усовершенствованная раса, в которой будет больше гармонии, чем в человеке.

«Какая раса? – про себя проговорил Раэ, - твои колоссы, что ли? Да их земля едва носит. Если мы их не перебьем, твои гармоничные колоссы перебьют и пожрут друг друга. Как крысы в бочке. Когда пожрут все, что есть съедобного на земле и только они съедобными для самих себя и останутся. Хорош мир, где все, что имеет плоть, будет съедено! Полная гармония!»

- Что же касается избранных людей… Видишь, Раэ, я не говорю, что все люди подлежат уничтожению…Избранные люди могут быть совершенными, как боги. В этом им может помочь магия.

«Какие там еще боги? Человек – это только человек и с человека этого достаточно».

- Когда-нибудь избранный усовершенствованный человек дотянется до звезд… Он доберется до далекой звезды Майяр. А это совершенно другой мир, не эта изувеченная мерзким людьем земля. Вокруг этой звезды вращается земля Айле. Когда-нибудь мы достигнем этой земли и омоемся вводах Лигайя-Уны… ты все молчишь, но что ты на это скажешь, Раэ?