Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2

Ансгар это второе обращение – обернуться, чтобы увидеть грехи свои – считал не менее важным для человека, чем обращение к Богу.

(6) Случалось, особенно отвернутым, как он их называл, слушателям, Ансгар показывал чудеса. Так, однажды, на глазах у многих слушателей он выиграл у одного заядлого игрока в кости. Тот был кузнецом и слыл в Бирке колдуном. Дело было так:

Противник его выбросил две шестерки и сказал, что Ансгару уже незачем бросать.

– На костях есть еще две шестерки, – возразил ему Ансгар, – и моему богу ничего не стоит сделать так, чтобы я их выбросил.

Он метнул кости и впрямь выбросил две шестерки. Тогда снова метнул кости кузнец и снова выбросил две шестерки.

– Ну, так мы долго будем бросать, – усмехнулся Ансгар и опять бросил кости. На одной костяшке опять выпало «шесть», а другая раскололась, и на ней оказалось «семь». Все единогласно решили, что выиграл Ансгар, вернее, его бог, потому что Ансгар настаивал, что, если бы он сам бросал кости, он ни за что бы не выиграл.

В другой раз в летнюю жару долго не было дождя и всходы на соседнем большом острове были под угрозой. Местный жрец, надев на шею амулет, который норманны называют молотом Тора, в правой руке сотрясая боевое копье, а из кувшина в левой поливая землю водой, пел древние гимны и призывал Тора Громовержца. Так он несколько дней священнодействовал, но, кроме множества кувшинов, на землю вылитых, ни капли с небес не упало.

Тогда Ансгар, с неизменным почтением, с которым он всегда обращался к норманнским служителям культа, предложил свою помощь, прилюдно прочел молитвы и ласково попросил жреца, чтобы он на следующий день не размахивал копьем и не тряс кувшином, дабы не испортить предприятие.

Назавтра небо заволокло тучами и на целый день зарядил живительный дождь.

Ингвар обычно старался не докучать Ансгару вопросами, но тут не удержался и стал расспрашивать. На что Ансгар ему коротко ответил:

– Если будешь иметь веру с горчичное зерно – всё у тебя получится.

И усмехнувшись, прибавил:

– У меня веры намного меньше, но на дождик для бедных язычников, похоже, хватило. Услышал Господь и пожалел.

(7) Далее. Достаточно было Ансгару вылечить одного заболевшего христианина, как к нему стали обращаться другие крещеные, полукрещеные и вовсе язычники. Ансгар никому не отказывал и всех лечил, произнося молитвы и непременно прикладывая крест к больному месту, или делая брение в форме креста, либо просто осеняя крестным знамением человека. Витмар однажды ему предложил лечить только тех, кто крещен или обещает креститься. На что Ансгар грустно улыбнулся и возразил: он, дескать, не помнит, чтобы так поступал его Бог.

(8) Наконец. Изрядную помощь миссионерам с самого начала оказывал хёвдинг Бирки Хергейр. Он одним из первых принял крещение, ревностно соблюдал христианские культы, повсюду следовал за Ансгаром, слушал его поучения и проповеди; и если бы он знал франкское наречие, он бы, наверное, оттеснил в сторону Ингвара и сам радостно и преданно стал бы толмачом Ансгара. «Раб Божий, который будучи послан из страны короля Людовика, пересек пределы нашего королевства, хорошо мне известен, и я никогда в своей жизни не видел столь прекрасного человека и ни разу не встречал у кого-либо из смертных такой веры, как у него», – так, представляя свеонам Ансгара, говорил про него Хергейр, и эти представления, а также личный пример человека, широко известного и всеми уважаемого на озере Меларен, играли немалую роль. Один из новообращенных признался Ингвару: «Как можно не принять бога, которому поклоняется и которого предлагает тебе такой выдающийся человек, как ярл Хергейр!» На окрестных островах многие называли Хергейра ярлом.

(9) Немало способствовали обращению шведов и местные женщины. Они ведь, как известно, более восприимчивы к верованиям, в том числе к новым богам и культам; к тому же, стоит одной женщине креститься, она не уймется, пока не увлечет в новую веру если не мужа, то хотя бы подругу.

