По ту сторону мира

Обсуждать вчерашний труп с человеком, находящимся в таком состоянии, – провоцировать взрыв. Однако рвануло без всяких провокаций. Когда Бунчук, демонстративно утирая пот со лба, присел к капитану, положил скоросшиватель на стол и сказал: «Здорово, Сема. Вроде середина мая, а печет как в июле. Похоже, глобальное потепление и до нас добралось», – в ответ он услышал:

– Глобальное охренение до нас добралось! Иваныч, тебе жить не страшно?! Сограждане на ровном месте грызутся как бешеные собаки, валят друг друга с особой жестокостью, тяжкие телесные – каждый день регистрируем, а какого, интересно…, всех этих бешеных собак вешают на меня? Профилактика – работа участковых, мое дело – раскрывать. Я раскрываю. Легко, они же не прячутся! Белым днем на центральной улице за поцарапанный бампер два добропорядочных гражданина насмерть забили бедолагу таксиста. Свидетелей – сорок человек. В супермаркете не поделили место в очереди в кассу. Без базара бутылкой по голове, один в реанимацию, другой в СИЗО. И не отпираются, собаки, виноватыми себе не чувствуют. Ни за что, ни про что грохнуть соотечественника – как два пальца. Как в той песенке: судьба – злодейка, а жизнь – копейка. Уволюсь, блин…

Когда поток эмоций начал постепенно ослабевать, Бунчук все же задал свой вопрос:

– Трупом на Ленина ты занимаешься? Что за парень, чей? Наркоман?

– А, этот… Валентин Терехов, погремуха Вальтер. Из спортсменов. Не судим. В Центральной группировке отвечал за дурь. Сам не употреблял, у них с этим строго. Похоже, прихватил кого-то из левых дилеров на сбыте, наехал, не рассчитал сил, напоролся на перо. Коллеги покойного грешат на цыган, забили ромам стрелу. Пока все. С какой целью интересуешься? Проблемы?

– Чисто из любопытства, все нормально, – рассказывать оперу про «неестественно расширенные зрачки» не хотелось.

– Ничего не нормально. Цыгане не при делах. Они герычем барыжат, их клиентура – гопота с городских окраин. Центровые работают по коксу, экстази, марихуане. Покупатели – богатенькие буратинки, доморощенная богема, золотая молодежь. Нечего им с ромалэ делить. Тем более валить – вообще не метод. Война вредит бизнесу.

– Кто ж тогда?

– Кто-то не из системы. Дилетант-одиночка – Кабанов раскрыл папку с актом экспертизы, пролистал, – «профессионально владеющий холодным оружием». Конечно, будем искать… Параллельно с бандосами… Но, похоже, глухарь.

– Свидетели?

– Нет. Середина дня, людное место, считай – центр города, и ни одного свидетеля. Убили его именно там, кусты поломаны, следы борьбы, кровь. Если помнишь, на этой улице есть скверик небольшой, деревья, кусты, скамейки. Местные алкаши искали, где приземлиться, наткнулись на труп. Крик, шум, позвонили нам. Мы приехали, осмотрелись, по кустам пошарили. Ни улик, ни зацепок, ничего. Говорю же – глухарь. А все-таки, чего это ты так заинтересовался?

– Да пока сам не знаю. Не стыкуется кое-что. Ладно, поживем – увидим. Пойду к себе, мертвяки уж соскучились, наверное.

Вернувшись в свой кабинет, Бунчук вскипятил воду, заварил чай и печально обозрел заваленный важными и срочными документами стол. Надо бы разобрать, а то уже кружку некуда поставить. А на другом столе, в подвале, лежит и терпеливо ждет вскрытия очередная жертва злодейки-судьбы… Бог с ним, с черноглазым жмуром. Он за меня работать уж точно не будет.

За рутинным потрошением день пролетел незаметно. Уже сидя в своей машине, Бунчук вновь вернулся мыслями к сгоревшему на работе Вальтеру. И неожиданно для себя свернул на улицу Ленина.

Ехать было недалеко, и минут через десять доктор уже прогуливался по скверу, в котором два дня назад обнаружили труп. Вокруг не было ни души, любители вечернего отдыха на свежем воздухе сегодня, видимо, предпочли общаться в другом месте. Несколько минут Бунчук бродил по месту преступления, пинал камешки и заглядывал под скамейки. Если бы его спросили, что он ищет, он не смог бы дать сколько-нибудь вразумительного ответа. Зажглись фонари, и в их ярком свете деревья отбрасывали резкие, черные тени.

В сторону домов из скверика вела узкая асфальтированная дорожка. Пройдя по ней, Бунчук уперся в двухэтажный, дореволюционной постройки особняк. Высокое, с черными коваными перилами, крыльцо. На медной табличке над дубовой дверью значилось крупными буквами: «Третий глаз». Ниже, буквами помельче: «Магический салон». Еще ниже, заключенный в пятиконечную звезду, был изображен, собственно, глаз. Видимо, тот самый, третий.

«Победа разума над сарсапариллой. Пролегомены науки. Глухие начинают ходить, а слепые – говорить, когда я делаю свои пассы, – вспомнился Бунчуку классик американской литературы. – С поправкой на современность: « Ваш третий глаз начинает видеть, а третье ухо – слышать, когда вы дадите магу денег».

