Письма к жене: Невидимая сторона гения

Береги Любу и старайся сама больше обращать внимание на физическую сторону своего здоровья. Больше спи например. Не выходить нельзя, – но ужасно боюсь не случилось бы с вами чего на улице

Мне здесь страх скучно. Погода здесь хорошая и не очень жаркая, солнце, но весь день беспрерывно спрыскивали дожди. Мы с Румянцевым[117][118] ходили сегодня утром к протопопу (Ивану Смелкову)[119] с визитом. Протопопша очень изъявляла желание с тобой познакомиться. Протопоп казался очень довольным моим посещением, но мне кажется он в 10 раз хуже нашего Румянцева.

Был в воксале, был в конторе вод и вывел заключение, что ничего нет здесь труднее, как получить какое нибудь сведение. Все сам отыскивай. Гуляющей публики в саду не так чтобы очень много. Но есть порядочно приезжих офицеров. Много золотушных детей. Впрочем продолжают приезжать, ходят по городу и ищут квартир.

Я убежден что мне все это время до вас, будет очень скучно. Завтра примусь за работу. Главное что ты мне не можешь помогать стенографией а то мне бы хотелось поскорее отправить в Русский Вестник[120]. Священник отдал мне сегодня деньги[121], я взял наконец без отговорок, 21 руб., а 4 издержаны. Всего на все у меня в кармане 72 руб. Ах Аня надо работать и работу кончать а там деньги будут.

Но об Вас беспокоюсь до мучения. Ну что если ты захвораешь, заснешь невольно, – что будет с Любой? Хоть бы письма ты писала. Что Мама? Не родила-ли Ольга Кириловна? (В эту минуту Федя проснулся и ужасно болтает с няней, очень любит говорить, но все для-для-для-ли-ли-ли или хохочет, а больше ничего не выговаривает). Шляпу сорвал с меня и с Священника сегодня раз десять.

Публика здесь очевидно ужасно церемонная, тонная, все старающаяся смахивать на гран-монд, с сквернейшим французским языком. Дамы все стараются блистать костюмами, хотя все должно быть дрянь страшная. Сегодня в саду открытие театра, идет Комедия Островского цены высоки, но хотел было пойти для знакомства. Кофейных, кондитерских мало ужасно. Ужасный мизер эти воды и парк мне решительно не нравится. Да и вся эта Старая Русса ужасная дрянь.

А все таки воздух оживил бы и тебя и Любу, и вот ждать. Цалую тебя, а Любу благословляю и молюсь за нее. Напоминай ей обо мне. Поскорей бы вы здесь все, во всем комплекте, а там помышлять бы и о дальнейшем.

Ради бога пиши обо всем откровенно. Видишь я тебе все откровенно пишу.

Твой Ф. Достоевский.

Поцалуй Любу. Цалую тебя. Не худей пожалуйста.

29

Старая Русса. 30 Мая 72.

Сейчас получил от тебя друг мой известие о смерти Марьи Григорьевны[122]. Ужасно изумлен и ужасно мне ее жалко. Экая бедная! Но как-же она умерла 1-го Мая, когда уже месяца три как мы слышим о ее болезни? – Жалко детей, Павел Григорьевич ровно через год женится[123]. Намерение твое на счет Мамы я в высшей степени порицаю. Это против всех правил опытности и знания сердца человеческого. Если ты привезешь ее в Ст. Руссу и здесь только откроешь, то она тем сильнее здесь будет поражена, т.-е. будет поражена наисильнейше, и ты выбираешь самый громоносный случай. Слушай: Если Павел Григорьевич в отчаянии, а дети плачут, то если теперь открыть маме, – половина горя ее уйдет на сострадание к тем и на мысль, что те все-таки не только не меньше, но и больше ее потеряли, особенно дети. Горе ее поневоле смирится перед их горем, и маме легче будет плакать над детьми и с детьми. Тогда как если теперь от нее скрыть, то после первого мгновения горя она бросится в Петербург к детям, чтобы над ними поплакать (но она убеждена будет, что она им будет и полезна) и как она будет досадовать на тебя припоминая, что она долго не видала детей, или пожалуй побранила или подумала дурно о Маше! Одним словом надо открыть ей сейчас и для облегчения вдвое немедленно свести ее с Павлом Григорьевичем и детьми, особенно с теми, которые плачут. Иначе ты может быть будешь виною ее болезни.