6 (1) Внимательнейший наш читатель, вне всякого: сомнения, наверняка давно уже с удивлением обратил внимание на то, что мы ни слова пока не сказали о верованиях нашего героя – он-то КАК верил, воспитанный в двух языческих религиях, славянской и норманнской, а потом крещенный, как он сам признавался, не столько во имя Христа, сколько во славу и в радость своего кумира Карла Великого, а затем многие годы проведший среди разных монахов, многие из которых, поклоняясь в первую очередь патрону своего монастыря, не очень-то часто вспоминали Христа, – повторимся: как и в кого верил Ингвар, сын Ингмара?

Каемся: до поры до времени мы откладывали это разговор. Но всему есть предел. И теперь постараемся кратко описать верования двадцативосьмилетнего порученца и толмача.

(2) Христа Ингвар считал одним из богов, но самым сильным из них и прекрасным, как норманнский Бальдр, разве что еще более прекрасным, чем тот. Он, как и Бальдр, был убит лживыми завистниками, но через три дня воскрес и вознесся к отцу своему, потому что называл себя сыном божьим. Он не только сам воскрес, но и людей умел воскрешать при их земной жизни; – напомним, что Тор Громовержец только козлов своих, Тагниостра и Тангриснира, умел воскрешать, ударяя молотом по их шкурам.

(3) У Христа, как и у большинства других богов, есть Отец, имя которого христиане либо вообще не произносят – «Отец» и всё тут – или иначе называют в старых своих книгах, но молятся ему ежедневно, читая молитву, которую, по их утверждению, Христос им дал. Тут ничего неожиданного для Ингвара не было. Почти у всех богов есть отцы: у Фрейра и у сестры его Фрейи – Ньёрд, у прекрасного Бальдра и могучего Тора – Один. И Ингвар сначала называл христианского Бога-Отца Большим Богом, как славяне называли своих великих богов, а потом стал именовать Всеотцом, решив для себя, что у него детей неизмеримо больше, чем считают христиане, и что, пожалуй, все великие норманнские и славянские боги – тоже его дети. Однако Христос – его главный сын; недаром ему поклонялся Карл Великий.

У Христа и мать была, которую христиане богиней не считали, но поклонялись ей не меньше, чем ее сыну. И эту божественную Небогиню Ингвар представил себе тем легче, что его собственная мать, как мы помним, особенно чтила Живу, которая управляла водой и землей, рощами и камнями, людьми и зверьем (см. 2.5.7). К тому же и Карл Великий Матерь Божию чтил с особенной нежностью.

(4) Уже сам факт, что у Христа есть отец и мать, опровергает утверждение некоторых христиан, что бог на свете один. И с какой стати, размышлял Ингвар, лишать Всеотца возможности иметь, если не множество детей в разных странах, то хотя бы множество помощников, которые помогают Всеотцу в различных областях жизни, как мы это видим у северных и других народов – боги мореплавания, боги земледелия, боги удачи, поэзии, любви, красоты, огня. Почему, почитая Всеотца и его сына, нельзя воздать должное другим богам или духам? Ведь если внимательно посмотреть, почти то же самое делают и сами христиане.

(5) У них, например, есть ангелы, которые не боги и не люди, а чистые духи. Их изображают крылатыми. Некоторые из них охраняют людей, другие же являются к ним перед смертью, дабы встретить их улетающие души. Они бесполые, но внешне больше похожи на женщин; – как тут не вспомнить и не представить себе лебедекрылых прекрасных валькирий?

(6) И великое множество разных умерших людей, которых они называют святыми, могилы и останки которых превращают в алтари и молятся им, и празднуют посвященные им дни не менее торжественно, чем дни Христа и Марии; – Карл Великий, например, нередко менял маршруты объездов и охот, чтобы на день своего любимого Мартина, оказаться в его монастыре в городе Туре. А помимо Мартина, были еще Дионисий, Галл, Виллиброрд, Патрик, Бонифаций и многие другие, в честь которых основывали монастыри, монахи которых превыше всех остальных чтили своего патрона. – Чем не малые боги, если можно так выразиться, громадного христианского пантеона, которого никогда не было ни у норманнов, ни тем более у славян?

(7) И сколько сходного в верованиях! Крест у славян – знак Солнца. И кто мешает видеть в Христе солнечное божество? Разве не в сиянии явился он своим ученикам, когда возвел их на высокую гору?

