Верхние и нижние

– Он чересчур болезненный. Да, закалённый, да, но болезненный. Предположу, что кутил на сквозняке. Да нет, в каком-нибудь модном ресторане. Да, да, и я так же – чуть сквозняк по ногам, предпочитаю надевать чесучовые кремовые чулки, нет, нет, те, любимые синие, плутовка горничная, кошмар, затеряла в стирке, так из дюжины прочих пришлось выбрать зеленые, натягивала с трудом сперва левый, и дело не в тучности, просто приняла неудобную позу, но сейчас, милочка, я дам вам совет, как запросто справиться с узким чулком и не порвать его, вы сперва скатываете весь чулок, а нацепив его на пальцы, оттягиваете вперёд и оставляете мысок свободным, потом раскручиваете на стопу, голень, икру, на бедро, ну, если у вас, милочка, хватает чулка до бёдра…

Я мысленно нарисовал зелёную дамскую ногу до бедра и ужаснулся тому, что весь рассказ в подробностях повторится на правой ноге.

– О ужас, кажется, мой больной не дышит, странно притих, словно умер, да, да, он такой болезненный… Так вот, милочка, затем берём правую ногу…

Тут удушье ко мне подошло так близко, что я захрипел, стал разъярённо срывать повязку с горла и, откинув плед, готов был выдворить трещотку из кабинета вместе с аппаратом. Но зашла проведать дочь, и под ласковым её взглядом гнев мой испарился. А Макрина спешно договаривала с провизоршей о стрептоциде и кислородной подушке, так и не поняв причины моего удушья.

На будущее предпринял некоторые меры безопасности и уж не попадался так беспомощно в заботливые руки твоей сестры, распускающей добросовестные слухи.

Представь, нынче декорации Лампе делает некто Судейкин. Ты не знаешь его. Зато точно помнишь громкое столичное дело об убийстве жандармского подполковника двойным агентом на конспиративной квартире. Убитый тогда подполковник Судейкин – отец нынешнего подрядчика-художника, а двойной агент-убийца прописан в рассказе у Конан Дойла. Твой любимый английский автор вставил его в рассказ, кажется, о золотом пенсне. Недурно. Но сыщицкие истории я, как помнишь, принимаю лишь вместо снотворного от бессонницы.

Что же наша барынька? Лампа затеяла костюмированный бал. Не на дому ставит, слава Господу – отвёл, а в театре у наших «кукольников»-Бушиных, в Народном доме на Введенской площади. Как всё переплетено: театр стоит на пригорке возле храма. Ещё бы цирк-шапито под колокольней разбили. На премьеру с декорациями столичного Судейкина обещались быть Хлебовы и Лещовы.

Конечно, мы философских факультетов в Гейдельберге не кончали. Оригинальностью не отличаемся, простоваты. Наша образованность доморощенная. Мы недоучки, чем не гордимся, а виноватимся. Но как назвать тех, что на старообрядца глядят, как на макаку? С недоумением спрашивают: «Вы и гимнастику признаёте? И Конан Дойла читаете? И вояжи на Лазурный Берег совершаете?» Отчего же мне гимнастикой не заниматься или про сыщиков не читать? Отчего же не бывать на море, коли плавать умею? Право слово, мы будто экспонаты музея древностей. Ещё бы спросили: «Вы и зубы чистите?»

Я в интеллигенцию или в аристократию не рвусь. Мне и моё место любо. Но и к экспонатам, к туземцам приписывать меня не надо за сорочки, подвязанные витым ремешком, за лестовку в руке, за кафтан с тремя «барашками» назади в посадках. Это не я туземец. Это они конкистадоры.

Сегодня обратно расспрашивала Огонёк, как маленькой её чуть не растоптала лошадь. Ведь наизусть знает, а прилипнет – не отодрать: характер навроде твоего. Сели в качелю под дубом, и стал в который раз рассказывать. Помнишь, предприняли поездку на вакацию, убегали от неверного московского лета. Ездили к морю, на твой пленэр, милая моя художница, в кавказские горы, где расположились на пикник. Горная река обтекала с двух сторон наш крохотный островок в ущелье. Дети ныряли в ледяные «ванны» между камнями, визжа от восторга. Дамы суетились на берегу, импровизируя стол. Я рубил сучья для костра. Няня следила за маленькой Агнией, накупавшейся, дрожавшей под одеялкой на циновке. И надо было ей, няньке, упустить туфлю! Быстрое течение подхватило и понесло. Это приключение всех нас развлекло – догнать, да куда там, впереди крутой порог и вода вниз метров на пять хлещет потоком. Горы невероятно размягчают душу, восхищают фантазийностью Всевышнего.

