Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2

Ингвар, как нам известно, уже более десяти лет жил в разных монастырях, и ему, понятное дело, не раз приходилось слышать рассказы монахов о видениях и чудесах. Как правило, рассказчик принимал торжественный и таинственный вид, то возвышал, по понижал голос, взор поднимал к небу, ну, и тому подобное, дабы самому впечатлиться и впечатление произвести. Но никто никогда не рассказывал о видении Богородицы так, как это сделал Ансгар – буднично, просто и с усмешкой в конце.

Правду сказать, слышанные до этого рассказы о чудесах – некоторые яркие и взволнованные – никогда не захватывали душу Ингвара. А тут, без всякого, казалось бы, старания со стороны рассказчика, вдруг словно сами по себе ярко засветились и захватили воображение.

(3) Лишь через несколько дней пути Ансгар признался Ингвару, что сразу после пережитого сна-видения он, Ансгар, решил стать монахом. Но отец желал, чтобы его сын избрал гражданскую службу, и в монастырь не отпустил. Пришлось мириться с отцовской волей до своего совершеннолетия. Оно пришлось на тот страшный для Ансгара год, когда умер император Карл. Смерть этого великого и, казалось бы, всесильного человека произвела на Ансгара сокрушительное, как он выразился, впечатление: то есть сокрушила его представления о земном величии человека.

Вдобавок ему стал сниться один и тот же незнакомый человек, который ехал мимо на телеге и, поравнявшись с Ансгаром, приглашал жестом ехать с ним вместе, но всякий раз Ансгар не успевал воспользоваться приглашением. Так продолжалось несколько ночей кряду. А через несколько дней Ансгар идет по улице и видит, что мимо него едет человек, тот же самый, что и во сне, на такой же телеге и так же, ни слова не говоря, жестом зовет с собой. На этот раз юноша не замешкался, вспрыгнул на телегу и поехал туда, куда его повезли. Он был почти уверен, что это снова видение. Однако на этот раз все произошло наяву, и через несколько часов телега остановилась перед воротами монастыря. Расспрашивать возчика было бессмысленно – он оказался немым. Привратник удивился прибытию Ансгара, но впустил его за ограду и направил к аббату. А тот признался, что ночью ему приснился молодой человек – да вот именно он, Ансгар, ему и приснился. Монастырь находился на реке Сомме и назывался Корби, Старым Корбейским.

Закончив рассказ, Ансгар насмешливо улыбнулся и ласково сказал: «Не одному тебе снятся вещие сны. Но они у нас разные».

Заметим, что к тому моменту Ингвар Ансгару о своих снах ничего не рассказывал.

(4) В Хедебю Ансгар и три его спутника сели на небольшое морское судно и поплыли в Свеонию.

Корабль изнутри был очень грязный. К полнейшему удивлению корабельщиков и других путников Ансгар принялся эту грязь отмывать и отскабливать. Благообразный Витмар принялся его укорять, Аутберт и Ингвар не сразу, но постарались прийти монаху на помощь, однако он им запретил. А когда Ансгар завершил работу, он рассказал Ингвару, что поступив в монастырь, он еще до того, как стал монахом, принялся очищать все отхожие места в лавре, в наказание за те грехи, которые у него были. Причем он сам на себя наложил это наказание.

Об этом событии в витмаровом «Житие Ансгария» – ни слова.

(5) Когда миновали Калмарсунд и вошли в шведские шхеры, на судно напали те, которых теперь называют викингами, а тогда по-разному называли. Но все были согласны в том, что это были морские разбойники.

Они потребовали отдать им все ценное и малоценное, что имели при себе плывущие. Те так и сделали. Только Витмар торжественно и басовито объявил грабителям, что он ничего им не отдаст, чтобы выкупить свою жизнь, потому, дескать, что ежели так распорядился Христос, то он, Витмар, готов за имя своего бога и муки принять, и смерть претерпеть. Потешаясь над ним, разбойники стали наперебой обсуждать, какой смерти придать этого глупого христианина. Не веселился лишь их командир. Внимательно глядя на него, Ансгар сказал: «Я вижу, у тебя сильно болит шея. Если ты оставишь в покое моего товарища, я тебя вылечу». «Попробуй, – почти огрызнулся разбойник. – Но если не вылечишь, оба умрете». Ансгар тогда велел грабителю трижды плюнуть себе на ладонь, из этого плюновения сделал брение в форме креста и брением этим стал мазать викингу шею и затылок, шепча при этом молитвы.