Но я знаю, что вам всем, Сниткиным что ни говори – ничего не поделаешь и потому убежден что ты меня не послушаешься. Привезти же Маму в Ст. Руссу уже после открытия, (когда сама ты воротишься) я бы тебе советовал непременно. Здесь место уединенное, комнат очень много и она может жить как у себя в Саксонии и отдохнуть. Смотри-же, пригласи и настаивай. Но для этого непременно надо теперь открыть.

О Лиле я забочусь и мучаюсь, воображаю духоту или холод Петербургские. Ты ничего не пишешь про погоду. Выпрямится-ли ручка? В газетах читаю об оспе в Петербурге. Берегись Васильевской и Петербургской Части, – там оспа. Пиши пожалуйста о Лиле.

Федя здоров и весел. Призывал вчера Шенка.

Он осматривал подробно и сказал, что решительно ничего не значит, что так у всех детей. Никаких соленых ванн не нужно, а что не худо бы его мыть по временам в корыте мылом. Так как Федя при нем смеялся, то он не мог не полюбоваться ребенком и сказал что это славный мальчик для 10 месяцев.

Няня у нас хороша и любит Федю, но какая то своеобычная и за ней тоже нужно следить. Никогда не любит говорить как марается ребенок и т. п. Здесь вечера после 7 часов сыреньки, а она выносит Федю все в той же рубашечке и даже без шляпы, да и на землю сажает. И я и священник за этим наблюдаем. Не беспокойся.

Где ты теперь? Не переехали-ли куда? Вот на Ольгу Кириловну чтоб не произвела дурного впечатления смерть здоровой, молодой женщины, т.-е. в мнительности, накануне родов.

Вчера получил твое первое письмецо. Слишком уж коротко пишете-с.

В Сундуке отыскал наконец 2 простыни и несколько салфеток, но это и все. Моего белья там не было, а нашел я все мое белье по другим местам.

Обнимаю Лилю. Хорошо бы теперь писать хоть капельку почаще.

Цалую тебя

твой Ф. Достоевский.

Р. S. Ужасно жаль Машу! Вот бы только бы жить.

Боюсь, что зарядило несчастьями. Поскорее бы съехаться. Я все вижу дурные сны.

Пятнушки у Феди гораздо меньше, но он ужасно расчесал до рубцев свои ноги, т.-е. еще прежние пуп[ы]рышки от Волховских комаров и здешних клопов. Все это видел Шенк и сказал что никакой нет болезни, что комарные волдыри пройдут сами собою, а пятнушки вздор и если чешутся то тем лучше, ибо всякая детская сыпь чем больше чешется, тем и безвреднее. Его слова. А у Феди и сыпи-то нет.

Завтра 7 дней Лилиной Люцте. Не поджила ли хоть сколько нибудь.

30

Старая Русса. Июня 3/72.

Любезный друг Анна Григорьевна, твое письмо от 30-го я получил только вчера. Почему-то не пришла почта. А сегодня тоже не надеюсь получить, потому что уже семь часов вечера. Ты пишешь что я напрасно беспокоюсь. Но как не беспокоиться, когда столько самых неожиданных усложнений на каждом шагу. Ты пишешь что была больна; но ты можешь быть больна еще раз: Еще что-то скажет мама, с своею болезнию и с своим неведением о судьбе покойницы Марьи Григорьевны? Кроме того хорошо ли сойдет с Ольгой Кириловной? Тебя все это должно волновать. Между тем ты теперь единственное провидение Лили. Кто побеспокоится о бедном больном ребенке если ты заболеешь. Как же не беспокоиться мне здесь? Не пишу уже ничего собственно о Лиле. Каждую минуту она может разбередить свою ручку, пока не срослась; достаточно лишь отвернуться от нее на миг.