А тем временем с гор иноходью спускался всадник-абрек, зная здесь единственный брод. И когда мы повернулись от уплывшей туфли на дробный стук, то копыто оказалось занесено над головкой девоньки, нашего последыша, укрытой бязевой одеялкой. Помню своё холодное сердце в тот миг, оно стало студёнее горной воды у босых ног. Крики детей, вопли женщин, твой обморок… Медленные секунды ожидания смерти. Но лошадь оказалась умнее людей – дала в сторону и проскочила, не задев дитя на циновке ни передними, ни задними ногами. Всадник стукнул её коротким хлыстом по крупу и обернулся на нас. Человек тот, с берданкой за спиной, с обмотанной тканью головой, через прорезь для глаз окатил нас таким презрением, что я мигом почувствовал всю нашу городскую беспечность, глупость перед неуправляемой мощью природы. Водопад, разделяющийся на два бурных потока и оставляющий островки из камней между глубокими впадинами-ваннами, мог в любой миг смыть не одну туфлю, одеялко, циновку, но и детей из купален, и нас, взрослых, – без затруднений, как щепку или лист. Ты захолодела и не скоро пришла в себя. Няня зацеловывала Огонька. А сонная девочка наша тёрла глаза, жмурясь на солнце. Пикник испорчен, спешно снялись, забыв о пленэре. Зато ум встал на место. Море и горе.

Иной раз, Агнюшка, то копыто, занесённое над головкой дитяти, напоминает мне горемычную Россию нашу. Несётся на неё Конь Рыжий, заносит копыто, да свернёт ли? А люди беспечно пасутся по краю бурных вод.

На фронтах худо. Завязли. Как бы не провал… В столице министерская чехарда. Но гоню от себя дурные мысли, и без них уязвим.

Post scriptum. Намечены глазницы, ноздри меняют в четвёртый раз.

4. Прожектёры

Олег Ртищев вызнал от грибовского дворника, что хозяина снова нету. Который день не получается застать Максима Андреича в присутственное время. Ртищев без приглашения в дом не входит, жмётся с портфелем синей кожи у садовой скамьи, поглядывая на верхнюю террасу в полкруга, – по ней, как и по нижней, весь дом кругом не обойдёшь. Низкое солнце нависает над медной крышей, ослепляет на миг человека у скамьи, и он не видит, как на террасе показывается рыженькая головка со сплетёнными в венок косами. Девушка тотчас исчезает, не желая быть замеченной. На миг приостанавливается стук пишмашинки за приоткрытым окном, слышится зычный голос домоправительницы. Макрина Фелицатовна кому-то наказывает: «Возьмёшь четыре фунта телятины, не три и не пять. Слышишь, четыре! Нашпигуешь шпиком и чесноком, посолишь “ливерпулькой”, поперчишь смесью перцев. Гвоздики не клади, мне от неё дурно делается. Обмажешь мясо гусиным жиром да густо мажь! Вольёшь в кастрюлю стакан воды и стакан сотерна. Возьми ту бутылку, что на прошлой неделе открыли, нового не бери. Пусть томится мясо под крышкой с полчаса. После добавишь томатов три десертных ложки. Гвоздики не клади, у меня от неё ужас какие мигрени. Снова добавь стакан вина и оставь на малом жаре часа на три. Подашь охлаждённым. Уразумела, нет?»

Ответа не слышно. Гость сглатывает голодную слюну и присаживается на скамью при твёрдом решении дождаться хозяина дома. Дано поручение от Евлампии Палны, поручение ему самому малоприятное. Секретарь прутиком чертит под ногами что-то навроде египетской пирамиды, внутри которой угадывается гордый профиль «фараонши».

Всякий раз при появлении на Малом дворе секретаря к нему приклеивается лакей Глебка. Они дружат, несмотря на разницу возрастов в добрый десяток лет и некоторую нелюдимость характера Ртищева, тот трудно сходится с людьми. Зато Глебка, росший вольно и бесстрашно наивным, отличается расположенностью к людям.