Об этом тоже не говорится в римбертовом сочинении, равно и о том, что пираты до нитки ограбили и высадили на берег всех, за исключением Ансгара и его спутников. Их они забрали с собой и возле Бычьего пролива пересадили на торговый корабль, который тоже ограбили, но сам корабль не отняли и велели доставить монахов до Бирки.

Римберт утверждает, что у наших путешественников якобы забрали богатые дары императора Людовика конунгу Бьёрну. – Этого никак не могло быть, хотя бы потому, что никаких даров Людовик Бьёрну не посылал.

(6) Когда разбойники пересадили наших путешественников на торговое судно, Ансгар заметил Ингвару:

– Одной твоей, как вы ее называете, удачи нам бы с тобой, пожалуй, хватило. Чтобы спасти задиру Витмара, пришлось призвать на помощь Силу Божью.

3 (1) После приблизительно двадцати дней плавания, сообщает нам Римберт, они прибыли в Бирку. Тут мы согласны. Но дальше нам постоянно придется уточнять и дополнять.

(2) Конунг Бьёрн был в отъезде. На месте оказался городской начальник, которого франки называют Херигарием. Но, судя по тому, что он был искренне удивлен прибытию Ансгара с собратьями, мы вполне можем заключить, что известное нам приглашение конунгу Бьёрну никак не принадлежало, а было ему кем-то приписано. В предшествующей книге мы уже высказали наше подозрение относительно того, кто мог быть автором сего измышления (9.9.2). Но вполне могли быть и другие, так сказать, сочинители. А посему не строя досужих предположений, отметим лишь тех, кто в Бирке обрадовался появлению франкских миссионеров и кто вполне мог быть в числе желающих.

Безусловно благоволили прибывшей миссии фризские и франкские купцы, обосновавшиеся в Бирке, некоторые со своими семьями, а также довольно многочисленные здесь пленники, бывшие христиане, захваченные в результате морских набегов и затем проданные в рабство. Они, как отмечает Римберт, конечно же обрадовались, что наконец-то смогут причаститься святых таинств.

(3) Да не посетует на нас наш вне всякого сомнения высокопросвещенный читатель, если мы кратко охарактеризуем ту местность, в которой судьба предписала побывать герою нашего повествования.

Бирка располагается на озере Меларен, на так называемом Березовом острове, в трех шведских милях к западу от Протоки, которая соединяет озеро с Восточным морем и его многочисленными шхерами. Еще один достаточно просторный выход в Восточное море имеется в южной части озера, и наши путешественники прибыли как раз через него.

Когда на свет появился отец Ингвара, на острове образовался сезонный рынок. При рождении самого Ингвара сей рынок превратился в эмпорий, стараниями то ли фризов, то ли готландских гаутов, то ли полуостровных йотов – сейчас уже никто точно не скажет. В описываемые нами времена этот эмпорий разросся и превратился в торговый город, с каждым годом набирающий вес и влияние на торговых путях. И Римберт ничуть не сочиняет, когда отмечает, что в городе Бирке «было много богатых купцов, изобилие всякого добра и много ценного имущества».

(4) Торговлей здесь заправляли не местные свеоны, а главным образом фризы. Фризы считали себя старожилами и чуть ли не основателями. Гауты и йоты теперь с ними не спорили, потому как в последние два десятилетия их главными торговыми центрами стали города на острове Готланд.

(5) Торговля шла по трем основным направлениям. Через Южный выход и затем мимо островов Эланд и Готланд на Хедебю или на Большие Проливы и дальше во всю ширь и глубь Западного пути. Или по рекам – лучше зимним, замерзшим – на север в Упланд и Даларналанд и на запад к озерам Веттерн и Венерн, в шведские и йотландские земли. Или, наконец, на восток и через Протоку в шведские шхеры и далее через Аланды в Финские земли.

(6) Зимой торговля не затихала, а по сравнению с осенью заново расцветала. Когда замерзали реки и озера, никакие препятствия не отделяли Бирку от севера Свеонии. Главными товарами в это время были меха, ибо зимой качество пушнины считается наилучшим. Меха и кожи обменивались главным образом на соль, одежды, оружие и предметы роскоши из Фризии, Франкии и вплоть до Испании. Купцы везли товары по льду на санях, пользуясь обувью с шипами и костяными коньками.