Сейчас принесли твое письмецо от 1-го Июня, за которое очень тебе благодарен, потому что эти известия несказанно ободряют меня. Но всего хуже то что ты не спишь. Слушай Аня: Не помогут ли в чем здесь сестры милосердия? Ты бы поспала а те бы посидели с ней. Иначе тебе одной не справиться. И вообще твое положение не казисто, а как далеко еще до конца! Бедная Лиля, разумеется ей скучно и тоскует. Феде тоже видимо скучно, а ведь ты знаешь какой он не капризный и простоватый мальчик! Любит меня ужасно, чуть я войду к нему приходит почти в исступление, кричит, рвется ко мне. Любит быть у меня на руках. Мне кажется ты найдешь что он вырос и возмужал. Няня делает все что может, чтоб развлекать его, и мне даже ее жалко. Здоровье ее получше, но Федька тоже встает по ночам, и хоть бы плакал, а то встает и начинает прямо хохотать. Жизни детишки требуют, солнца, расти хотят, а тут и солнца то нет. Лиля в душной скорлупе города, а мы здесь в куче грязи. Вот уже четвертый день отвратительная погода. Вчера же и сегодня такой [л] же дождь, такой дождь – что я и в Петербурге никода не видывал. И не перестает до сих пор. Все размокло и разбухло, все раскисло. На дворе грязь какую и вообразить нельзя и наверно завтра еще будет так продолжаться. Кроме того холодно: Я и вчера и сегодня топлю, и наконец частая перемена ветру. Фечка просится тоже гулять, но и подумать нельзя. Тоскует и плачет. Я ему показываю лошадок в окно когда едут, ужасно интересуется и любит лошадей, кричит тпру. Но теперь и к окошкам подносить нельзя, потому что дует в каждое окно ужасно. Еслиб не топить, то и жить нельзя б было.

Хотел бы я узнать, как ты решила с лечебницей, где расчитываешь жить и нельзя ли чего сделать чтобы вам возвратиться пораньше, только не рискуя делом.

Про маму думаю по прежнему: Сказать надо теперь. Еще пожалуй она обвинит в душе Ив. Григорьевича что он берег ее для ухода за Ольгой Кириловной и потому и не объявлял о смерти Маши, а объявил уже после родин, тогда как если объявить теперь, то поверь что у ней удвоится забота об Ольге Кириловне в решительную минуту, из одной потребности внутреннего возрождения энергии после такого горя, и эта забота излечит и самое горе отвлечением на другой предмет… В одном только я сомневаюсь: в том, что ее ноге не легче. От горя иногда усложняется и усиливается болезнь, даже хоть и наружная.

Как у вас погода? Такая-ли хлябь как у нас. Это ужас. Нет ничего несноснее зелени и деревянных домов во время дождя и при таком ужасном небе.

Еслиб ты знала как мне скучно жить. Писать хорошо когда пишется, а у меня все идет туго. Да и охоты нет совсем. Читать тоже нечего. Какая Александра Михайловна[124][125] была у тебя? Сестра моя?

Я не знаю успею ли подать сегодня это письмо, чтоб оно пошло завтра до 8 часов, утра. До почты далеко и кроме того я не могу итти: до того грязно и мокро. Не смейся. Здесь итти почти невозможно в такую погоду.

Народ здешний тоже не совсем хорош. Кроме нашего священника все остальные ужасно странны, глупы и грубы.

Ради бога езди, а не ходи. Не глупи по прежнему, не носи Любу. Езди непременно на извощиках и непременно сделай так, чтобы выспаться. Недостаток сна тебя убьет. Здесь обо всем этом надо вновь распорядиться. Надо чтобы хоть два месяца ты могла отдохнуть.

Я тоже, хоть и не позволяю себе ничего лишнего и даже счеты веду, а все таки у меня деньги выходят. В эту неделю я уже рублей 20 истратил.