Христос, чтобы ободрить своих спутников, ходил по воде, как по суше. И так же повел себя усмиритель волн Один, дабы вдохновить героя Сигурда.

Рагнарёк – чем не Страшный и Обновляющий Суд для всего тварного мира и его обитателей?

(8) И в то же время – какое разительное отличие в каменном величии храмов, в торжественности служб, в красоте пения!

И самое великое для Ингвара отличие – в том, что христианской вере отдал себя не князек Славомир, ни островной начальник Бьёрн и не лживый разбойник Хорик, а император великой империи, Carolus Magnus, сам, если не бог, то святой или ангел – для юного Ингвара несомненно. Если он верил в главных христианских богов, то как можно в них не верить?!

7 (1) Однако по мере того как у Ингвара возрастало: уважение к христианам, умножались у него и сомнения. Главным, пожалуй, было:

(2) Из всех известных Ингвару главных божеств Христос был исключительно милосердным богом. Не доверяя своим познаниям, Ингвар попросил нескольких знакомых ему и образованных монахов разыскать в христианских историях, когда и кого Христос ранил или убил. После долгих розысков ему сообщили, что на счет Христа можно отнести лишь одно засушенное им бесплодное дерево! И столь чтимый императором Карлом святой Мартин начал свою христианскую жизнь с того, что отказался от воинской службы. Сам же создатель великой империи всю жизнь воевал, убивая врагов, казня изменников и преступников, и как-то в один день велел обезглавить четыре тысячи мятежников-саксов! Существовало как бы два мира: мир монахов и мир воинов, мир любви, милосердия и мир войны, убийств и наказаний, пусть справедливых, но кровавых и жестоких. И в этом втором мире едва ли не все христианские заповеди нарушались; и главное – их было принято нарушать во имя тех valoris, ценностей, от которых особенно настойчиво отвращал своих последователей Христос – власти, богатства, сластолюбия.

(3) Однако и в первом мире, мире монашеском, заповеди сплошь да рядом нарушались. Некоторые монахи-епископы правили и судили в своих землях с не меньшей суровостью, чем герцоги и графы; многие воевали, командуя войсками; с азартом занимались охотой; некоторые имели любовниц и почти что жен; выходя из своих монастырей одевались в роскошные светские одежды. Им всё это запретило церковное собрание, созванное святым Бонифацием, но о запрете как будто забыли.

«Если брат поссорится с братом…» – С двумя враждующими трирскими монастырями Ингвар познакомился еще в отрочестве.

«Почитай отца…» – Как раз в том году, когда Ингвар отправился с Ансгаром в Швецию, сыновья императора Людовика восстали против отца и свергли его с престола. И чуть ли не главную роль в этом мятеже играли аббаты и архиепископы! Но не будем забегать вперед.

(4) Особенно заинтересовало Ингвара то обстоятельство, что нарушители главных законов христианства часто вовсе не считали себя нарушителями, а всю тяжесть своей вины сваливали на того, кого они называли «врагом рода человеческого», или по-римски diabolus, или satanas, или по-народному Тофл: он, дескать, из зависти и со злобы все эти безобразия учинил и нас, немощных, наивных, доверчивых, соблазнил, обманул, совратил, принудил, заставил, ну и так далее. У норманнов и ободритов тоже были свои боги-обманщики, Локи и Чернобог, например. Но на них не было принято сваливать людские проступки. Тут христиане намного ловчее устроились, думалось Ингвару.

(5) Ежели начистоту, то так называемые язычники, норманны в первую очередь, часто казались нашему герою намного правдивее и честнее, чем христиане: миролюбивыми, сострадательными и милосердными никогда не прикидывались, были в зависимости от обстоятельств и от собственных нрава и настроения то добрыми, то злыми, то гневными, то милостивыми, то искренними, то лукавыми. И такими же были их боги! Не было пропасти между людьми и богами!

(6) И самое, пожалуй, мягко говоря, сомнительное для рожденного от ободритской матери молодого человека – то, что за крещением и принятием христианства следовала, хотя и небыстрая, но неизбежная и часто насильственная, иногда кровавая, утрата государственной независимости и даже национальности. Крещеные саксы через некоторое время – и Ингвар это наблюдал – становились уже полусаксами и полуфранками, и то же могло ожидать славянские народы. Не сострадающего, исцеляющего и воскрешающего Христа – если угодно, не только его – несли своим соседям франкские епископы и миссионеры, а узду, шпоры и хомут императорской власти. Ингвар не мог этого не ощущать, он полунорманн, полуободрит, и теперь уже полуфранк, некогда обожатель Карла Великого, преданный слуга мудрейшего советника и аббата Валы Корвейского и ныне влюбленный спутник чудотворного Ансгара.