(7) Помимо мехов и кожи, во все времена года на Бирке можно было приобрести разные костяные изделия, в том числе отделанные рога северного оленя, а также различные украшения из платежного серебра, железа и стеклянных бусин. Но канаты из тюленьей и моржовой кожи и изделия из моржовой кости лучше было приобретать в северном Каупанге.

(8) Не преминем отметить, что здесь, в Бирке, Ингвар впервые услышал о том, что норманны назвали Остервэгр, Восточный Путь. Эти слова тут часто употреблялись. Речь шла об еще одном, третьем для Бирки пути, который через некоторое время стал здесь, пожалуй, главным. Шел этот путь через Протоку в рослагенские шхеры, а оттуда в Землю Куров и по нескольким рекам, тогда уже освоенным – на юго-восток до реки Итиль, или Волги, по которой можно было добраться до самого Халифата. Оттуда везли основную ценность восточной торговли – так называемые дирхемы, арабское и персидское серебро, а также шелк и парчу и разные экзотические украшения, которые на Западном пути едва ли приобретешь. На реку Итиль и с нее в Восточные Страны можно было попасть и через Залив Финнов. Но этим путем в то время пользовались только гауты и йоты и свои маршруты старательно скрывали, особенно от своих главным конкурентов, росов, которые выходили в Итиль через Дина-реку и еще несколько рек и волоков. Росы эти на реке Борисфене, или Данапре, освоили городище, которое прозвали Росабу, но дальше Кенугарда, или Куябы, не ходили, до тех пор пока этот город не захватил Аскьёльд со своими людьми.

Нескольких таких промысловых людей с Восточного Пути Ингвар видел зимой в Бирке, их называли «людьми в восточных шапках».

Дирхемы, восточное серебро, можно было увидеть у каждого купца, но им не расплачивались, а либо накапливали, либо делали из него украшения.

(9) В Бирке было несколько гаваней. Для судов с неглубокой осадкой перед городом были устроены небольшие причалы. Отсюда удобнее всего было добираться до соседнего острова, где располагался так называемый Ховгорден, «Дворцовый двор», резиденция конунга. Для более крупных кораблей с северной стороны острова из тяжелого дуба была сооружена пристань с волнорезами.

Прежде чем попасть в город со стороны малой пристани, надо было миновать длинный дом, именуемый «Гарнизоном». В этом доме постоянно находилось человек сорок вооруженных охранников, подчинявшихся непосредственно начальнику Бирки – Херигарию, как его на франкский манер называет Римберт, а мы, с вашего позволения, будем далее использовать его норманнское имя – Хергейр.

К юго-западу от поселения на высоком холме высилась своего рода крепость – ни валов, ни каменных стен в то время еще не соорудили, но каменистые обрывы холма сами по себе выглядели как укрепления, тем более что поверху были окружены толстым плетеным тыном с несколькими деревянными сторожевыми башнями, с которых хорошо просматривались на большие расстояния водные пути, ведшие к острову. В этом городище жители Бирки могли укрыться в случае нападения. Но в те времена на Бирку никто не нападал: что за надобность грабить рынок, на котором удобно сбывать награбленное? – случись какому-нибудь недальновидному наглецу покуситься на Бирку, он был бы сурово наказан морскими королями.

Прижавшись к скалистому плато, разместился сам торговый город. Он состоял из нескольких рядов различных мастерских и домов-усадеб, по строению которых легко можно было определить, кто в них обитает – купцы из Империи или норманны из разных стран. Фризы, франки, саксы и прочие жили в домах, у которых стены были составлены из плетеных прутьев, обмазанных глиной, но с внутренней стороны укрепленных гладко струганными досками. Гауты, йоты, даны, местные свеоны, а также северные скандинавы, которых потом будут называть норвегами, селились в срубных домах. Стены их представляли собой высокие деревянные балки, подогнанные друг к другу и в промежутках скрепленные смесью глины и мха; внутри их ничем не обшивали.

(10) О Бирке, думается, достаточно сказано. Теперь коротко о Свеонии.