До свидания голубчик Аня, цалую тебя и Лилю. Передай ей от меня 1000 поцалуев и мою молитву о ней.

Твой Ф. Достоевский.

31

Старая Русса 5 Июня. Понедельник /72.

Милый друг мой Аня, получил сейчас твое письмо от Субботы. Все эти известия меня просто убивают. Прежде всего ты, собственно твое положение: Разумеется не выдержишь, так жить нельзя. Не спать и мучиться с Любой, – сверх физических сил. Надо непременно на что нибудь решиться. Мое мнение – надо ехать тебе сюда, во что бы ни стало немедленно, сейчас. Надо взять от Барча[126] записочку или изустное наставление вообще об Любиной ручке, и привезти ее сюда в перевязке. Здесь же, когда минет месяц, пусть снимет перевязку Шенк. Не думаю, чтобы случилось что нибудь дурное: Спроси Барча и Гламу[127] распроси что бы могло случиться очень дурное? (Я думаю ничего) и разъясни им что тебе никак нельзя оставаться долее. Я за тебя решительно боюсь. Вспомни, что ведь всем нам хуже будет и все дела наши расстроятся если ты сляжешь. На счет Мамы я так думаю: Если ей возможно пусть едет с тобою сюда, если же нет, то неужели ей захочется вторую дочь потерять? У тебя есть дети и свои обязанности, нельзя же тебе все время заботиться только о [них] других. Я к тому, что тебя не должны они задерживать в Петербурге. Денег достала бы столько, чтоб хватило на проезд. А там пусть пришлет Ив. Григорьевич. Сообрази еще, что если оставаться в Петербурге то непременно пока выйдет месяц после операции, ибо через 3 недели нельзя разбинтовать ручку, еслиб даже они соглашались. Я очень помню, что и Барчь и Глама сделали гримасу на первоначальный вопрос мой о 3-х неделях и советовали месяц. Ну а ведь месяца ни за что тебе в Петербурге не выдержать.

Так уж не лучше ли теперь воротиться, предоставив все дело Шенку, тем более, что и дела то кажется никакого больше не будет.

Ты вот хочешь завтра (т.-е. во Вторник) перебраться к Ив. Гр-чу. Хорошо тебе там будет, воображаю! Ольга Кириловна кажется целым месяцем ошиблась. Ты живешь в доме, в котором такая суматоха, где все больны, где Ив. Гр-чь наверно потеряет голову, где тебя стеснят, а Люба всем надоест и главное Ольге Кириловне. Нет Аня, прежде всего приезжай сюда, в Старую Руссу, но немедленно сей же час.

Подумай что ведь нерешимость гораздо не выгоднее для всех. Что может тебя, в самом деле, задерживать? Когда ты будешь читать это письмо, Любиной перевязке будет ровно две недели. – Это уже срок чрезвычайно обнадеживающий. Ведь она здорова, спокойна, имеет апетит и только мучается скукой и всех сама мучает. Ну, если здесь, через две недели Шенк найдет что нибудь при разбинтовке перевязки, тогда в крайнем случае опять хоть поедешь. Но ведь этого же совсем быть не может. И потому приезжай.

Может быть тебе тяжело оставить Маму и [тяжело с] семейство Павла Григорьевича? Но подумай что ты взамен того положительно будешь в тягость в доме Ив. Гр-ча. Что же касается Мамы умоляй ее приехать в Руссу, если теперь нельзя, то когда вылечит ногу.

Уверяю тебя Аня, что я сам приеду за тобою. Я вижу что подлее и сквернее твоего положения быть ничего не может, если же ты заболеешь – тогда будет поздно. Тогда я ничего уже не напишу во все лето и что тогда – повеситься?

Я не могу жить в этом беспорядке. Все причины оставаться тебе в Петербурге – фиктивные. Для чего ты там живешь в самом деле? Все сомнительное в ручке Лили прошло. Деньги? Но возьми у Ив. Гри-ча несколько денег, очень немного, чтоб добраться только и дело кончено.