Сам Ртищев из бывших военных, но не по призванию, а по настоянию семьи. Несколько лет назад он окончил Алексеевское военное училище в лефортовских Красных казармах, шефом которого и посейчас остается цесаревич Алексей. Вышел оттуда подпоручиком, но далее по армейской стезе не пошёл, получив полную отставку без зачисления в запас. Увольнение обставили, соблюдя все правила и изыскав соответствующее обоснование, но лишь близкие знали истинную причину: Ртищев выходил из людей того типа, которым всюду не хватает свободы. И надо бы признать: направлять таких на путь служаки-«сапога» есть изначальная ошибка. Что может быть нелепее вояки поневоле? Перед поступлением в училище юный Ртищев ни к одной из наук особого интереса не проявлял – все предметы давались ему одинаково легко. Он обладал упорством характера и склонностью к последовательности в поступках. Преподаватели видели в нём задатки отличного офицера, если бы проявлял он побольше рвения. А рвение-то как раз и отсутствовало: он не находил в себе «счастья командовать» и не имел вкуса ко всему военному. До учёбы Ртищев не мог противостоять семье, после же семья потеряла на него влияние. Но в отсутствие службы в действующей армии и выслуги лет он потерял право носить военный мундир; хотя, кажется, ничуть тем не расстроился. И штатская одежда, и военная форма одинаково шли его статной фигуре, а иного смысла он мундиру не предавал.

Глебка и нелюдимец Олег Львович сошлись на тяге к изобретательству, мастерили малопонятные окружающим устройства, строили расчёты, бредили идеей покорения севера. Максим Андреич на доморощенную мастерскую у себя на хоздворе смотрел снисходительно; Влас – со злорадством и смешком на бесполезных людей; барышни, Огонёк и Тася Голофтеева, – с живым любопытством. Макрина Фелицатовна вовсе не интересовалась: она на хоздвор ни ногой, за распорядком можно следить и не спускаясь с высоких крылец. Гермоген относился к занятиям секретаря и лакея как к чудачеству и напрасности, не несущей пользы коням. Прожектёры же не понимали болезненной любви кучера к лошадям и ещё одного его качества. Кучер мог вместе с барышнями умиляться утятам в позаимствованном у прачки тазу. Пушистые жёлтые комочки, смешно перебирая лапками, гоняли по жестяному озеру таза, доверчиво давались в руки и снова весело плюхались в воду из ладоней. Но подросшим уткам кучер сворачивал шеи так же запросто, как прежде освобождал их красные гуттаперчевые лапки от травинок. Кухарка именно его звала срубить голову петуху или ощипать кур, тогда как лакей, садовник или истопник этим делом брезговали. В лошадях Гермоген душу видел, а за остальными животинами не признавал.

Все на Малом дворе ждали итогового представления механиков-прожектёров, а рутину равнодушно обходили. Иногда на показ механических качелей, лыжного паруса или планера с моторчиком сбегался посмотреть весь рабочий люд с обоих дворов. Запуск планера собрал в лугах возле Яузы, куда обычно гулял Грибов с Пенелопой, гурьбу человек в пятнадцать: и повариха выбралась из цокольного этажа, и прачка потащилась, и подёнщица заодно, и дворник, и доезжачий, и столяр, и кучер, и садовник.

На заливном лугу пропадало ощущение города: обернись на Генеральную, Лаврентьевскую, Бужанинова и Введенскую и обнаружишь лишь крыши, утопающие в зелени садов, – истинно дачная пастораль. Планер с моторчиком и крыльями воздушного змея покружил над лугом, над задранными головами, пожужжал, повеселил народ да и плюхнулся в реку к разочарованию одних, ехидству других и к общему смеху. Говорят, на следующий день звонко хохотала Лампа с компанией: слух о неудачниках-изобретателях, голыми полезших в реку, да не доставших пропажу, достиг и её «вертепа».

Планеры-змеи забросили, с механическими качелями не вышло – не хватало нужной детали, и громоздкое сооружение оттащили на время за конюшню. После того, как из тонкой фанеры у Глебки не получилась скрипка, Ртищев сравнил его с Нансеном, который в юности пробовал изготовить ружьё из обрезка водопроводной трубы, и дело у того едва не кончилось членовредительством. Вскоре Глеба охватила новая идея: домашний телефон. Все знали, что телефонный аппарат стоит в кабинете хозяина дома. Наверху Введенской горы, за театром и церковью Введения во храм Пресвятой Богородицы, устроено городское новшество – уличная телефонная будка. Такие будки расставлялись без стёкол и дверей, с мигающей лампочкой – положительно невозможно разговаривать: слышишь лишь улицу, а не собеседника на том конце провода. А от тусклого моргающего огонька и сам, замечаешь, заморгал, пока пытался дозвониться.