8 (1) Ни с кем из своих церковных покровителей, ни с трирским архиепископом Амаларом, ни с бременским епископом Виллерихом, ни даже с Валой Корвейским Ингвар не делился своими сомнениями. У него и желания не возникало – внутри у него была необъяснимая для него, но твердая уверенность в том, что такие вопросы им не следует задавать. Иное дело, с Ансгаром. Он постепенно стал для него учителем и наставником, хотя всего лишь на год был его старше.

(2) У Ансгара, например, Ингвар учился лечить людей. Сам Ансгар лечил молитвами и приложением креста, но указывал своему толмачу на целебные травы и другие средства, объясняя и показывая, как из них готовить порошки и бальзамы. Целебные молитвы, которыми он сам пользовался, Ансгар не давал Ингвару, заметив, что тот до них, дескать, еще не дорос, что дело тут не в молитве, а в том, чтобы верить, «хотя бы с сотую долю горчичного зерна». Ингвар, неотступно следовавший за монахом, молитвы его, конечно, быстро запомнил, но скоро убедился, что в его устах они никакой целительной силой не обладают.

(3) В свободное от службы время Ансгар, уединившись, имел обыкновение разговаривать с птицами, а то и с растениями. При этом, когда он начинал разговаривать с птицами, они слетались к нему, садились поблизости на кусты или на деревья и, казалось, внимательно слушали; одна синица – Ингвар подглядел это издали – даже села к нему на плечо. При этом, кроме своих ласковых слов, Ансгар ничего не предлагал этим пернатым. О чем он с ними разговаривал, Ингвар не слышал, так как боялся нарушить покой проповедника.

Зато ему однажды удалось подслушать, как Ансгар разговаривал с какими-то полевыми цветами, похожими на лилии, но не настоящими лилиями, потому что те в Свеонии не растут. Если Ингвар правильно разобрал, он им восхвалял одеяния царя Соломона и радостно восклицал, что они-то, эти цветочки, одеты прекраснее и богаче царя.

Наблюдая за Ансгаром, Ингвар изо всех сил старался быть незаметным, и монах ничем не показывал, что он чувствует за собой наблюдение. Но однажды, как бы ни с того, ни с сего, вдруг насмешливо поблагодарив Ингвара за то, что тот бережет его уединение, смеясь глазами, но сделав серьезное лицо, изрек:

– Если хочешь разговаривать с птицами, разговаривай с вбронами и с ворбнами – это твои птицы. А с воробьями разговаривать не советую. Влюбишься еще в какого-нибудь воробушка и кончишь так же печально, как Даг, сын Дюггви конунга.

Ингвар восхитился разносторонними знаниями Ансгара; – ведь Даг этот упоминается в «Саге об Инглингах» и, стало быть, его можно считать одним из древних ингваровых предков.

(4) С вашего позволения, не станем отвлекаться на пересказ истории сына конунга Дюггви; вы сами можете с ней ознакомиться. Лучше отметим, что Ингвар последовал совету Ансгара и стал мало-помалу разговаривать с ворбнами и с вбронами. Они сначала отнеслись к нему недоверчиво, но с некоторых пор стали доброжелательно к нему приближаться, с интересом его разглядывать, а через год – стали с ним разговаривать, не наяву, а во сне, и на своем птичьем говоре, однако вполне понятном нашему Ингвару.

(5) Удержаться от откровений с таким человеком, как Ансгар, который птиц и цветы понимал, едва ли было возможно. И Ингвар на второй год их жития в Швеции осторожно, не столько прямыми вопросами, сколько как бы намеками стал делиться своими сомнениями. Ансгар поначалу как бы не обращал внимания: то в сторону посмотрит, то задумчиво улыбнется какой-то своей мысли. Но однажды, когда совершенно о другом говорили, радостно воскликнул:

– Для меня величайшее в Христе – то, что он, ради нашего спасения, отправился мучительно умирать на кресте! Я бы мечтал о такой смерти! Но кого я могу своей смертью спасти?