И потому с получением этого письма, прошу тебя очень, настаиваю – начни сейчас укладываться, сходи к Барчу или Гламе и отправляйся сюда в тот же день.

Кроме того, так как я до невыразимости страдаю всеми сомнениями – отвечай мне в тот же час, как получишь это письмо. (Да и вообще я желаю, чтобы каждый день писались письма – иначе нельзя).

Уклончивость или ложное известие о том что ты здорова и что тебе хорошо – будет подлостью передо мною или перед Лилей (не говорю уже перед бедным Федей). Лиля и без того мучается по даче, только не может сказать по чему, но очень возможно, что она заболеет в Петербургской духоте!

И что ж, лучше что ль будет, если я через три через 4 дня сам приеду за тобой, потеряв время. И без того много денег и времени потеряно без малейшей пользы для нас.

Снимать же повязку Лили ни в каком случае раньше месяца я бы не хотел.

Не может же мама претендовать на тебя что ты неблагодарная дочь. (Следующая фраза зачеркнута).

Федя здоров, но я бы желал чтоб ты воротилась. Ему очевидно чего-то недостает и иногда он очень скучает.

Главное прошу тебя уведомь меня сейчас, сию секунду, не отложно и во всяком случае пиши каждый день, хоть по три строчки.

Со вчерашнего вечера погода разгулялась. Здесь во всяком случае здоровее, чем в Петербурге. Еще скажу: при тебе будет меньше выходить денег. У меня теперь всего на все 57 руб. Это с священниковыми 21 р. отданными мне. Я берегу впрочем очень.

Вчера был у обедни в Соборе. Протопоп уже два раза приходил ко мне. Я был у него один раз, пойду еще.

Мне нестерпимо скучно жить. Еслиб не Федя то может быть я бы помешался.

Пишется ужасно дурно. Когда-то добьемся хоть одного месяца спокойствия, чтоб не заботиться сердцем и быть всецело у работы. Иначе я не в состоянии добывать денег и жить без проклятий. Что за цыганская жизнь, мучительная, самая угрюмая, без малейшей радости и только [мучайся] мучайся, только мучайся!

Ты не сердись, это к тебе не относится. Но пойми что лучше бы жить с здравым смыслом, а не наперекор ему. Взвесь же мое предложение и воротись сюда сейчаc. Я [тебя] не пойму никак причин которые тебя могут задерживать. Одно что ты больна. О, не дай бог если наконец и этого добьешься! Тогда все пропало и главное средств ни гроша чтобы что предпринять.

Ради Бога отвечай сейчас-же. Твой очень тебя любящий

Федор Достоевский.

На поле 1-й стр. приписка:

Я перечитал это письмо. Не сердись ради Христа на меня. Я не тебя укорял. Но ведь наконец до того станет тяжело, что не вытерпишь. Я предвижу весьма возможный ужас что ты не выдержишь и заболеешь и потому заранее в отчаянии. Но если, на беду, мама.

Приписка внизу 1-й стр.:

очень заболеет и тебе надо будет остаться при ней – останься, но извести меня тотчас-же и пиши каждый день. Если сама заболеешь хоть каплю – пиши сейчас, сию минуту, или вели написать, (здесь зачеркнуто слово), но без «лжи».

На поле 2-й стран.:

Успокойся, я подожду твоего ответа, но только немедленно пришли его и пиши каждый день (не надо слога, три строчки).

На поле 4 й стран.:

Бедную мученицу и для других мучительницу Лилю цалую 1000 раз. О как до помешательства тяжело жить!

32

Старая Русса. Четверг 8 Июня/72.

Сейчас получил твое письмо, друг мой Аня, от 6 Июня. Письма ко мне, приходят кажется позже всех в городе. Почта приходит в час, а я получаю в 6 пополудни. Заметил это почтальону – он же на меня и раскричался. Ужасно здесь дерзкий народ. – Пишешь о том, что Барчь хочет снять перевязку 12 числа. Я рад если это возможно, но и боюсь. Ну что [еще] если не поджила еще совсем ручка, и начнет кривиться? Может быть Барчь делает это не видя другого исхода, т.-е. за невозможностью тебе ждать. Ах Аня, поторопимся и что будет потом! Вот моя последняя просьба: Решись только в том случае, если Барчь вполне и настойчиво удостоверит тебя, что нет ни малейшей опасности.