А Глебка задумал самодельный телефонный аппарат, с помощью которого можно будет протянуть связь к молодой хозяйке на второй этаж и даже к Манечке в подчердачную светёлку, чтобы не понадобился больше в доме медный колокольчик. Глебка брался через барышню договориться о проложении проводов по лестницам, он же обещал найти войлок и подсобрать угольный порошок, а жестяную мембрану и сам провод подрядился достать Ртищев. На Глебовы идеи Олег Львович с удовольствием отвлекался от заданий Евлампии Павловны. Он служил ей в рябиновском семействе и остался на секретарской позиции, когда Евлампия стала замужней дамой. С супругом её Ильёй Грибовым секретарь запросто сошёлся: у того при инженерном образовании, должности второго владельца мануфактуры и статусе наследника оказался лёгкий характер, да и возрастом они близки.

Секретарь вёл расписание Евлампии, выполнял отдельные поручения, разъезжая по городу, выкупая билеты на поезд её гостям или доставляя почётным гражданам пригласительные билеты на мероприятия, организованные молодыми Грибовыми вместе с «кукольниками», а иногда и с «барабанщиками». Одни «законники», пожалуй, не участвовали в причудах сродственницы – не по статусу: к чему солидному правоведу несолидные развлечения, репутацию попортишь. «Барабанщики», получившие семейное прозвище из-за службы зятя в военном оркестре, наоборот, не против были поиграть на площади или в городском саду, а иной раз и в постановках театра, где верховодил второй зять – артист-«кукольник». Барабанщик Лещов успел повоевать на Юго-Западном фронте в полковом оркестре, в Горлицком прорыве попал под бомбёжку, контужен, помещён в шереметевский госпиталь в Кусково и после прохождения лечения комиссован вчистую. У Грибовых не любили вспоминать, как зять чуть не попал в «польский мешок». Но периодически беспокоящий его лицевой тик не давал забыть о контузии.

Секретарская служба вовсе не была для Ртищева рутиной, дарила неожиданные знакомства, хорошо оплачивалась, а главное, давала свободу, чем особо дорожил Ртищев. Единственной издержкой оставался дурной характер нанимательницы. Евлампию Грибову-Рябинову побаивалась вся прислуга Большого двора: она и прикрикнуть могла, ногами затопать и, того хуже, прищуриться да таким взглядом окинуть, что допустивший провинность и сам не рад был, что на свет явился недотыкомкой. Иронично-уничижительный взгляд Евлампии в Большом доме всего два человека и выдерживали: Илья Максимыч да Олег Львович, муж да секретарь. Илюша сам принимался вышучивать супругу, помещицей прозывал, она и сбрасывала своё «барское» настроение и ластилась, виноватясь. А секретарь в ответ чёрным рябиновским глазам мог взглянуть серыми своими по-ртищевски: «Что такое, Евлампия Павловна, это вы мне?» С секретарём не выходило с разбегу брать верх – за ним признавали безупречную исполнительность и цельность характера. Ртищев всегда сдержан, всегда чуть отстранён и всегда при синем портфеле.

Дневник отлучившегося

Как ты запечатывала письмо… Как грела руки у огня… Как ты писала в свой дневник… Как мыла окна пред Пасхой, не прося прислугу, сама стараясь хоть в мелочах угодить Господу… Как поливала наше Дерево Счастья… Как читала вслух Библию, изредка поднимая полные нежной требовательности глаза: слушаю ли, не уснул?.. Как споро сворачивала нить, а задумавшись, упускала клубок. Он катился по комнате, с нитью играл котёнок. Как ты держала гроздь винограда… Две кисти сливались в одно произведение искусства: виноградная лоза и женская рука. Ягоды наполнялись солнцем августа.

Всеми теми картинками до сих пор полон и мучаюсь. Вызываю видения о тебе, тогда чувствую, что живу. Как неоправданно глупо – понять цену близкому человеку лишь после его необратимого ухода.

Вчера видел в проёме окна твой промельк, зыбкий профиль. И возле забора – жасминовое похмелье, в каком ты скрылась. Сад – единственно что живёт вокруг. Сад меняет мою картину жизни. Сад меняет моё зрение. Сад ежедневно меняет чью-то жизнь. В саду каждый день и каждую ночь что-то происходит. Да я и дом, и сад отдам. Лишь тебя, Агница, не мог бы отдать. Но Бог не спрашивает.