О Швеции той поры, в отличие от Дании, мало что известно. Достоверно, однако, что конунгов там было много, и что они часто менялись. Известно, пожалуй, что более или менее заметными королевствами были Упландское, Крингмеларнское — то есть на островах и вокруг озера Меларен, – Даларнское и Упсальское. Когда-то еще одним королевством был Гёталанд, или Йоталанд; по крайней мере, в исландских сагах и одной англосаксонской легенде речь идет о Беовульфе, короле Гёталанда. Однако к тому времени, когда в Бирку впервые прибыл Ансгар, Гёталанд уже не имел отдельного короля.

(11) Упсальское конунгство, называемое также Тиундаланд, не то чтобы было главным среди остальных, но на земле его неподалеку от Упсалы, на лугу Мора располагался древнейший тинг свеев, куда в самые трудные времена собирались конунги, ярлы и бонды со всей Свеонии.

Там же, возле упсальских курганов, находились самые чтимые в этой земле святилища. Древнейший из них – храм Одина, в котором справлялись самые торжественные праздники и где в жертву языческому Всеотцу – так его часто называли – в весенний месяц гои приносили коня, а в годы острой нужды и всенародного голода – людей, и один раз – конунга. Второе капище было воздвигнуто самолично богом Фрейром, потому что там, в Упсале, была его столица. Наконец, в третьем упсальском святилище народ поклонялся истуканам трех богов: посредине храма восседал молниевержец Тор, а по ту и другую стороны от него – Один и Фрейр.

Правили в этом королевстве, начиная с богов, древние конунги-Инглинги. До Ингьяльда Кровавого, как рассказывает Инглингасага, там была столица всех свеев. Но позже Инглинги расселились-рассеялись по разным землям; остался ли кто-нибудь из них в Упсале – не знаем.

В то время, которое мы сейчас вспоминаем, в Упсале правил Эмунд Белый. У него было несколько сыновей, из которых, самым, пожалуй, известным, героем нескольких саг и множества упоминаний со временем станет Эйрик Эмундарссон, великий воитель. Со временем он будет воевать Курланд, подчинит себе – правда, ненадолго – Финнланд, Кирьяланд, Эйстланд и другие земли на востоке. Но родная упландская земля его не удержит у себя, и конунгом Упланда после Энунда станет другой его сын – Бьёрн, по прозвищу Прихолмный, который другого своего брата, Анунда, изгонит из королевства к датчанам.

(12) Не в обиду меларенским конунгам будет сказано, но они стали известны и попали в анналы и саги если не исключительно, то прежде всего благодаря торговому городу Бирке, который, стараниями иноземных купцов, возник на одном из островов их королевства. При каком конунге это произошло, нам неведомо, но после этого неведомого означенным краем правил конунг Эрик, а затем – его сын Бьёрн. К нему-то и пожаловали наши миссионеры.

И Бьёрн и его отец Эрик считали себя Инглингами. Но Ингвару хорошо запомнились слова отца его Ингмара, однажды заявившего, что, после того как меларенские корольки изгнали из своих владений его деда Инги и отца Ингви, настоящих Инглингов в Свеонии не осталось. Разве что в Северных землях, позже названных норвежскими, да и те, начиная с Годреда Охотника, выродились.

(13) Что касается правителей других свейских земель, то саги, и тем паче анналы, даже имен их не называют. И уж они-то – подавно не Инглинги.

4 (1) В отсутствие конунга Ансгара и его спутников принял начальник Бирки Хергейр; Римберт, обозначая его должность, употребляет термин, который во франкских землях примерно соответствовал термину канцлер. Жители Бирки называли его по-норманнски хёвдинг, а конунг Бьёрн не раз подчеркивал, что считает Хергейра своим верным соратником и мудрым помощником.

Хергейр, как уже было сказано, удивился появлению Ансгара, но тем не менее внимательно выслушал через ингваров перевод объяснения цели визита франкских монахов и, не задавая никаких вопросов, предоставил прибывшим одну из свободных хижин, кратко заметив, что как только конунг вернется из поездки, ему будет тут же доложено.

Видно было, что Ансгар и то, как он говорил – во время его речи, хёвдинг внимательно разглядывал монаха – весьма заинтересовали хёвдинга. Но до прибытия конунга он себе не позволил никаких расспросов, однако ежедневно следил за тем, чтобы прибывшие были обеспечены всем необходимым.

(2) Резиденция конунга, как уже отмечалось, находилась не в Бирке, а напротив нее – на острове Адельсё.