И опять таки: по снятии перевязки надо взять инструкцию, ведь быть не может, чтобы тем совсем и кончилось! Некоторое время все еще надо беречь ручку и ходить за ней, а может быть и лечить. Спроси непременно, не забудь Барча: Не заболит ли ручка, по снятии перевязки наружно (кожа н. прим. начнет слезать), потому что слишком долго была герметически закупорена от влияния воздуха. Наконец, не опасно-ли, сняв перевязку оставить ребенка действовать ею как здоровой рукой. Осторожно-ли будет? Ну обопрется обо что нибудь, стукнет ручкой и суставчик еще чуть-чуть сросшийся опять надломится?

Это хорошо, что ты переехала к Сниткину-доктору[128][129], а не к Ивану Григорьевичу. Я решительно был в тоске от прежнего твоего намерения. Ну как можно жить в душных комнатах, где столько мебели, где есть родильница и ребенок, с Лилей, которая капризится и плачет. Вот было бы безумие-то. Ну и у Сниткина-доктора вряд-ли тебе будет хорошо. Эх Аня, лучше бы было остаться в Максимилиановской до Середы, если уж Барчь находит возможным снять перевязку! Ну что 35 рубл., а по крайней мере была бы у себя дома. А то еще на Любу будут коситься. Там тоже есть ребенок. Люба будет мешать, надоест.

И так буду ждать вас мало по малу. Мне здесь очень скучно. Работа же – труд (да еще скверный), а не развлечение. Еслиб не Федя совсем бы умер с тоски. Федя весел, но слишком уж тих. Ужасно мил. У него не проходят на руках и ножках комариные болячки. Каждую ночь расчесывает, страх смотреть и не знаю что предпринять. Здесь же его вновь кусают какие то мошки, которые теперь развелись. Их укус очень чешется, делается волдырь и не проходит. Может быть те же комары.

Не забудь купить пакетов, выходят. Не достанешь ли больших пакетов для меня? Не забудь взять Р. Вестник и Беседу.

Мне решительно некогда ходить в гости, а надо сходить к Протопопу. Некогда даже и гулять. На минутку забегаю лишь читать газеты. Деньги здесь очень выходят.

Обнимаю тебя. Лилю цалую бессчетно. Хоть бы взглянуть то на нее!

Твой весь

Ф. Достоевский.

Теперь каждый день буду отсчитывать до вашего возвращения.

Не знаю по какому адресу теперь писать к тебе. Пишу на старый.

А Маму не привезешь? Пригласи ее, если так, настоятельно. Да обратите вы внимание на ее ногу посерьознее.

33

Старая Русса, 9 Июня/72.

Милая Аня, пришло твое письмо от 7-го, в котором ты меня стараешься успокоить. Я и спокоен, только глупо было Барчу с самого начала не говорить в чем дело. Эти господа воображают что все мы живем какими то отвлеченными существами, у которых ни дел ни забот и все время свое. Вот выходит теперь что снятие перевязки действительно важная вещь: Зачем же было с самого начала не рассказать в чем ход дела: не было бы многих недоразумений. То, что снимают повязку 14 а не 12-го мне кажется хорошо. Только жаль и тревожит заране, если найдут что дело еще не сделано и надо перевязку другую, войлочную. Без сомнения если тебе велят остаться еще, то остаться необходимо. Но уж как бы желательно чтоб поскорее вы воротились. Скука здесь хоть умри. Но если и на скуку приедешь, то все таки мне кажется тебе лучше будет, чем теперь в Петербурге, а Лиле и подавно. Ты пишешь что письмо тогдашнее отправила в минуту раздражения. Да и ведь то одно что есть такие минуты раздражения много показывают (зачеркнуто 4 слова). Думаю тоже про Лилю: в Петербурге ей теперь хуже чем зимой, а здесь воздух чистый, песок и может быть ванны помогут. Об ваннах спроси хоть Михайлу Николаевича[130]. NB. Здесь, чтоб допустили пользоваться ваннами надо представить удостоверение от доктора, который, описав в этом удостоверении болезнь, помечает что такому то больному надо принять на первый случай столько то ванн (10 положим), а там он увидит. За эти 10 ванн вносятся деньги сюда в контору, и выдается билет на пропуск в ванны. Взять это свидетельство можно и от Петербургского доктора. Не взять ли у Мих. Н-ча, если найдет полезным? А впрочем ведь это все равно. Не обойдемся же здесь без Шенка.