В другой раз, опять-таки среди вроде бы постороннего разговора, вдруг укоризненно покачал головой и ласково:

– Конечно же, у всякого есть отец. И у Христа был. Но когда он свою волю подчинял воле отца, Сын становился Отцом, и оба были Единым Богом.

Когда однажды Ингвар принялся рассуждать об ангелах и святых, Ансгар вдруг прервал его и лукаво спросил:

– Как ты думаешь, кто мне из норманнских богов больше других по душе?

Ингвар, как это за ним водилось, как будто о другом думал, а потом наконец ответил:

– Пожалуй, Бальдр. Он из всех северных богов никогда не сражался, но всегда был готов прийти на помощь со словами мира и согласия… Я угадал?

Теперь Ансгар долго молчал, как бы повесив на лицо задумчивую маску, а затем игриво подмигнул Ингвару и признался:

– Не-а. Не угадал. Мне Локи нравится. С ним веселее.

Ингвар уже несколько раз успел осторожно и не совсем осторожно намекнуть на жестокости, творимые христианами, когда Ансгар вдруг ударил кулаком по столу – они за столом сидели – и гневно глядя на Ингвара, вопросил:

– Послушай, когда на нас напали разбойники и собирались предать мучительной смерти нашего любимого брата, беднягу Витмара, тебе не хотелось выхватить у одного из них меч и рубить этих зверей направо и налево?!

– Нет, не хотелось, – тотчас с испугом ответил Ингвар.

– А я, представь себе, с великим трудом удержался. А лечить их начальника стал только потому, что это был единственный способ спасти Витмара да и всех нас от смерти.

Ингвар надолго задумался. А когда, наконец, подготовил ответ монаху, тот уже куда-то отошел, а перед Ингваром сидел и резал лук брат Аутберт.

(6) И самый неожиданный ответ Ингвар получил от Ансгара, когда попросил себя исповедовать и причастить, – до той поры Ингвара по велению Ансгара причащали Витмар или Аутберт. Ансгар обнял своего верного спутника, дважды поцеловал и трижды перекрестил. И, отведя его в сторону, сказал:

– Отвечая на многие твои сомнения, хочу утешить: среди христиан многие, если не большинство, остаются язычниками, по слабости своей, по недоумию, некоторые – по трусости. Но тебе надо остаться язычником. Такое у тебя, как мы говорим, послушание, которое тебе предстоит выполнить. Тебе другой путь предназначен. И на то – воля Божия…

И отошел, не исповедав и не причастив.

Не удержусь от вопроса: много ли нам известно миссионеров, которые бы запретили своим послушникам исповедовать христианство?!

9 (1) Ансгар проповедовал в Свеонии три года.

(2) На второй год его миссии, в году восемьсот тридцать первом, император Людовик по совету архиепископа Эббона Реймсского, с согласия папы римского Григория Четвертого решил учредить новую епархию с центром в Гамбурге для окормления и оформления в сочувственное империи христианство строптивых северных народов: разных славян, данов, свеонов и прочих норманнов. После непродолжительных раздумий архиепископом решили поставить Ансгара, учитывая его знакомство с северными народами и очевидные успехи в миссионерской работе.

(3) Весной следующего, восемьсот тридцать второго года, Ансгар вернулся на родину с дружественным и благодарным письмом императору Людовику от конунга Бьёрна.

(4) Дабы помочь предполагаемому архиепископу в его непростых трудах, требующих изрядных расходов, Людовик передал в полное распоряжение Ансгара богатый Тургольдский монастырь в Западной Фландрии.

(5) Затем Ансгар отправился в Рим, где папа вручил ему архиепископский жезл и удостоил его буллой.

(6) Архиепископ Эббон на роль легата в племени свеонов предложил своего родственника, уже знакомого нам Аутберта. Тот стал епископом и был снабжен всем необходимым для богослужения: деньгами, книгами и церковной утварью.

(7) Ингвару было велено продолжать работу толмача.

Книга одиннадцатая

1 (1) Во главе христианской миссии в Бирке, стало быть, утвердился родич архиепископа Эббона Аутберт. Ему деятельную помощь оказывали брат Витмар и шведский хёвдинг Хергейр. А Ингвар по мере надобности переводил с двух языков – франкского и норманнского, попутно изучая фризские и гаутские говоры и, когда представлялась возможность, ни на что не похожий финский язык.