Туда и доставили миссионеров, когда конунг наконец вернулся домой из Упсалы.

Длинный дом, в котором он проживал, почти ничем не отличался от лонгхуса, некогда выстроенного отцом Ингвара в вагрской земле. Он даже был теснее его и беднее по убранству стен и скамей.

Ингвара поразила небольшая бронзовая статуэтка почти совсем обнаженного человека с золотым головным убором, увенчанным то ли цветком, то ли шишкой, тоже из золота. Ноги его были поджаты под себя, но таким образом, что пятки были соединены друг с дружкой, а голени горизонтально развернуты в разные стороны. Много изображений приходилось видеть Ингвару, но такого замысловатого он никогда не видел.

Как потом ему объяснил Хергейр, один купец, прибывший с Восточного Пути, подарил это изображение конунгу в благодарность за оказанное содействие. Он утверждал, что этому божеству поклоняются люди, живущие в самых дальних восточных странах; он назвал божество будо или буда — во всяком случае так это имя расслышалось Хергейру.

(3) Рядом с конунгом Бьёрном сидел его маленький сын Олаф, а с другой стороны – Хергейр.

Прибывшим тоже предложили сесть. Витмар и Аутберт сели, но Ансгар говорил стоя, и стоя же его переводил Ингвар.

(4) Речь Ансгара была короткой и мало походила на речи и проповеди, которые приходилось слышать Ингвару от епископов и других монахов. Вкратце она сводилась к следующему:

Primo. Многим известно, что бог, которому поклоняются христиане, может оказать большую помощь верующим в него. И многие это часто испытывали как в опасностях на море, так и в других различных нуждах.

Secundo. Это хорошо известно франкским, фризским и некоторым другим народам, самые успешные представители которых ныне поселились во владении достопочтенного конунга Бьёрна и не только обогащают себя, но развивают торговлю и хозяйство Свеонии. Они это делают с помощью всемогущего Христа, покровителя рыбаков, мореплавателей и торговых людей. И если его величество конунг улучшит условия для их верований, разрешит построить в Бирке храм для молений радетельному и спасительному богу, они, вдохновенные, через короткое время создадут на этих землях богатство, превосходящее Упсальское богатство.

Tertio. С помощью Христа-бога и его ангельского воинства король франков Карл не только сам стал императором, но создал великую империю, равную империи греков, которые тому же богу поклоняются. Почему бы доблестному конунгу Бьёрну не последовать их примеру и с помощью великого победительного бога не расширить свои владения и не стать со временем конунгом Швеции, Бьёрном Великим? При всем уважении к отеческим богам свеонов он, Ансгар, к сожалению, не слышал, чтобы кто-то из них помог кому-нибудь из славного рода Инглингов совершить это великое дело – объединения многочисленных фюльков в единую и мощную державу.

Так радостно и улыбчиво говорил Ансгар, а Ингвар старался как можно ярче и вдохновеннее перевести его слова. И у него это неплохо выходило, судя по тому, что едва он начал переводить, конунг вперил в него грозный взор – глаза у него и вправду были строгие и острые – и не мигая смотрел только на него. Хергейр же, его хёвдинг, как раз наоборот – не сводил внимательного взгляда с лица Ансгара, хотя почти наверняка не понимал франкского наречия.

(5) Когда Ансгар закончил говорить, конунг хрипло спросил:

– А ты, франк, где так поднаторел болтать на нашем языке?

Вопрос явно обращен был к Ингвару.

Ингвар объяснил, что он швед по отцу и что его дед и прадеды тоже были свеонами.

– Ты знаешь их имена? Откуда они? – последовали быстрые вопросы, и в глазах конунга впервые блеснул интерес.

Ингвар начал перечислять своих прямых родственников: Ингмар, Ингви, Инги, а до Ингьяльда не успел дойти, потому как конунг удивленно и угрожающе воскликнул:

– Инглинги?!

А дальше, вместо того чтобы хоть как-то ответить на обращение Ансгара, Бьёрн принялся допытываться у Ингвара, чем были заняты его родичи, как оказались во Фриккланде — так он называл Империю франков, – или у ободритов, или в Дании, коль скоро до нее дошла речь, или в Свеонии, о которой нельзя было не упомянуть, когда речь зашла об изгнании.