Для посещения воксала, музыки, библиотеки надо взять билет единичный или семейный и заплатить особо от 4-х до 6 руб., кажется.

Если Барчь настаивает снимать перевязку собственноручно – то и чудесно. Пусть по крайней мере начатое дело окончится и раз навсегда. Но тó, чтó он особенно настаивал меня несколько тревожит.

Мне ужасть как надо переписывать то, что я успел написать. Ужасно затянется работа. Дорого стоила нам эта люцьта.

Протопоп предложил мне Владиславлевскую люльку, которую они, когда жили, здесь у него оставили, и уже прислал мне. Это огромнейшая люлька в которой можно спать и большому, глубокая и без раскачки. И так для детей кроватки есть.

Ты пишешь что осматриваешь квартиры. Когда ты находишь время? Спрашиваешь моего мнения; да что же я могу сказать не видав? Одно только скажу окончательно: ни за что не брать квартиры в Шестилавочной. Принцип же мой ты знаешь на счет квартиры; хоть подороже, но только пусть комфортно и спокойно, ибо в такой больше наработаешь. А то сохранишь рублей 200 экономии, а на 1000 руб. не допишешь. Из твоих же описаний мне несравненно больше нравится в Саперном. Но так как с Троицкой разница в цене малая, то конечно на твою волю. Да отдавай между прочим преимущество высоким потолкам. Чем выше, тем лучше, пусть меньше комнат но выше потолки.

600 или 700 руб. не бог знает что если бог нас сохранит. Но в том беда, с которого времени их считать? С Сентября или с того дня как наймешь? Что делать впрочем? Надо покориться. Только чтоб работать. Вот в чем вся штука и загадка. Хорошо бы нанять теперь и дать задаток.

Федя здоров и весел. Но лучше если бы ты поскорее воротилась. Побольше развлечения ему полезно. Погода у нас не дурная. Обнимаю Лиличку. Помнит ли она меня? Не забыла ли?

Твой

Федор Достоевский.

34

Старая Русса 12 Июня/72.

Сейчас, уже в 7-м часу, получил твое письмо от 10 Июня. Мне решительно все позже и позже приносят и определили, кажется, из всего города приносить последнему. Таков здесь разряд на чины у почтовых чиновников. Отвечу тебе только несколько строк; на все твои намерения я вполне согласен как ты и знаешь сама, но ужасно буду скучать если Барчь оставит тебя еще на 4-ю неделю, (хотя что же делать, надо слушаться). Ты пишешь что скучаешь по мне верно больше чем я по тебе. Отвечу: я не знаю по ком я больше скучаю, но мне так скучно, что, поверишь-ли? – досадую зачем нет припадка? Хоть бы я разбился как нибудь в припадке, хоть какое нибудь да развлечение. Гаже, противнее этого житья быть не может, вместе с Старой Руссой. – Федя здоров, но вчера несколько раз очень плакал и почти всю ночь эту не спал. Теперь ясно, это зубы. Ночью плакал ужасно, неслыханно; приду я тотчас развеселится у меня на ручках и начинает мне показывать как мычит коровка, пищат птички. Сегодня днем веселее гораздо. Маленький понос (но слишком маленький). Очень вкусно ел, сейчас спал и встал веселый. Что-то будет эта ночь?