(2) Несмотря на то, что Аутберт получил сан епископа, в умении привлекать к себе людей и обращать их в свою веру он сильно уступал уехавшему Ансгару. За несколько летних месяцев ему удалось крестить не более десятка язычников, причем большинство из них – благодаря авторитету и настойчивости Хергейра.

С Ингваром Аутберт был приветлив и участлив, но сидя рядом с ним на молитве и переводя его косноязычные проповеди, Ингвар иногда явственно ощущал, как у него перед глазами тускнеют христианские образы, а из жил будто истекает влечение к вере Ансгара и Карла Великого.

(3) Чем дальше, тем чаще он чувствовал себя одиноким. Причем острее всего чувство одиночества охватывало его тогда, когда он находился в окружении казалось бы родственных ему по крови шведов. Одиночество ослабевало в кругу франков и фризов и совсем пропадало, когда, спасаясь от тягостного чувства, он забирался на одну из самых высоких точек острова и оттуда смотрел на озеро.

(4) По означенной причине, с местными свеонами Ингвар общения избегал, особенно с недавно крещенными и любопытствующими. Но от одного молодого язычника ему так и не удалось отделаться, потому что тот всюду ходил за Ингваром. Он был лет на восемь моложе, то есть ему было лет двадцать. Звали его Ингемунд, и он чуть ли не сразу объявил Ингвару, что он «тоже Инглинг»; – похоже, все шведы хотели быть Инглингами, и тем более те, чьи имена начинались на «Инг». Надо также сказать, что Ингемунд этот очень хорошо знал скандинавскую мифологию, интересовался разными способами предсказания и у какого-то часто приезжавшего в Бирку фризского купца обучался гаданию по звездам.

(5) Ингемунд познакомил Ингвара с Торгис. Она сидела на камне над озером на краю того, что в Бирке называли Черной землей. В руках у нее были палочки, на одной из которых она резала то, что норманны именуют рунами, и стружки падали ей на одежду. Одета она была так: на ней был синий плащ, завязанный спереди ремешками и отороченный самоцветными камешками до самого подола. На шее у нее были стеклянные бусы, а на голове, несмотря на летнее время – черная смушковая шапка, подбитая беличьим мехом.

Ингемунд представил Ингвара Торгис, назвав его своим другом и заявив, что тот пришел узнать свою судьбу, хотя ничего подобного в намерениях Ингвара не было.

Торгис быстро глянула на Ингвара и сердито ответила:

– Не время бросать руны! Дух прорицания меня покинул. Богиня отдыхает под дубом у ключа. Если так уж прижало, пусть завтра приходит.

(6) Хотя, как мы знаем, Ингвара совсем не прижало, однако на следующий день он вместе с Ингемундом снова пришел к Торгис – на этот раз она сидела на причале в дальней бухте – и сказал, что его не интересует его судьба, но что он давно хотел научиться резать руны и был бы благодарен девушке, если бы она стала его учителем.

Торгис снова смерила Ингвара быстрым взглядом и, ничего не ответив, достала мешочек, уложила в него десятка с два камешков, встряхнула и велела Ингвару вынуть один. Ингвар вынул маленький камень, на котором была вырезана какая-то руна. Торгис на него глянула и ответила, на этот раз ласково:

– Ты приглянулся богине. Она дает разрешение.

Но дальше Торгис принялась объяснять, что существует множество рун, вернее, их чуть более двух десятков, но наносятся они на разные материалы – дерево, камни, металл, ткани; между собой они переплетаются многочисленными узорами; некоторые раскрашиваются красками, а иногда окрашиваются кровью жертвенных животных или того, кто их нарезает; и главное – служат они разным целям, подчас противоположным: защищают или вредят, лечат или убивают, притягивают или отвращают, разъясняют или обманывают. Торгис долго и заунывно всё это говорила, как это водится у старых женщин. А когда наконец умолкла, Ингвар сказал:

– Я хочу лечить людей.

(7) И Торгис принялась учить его. Сначала они чертили руны на прибрежном песке. Так Ингвар знакомился с различными знаками, и Торгис старательно стирала начертанное, после того как оно было закончено.