Ингвар, однако, заметив настороженность шведа, быстро сообразил, что надо представить своих родных людьми мирными и торговыми. И когда Бьёрн сурово спросил: – Твой дед хотел отомстить за изгнание? – Ингвар уверенно и ласково ответил, что прадед его, может быть, и хотел отомстить, но ему, Ингвару, об этом ничего не известно; что же касается его деда, Ингви, то он получил воспитание в Зеландии и если воевал, то вместе с Хальвданом Белым против прямых конкурентов Зеландцев – сконских свеонов. Отец же его… Тут Ингвар замолчал. И сразу конунг грозно спросил:

– Что отец?!

– Отец мой давно погиб. Его убили люди Хорика, – тихо ответил Ингвар.

Этот ответ, похоже, сразу же успокоил конунга Бьёрна. И он наконец вспомнил про Ансгара.

Уставившись тому в переносицу, конунг долго молчал. А затем изрек:

– Я тебя услышал. Но мне надо посоветоваться с моими верными.

Верными в тех краях называют дружинников.

На этом встреча закончилась.

(6) Ответ через несколько дней принес Хергейр. Он объявил Ансгару, что конунг милостиво разрешил Ансгару и его спутникам оставаться в Бирке и проповедовать Евангелие, дабы все, кто хочет, могли обратиться в христианство. При этом Хергейр, человек вообще-то строгий и сдержанный, объявляя королевское решение, прямо-таки светился радостью изнутри.

5 (1) Конунг выделил в Бирке один из домов для устройства оратория, или молитвенного дома, а хёвдинг Хергейр предоставил другой дом для обитания приезжих монахов. И Ансгар приступил к окормлению верующих и обращению в христианство тех, кого христиане называют язычниками; он такие слова использовал, и Ингвар не сразу перевел их на норрену, северный язык.

Более остальных Ансгару помогал наш Ингвар, потому как Витмар общаться мог лишь с местными и заезжими франками, что же до Аутберта, то он, вопреки уверениям Валы, на норманнском наречии еще кое-как мог изъясняться, но совершенно не понимал того, что ему говорили в ответ. Стало быть, неожиданно для себя Ингвар косвенно тоже стал миссионером, так как люди воспринимали его перевод, а не слова проповедника, которого они не понимали.

Чем дольше Ингвар трудился с Ансгаром, тем больше восхищался его умением привлекать людей на свою сторону.

(2) Начать с того, что к каждому человеку он подбирал как бы особый ключик, которым отпиралась только его душа.

(3) Далее. Хотя своими великими учителями Ансгар называл святого Патрика и святого Бонифация, в отличие от последнего он не только никогда не разрушал и не осквернял местные святыни, но даже не позволял себе неуважительных слов, когда говорил о норманнских богах. Однако он так описывал деяния, милосердную справедливость и благочестивое величие своего бога, Христа, что рядом с ним и Фрейр, и Тор, и даже мудрейший Один постепенно блекли в глазах слушателей. Ибо кто из них мог единолично сотворить все растения, всех животных, и человека, и ангелов, и землю, и небо, и звезды, и солнце?! – однозначно нет такого среди всех норманнских богов!

(4) Далее. В отличие от большинства миссионеров, Ансгар легко мирился с так называемым неполным крещением, когда человек мог религиозно общаться как с христианами, так и с язычниками, выбирая себе веру по вкусу или по обстоятельствам; то был распространенный обычай у торговых людей и у тех, кто нанимался работать к христианам. Ансгар объяснял, что самое главное в обращении — хотя бы на короткое время обратиться к Христу, шагнуть навстречу, потому что, раз увидев этого бога, ты его уже никогда не сможешь забыть, и рано или поздно сделаешь к нему и второй, и третий, и другие шаги по мере своих прозорливости, силы и разумения.

(5) Описывая блаженство и радость обернувшегося и пошедшего навстречу Богу, Ансгар говорил и о тех, кто не удосужился к нему обратиться или, тем более, от него отвернулся. Причем, в отличие от большинства монахов, с которыми был знаком Ингвар, не стращал людей муками и пытками ада, а о себе самом, некогда необращенном, с горестной насмешкой рассказывал, о своем жалком бессилии и глупых грехах. При этом вспоминал свои и чужие красочные сны и грезы и особенно часто свое детское видение, в котором он не мог добраться до своей умершей матери, потому что ноги его увязли в зловонной грязи (10.2.2).