Рядом с тобой я мальчик, старик, мужчина, юноша… не знаю, кто я… едва ты берёшь меня за руку, держишься детскими пальчиками за моё запястье, крутишь головой по сторонам, вечно опасаешься чужих экипажей, боишься переходить мостовую. Четырёх дочек и сына родила, а оставалась невеличкой. Господь видит, как я готов ко всем твоим слабостям, как рад прийти на помощь, спасти, услужить.

Но не одними видениями-воспоминаниями мы живём. Нынче – нелепое событие. Поздним вечером бросаю укорительный разговор с кучером Гермогеном, удивил он меня: у коня перхоть появилась, а у кобылы брюхо запаршивело. Задал трёпку, да он – снулый, погружён в себя, не заболел ли…

Отпустил конюха до утра. Обошёл сад. В который раз благодарил Господа, что дал мне счастье работать в саду. В своём саду. В Его саду.

Темнота легла. Всюду порядок, как и должно быть к вечеру тяжкого дня. За спиной недоумение и недовольство Пенелопы: мол, чего спать не идёшь, терпит мою бессонницу. Слышна перекличка наших и соседских садовых посадок. В густой темени пронзителен чистый звук голосов залётных птах. Соловья из соседской посадки слышно слабее: тот на верхотуре, над крышами, над пиками высоких груш, – а наш оглушительно близок, хоть тоже не достать. Долгие протяжные зовы в перекличке. Близкий поющий ангел так чисто, так побеждающе звучит, зазывая в надмирную высоту. Хочется выбраться на верхнюю террасу, оттуда слушать. Да что беспокоить «верхних», в окнах дочкиной комнаты мягкий свет. Не находя сил уйти с воздуха, опёрся о ствол дуба, боясь шелохнуться. И снова говорю себе, что утерял право на счастье. Не прощу себе твой последний день никогда.

Вдруг заметный шорох в верхотуре кроны, отвлекаюсь от своих грёз. Глаза привыкли к темноте, и вижу скрючившуюся фигуру на самой верхушке, напротив окон Огонька, нет, пожалуй, выше, левее, напротив Манечкиного оконца. Собирался засвистеть, привлечь внимание собаки, сторожа и самого ночного татя. И тут внимание моё захватило поразительное зрелище. Чуть правее кроны со скорчившимся в ней человеком, на перилах верхней террасы в полупрозрачной синеве неба я отчётливо разглядел белый силуэт. Простоволосая девушка в длинной сорочке шла по узким перилам, словно по Арбату. Вероятно, она находилась на одной высоте с вором, но не замечала его, держа голову неестественно высоко поднятой; зато тот, должно быть, отлично видел её, словно по воздуху направлявшуюся к нему в высоте. Должно, тать сей час испугался, и сук под ним звучно хрустнул. Фигура девушки закачалась, нависла над балясинами террасы, я и сглотнуть не успел, думая, убьётся. Но фигура тут же качнулась назад, потеряла свою плавность и, припадая к полу, хромая, исчезла во тьме дома. Стало быть, бедная хромоножка к тому же лунатичка. Ну, тут я свистнул почище соседских соловеек. Пенелопа с громким лаем бросилась ко мне, она знает тот мой свист – опасность. Вор шумно сорвался с сучьев, корябаясь, ударяясь туловищем, пока не упал мне ровно под ноги.

Post scriptum. Сегодняшняя новость о царственной линии подбородка и скулы отошла в забвение после ночного переполоха.

5. Случай с Гермогеном

Огонёк, жадно сглатывая, пила из носика заварочного чайника. Кяхтинский «фамильный» чай фабрикантов Сиу оставил терпкое горьковатое послевкусие в гортани. Развернув пергаментную бумажку, вытащила печеньице, пустую бумажку там же бросила. Буфетная дверца протяжно проскрипела, выдав. За стеной на миг перестала стрекотать пишмашинка. Огонёк, взбивая подол юбки в лоскутную пену, бросилась вон из залы через привратницкую на крыльцо. Прежде чем тётка попытается застигнуть нарушительницу у буфета, та соскочит со ступеней в сад и поди догони. Знала, Огоньком прозвали её не только за веснушки и рыжеватый отлив в пшеничных волосах, как и у матери-покойницы, но и за стремительность движений, порывистость походки, скорую руку, меткий глаз, острый язык.