Слегка сожалея о зря потраченном времени, Бунчук, наконец, добрался до своей холостяцкой квартирки. Если ищешь то, не знаю, что, то и результат будет такой, не знаю, какой. Никакой, в общем, результат. Но в голове занозой сидела какая-то смутная мысль, что-то давно забытое, но, возможно, имеющее прямое отношение к происходящему. Высыпав в закипевшую воду магазинные пельмени, Бунчук еще раз прокрутил перед мысленным взором события последнего часа. Безлюдный сквер, деревья, скамейки… не то…Медная табличка над входом в магический лохотрон…Точно! Табличка! Вернее – изображенный на ней символ!

Жестяная, с красной пластмассовой крышкой банка из-под растворимого кофе после недолгих поисков была извлечена из глубин забитого всяким хламом встроенного шкафа. Выцветшие погоны с лычками старшего урядника, короткая красная ленточка – нашивка за ранение, нарукавный шеврон, трехцветная, черно-желто-белая кокарда… а вот и он! Перстень, который Бунчук подобрал на краю разрытой взрывом могилы. Он обнаружил его на собственном пальце на следующее утро после приснопамятного посещения старого кладбища и при первом удобном случае попытался продать. Безуспешно. Желтый металл печатки был похож на золото, но таковым не являлся. «Не все то золото, что блестит» – поделилась народной мудростью девушка из ломбарда, и кладбищенский сувенир на двадцать пять лет отправился в кофейную банку.

С внутренней стороны кольцо перстня было покрыто какими-то невразумительными закорючками, возможно, буквами неведомого языка. А на собственно печатке, в большом, сантиметрового диаметра, круге четко просматривался широко открытый глаз в центре пятиконечной звезды – точная копия символа с вывески магического салона.

Размышляя о том, что может означать это совпадение, Бунчук внимательно разглядывал перстень. В какой-то момент ему показалось, что глаз в пентаграмме с не меньшим вниманием разглядывает самого Бунчука, иронически щурится и как будто намеревается весело подмигнуть своему визави. Загипнотизированный этим странным ощущением Бунчук замер, но внезапно с кухни донеслось резкое шипение. Вода в кастрюле с пельменями кипела, заливала огонь газовой плиты, и ситуация потребовала немедленного вмешательства.

Волшебство развеялось, печатка вновь стала обычным куском мертвого металла, сколько ее не разглядывай под разными углами, на разном расстоянии. Но вопрос о причинах сходства символов на древнем перстне и вполне современной вывеске магического салона оставался открытым.

В ту ночь Бунчук долго не мог уснуть. За двадцать пять лет ему почти удалось убедить себя в том, что все пережитое в древнем подземном склепе было ничем иным, как следствием чрезмерного употребления самогона. Алкогольной галлюцинацией. А сейчас загнанные в самый дальний уголок сознания жуткие воспоминания выбрались на свет и нагло завладели мыслями.

Пересчитав пару сотен прыгающих через плетень овец, Бунчук был вынужден прибегнуть к проверенному веками народному средству от бессонницы. Средство помогло. Но долгожданное забытье не принесло избавления от навязчивой чертовщины. Это были не просто кошмарные сны. Реалистичность видений скорее напоминала бессюжетный, но от того не менее впечатляющий фильм ужасов в формате 3D.

Подземелье, огромный светящийся могильный червь ползет из трещин расколотой крышки гроба, приближается, накатывает жуть, Бунчук беззвучно кричит и оказывается в сумеречном огромном зале, по которому бесшумно и быстро скользят черные безликие тени. Бунчук тихо сидит в уголочке и изо всех сил надеется, что призрачные обитатели мрачного чертога не обратят на него внимания. Наконец одна из теней пролетает совсем рядом, приостанавливается и надвигается медленно и угрожающе. Острое чувство ужаса, попытка закричать, изображение зала меркнет, начинается следующая серия. Бунчук обнаруживает, что очутился на отвесной скале на краю глубокой пропасти, он ясно видит отблески горящего на дне фиолетового пламени, от странного огня почему-то веет леденящим холодом, темно-багровые вспышки на черном небе, атмосфера тоски и безысходности, он пятится от края и чувствует сильный толчок в спину. Ужас падения, отчаянный крик, и Бунчук просыпается. Он лежит на диване, в своей квартире, и все вроде бы хорошо, но чувство облегчения быстро сменяется страхом. Его комната освещена бледным светом луны, и в этом свете на фоне окна через полупрозрачную тюлевую занавеску отчетливо виден неподвижный, зловеще-темный силуэт с горящими багровым пламенем глазами. Чувства жути, страха и ужаса к этому моменту настолько утомили Бунчука, что он решительно отбросил одеяло, рванулся к окну и попытался схватить незваного гостя. И проснулся уже окончательно.

Вынырнув из кошмара, он включил ночник и долго лежал, унимая расходившееся дыхание, колотившееся сердце. За окном посветлело, на часах начало шестого. Суббота, выходной, вставать в такую рань вроде бы и ни к чему, но снова уснуть у Бунчука получилось не сразу.

В окна квартиры ярко светило весеннее солнце. Старинный перстень лежал на столе, отбрасывая на стену солнечный зайчик. За завтраком Бунчук попытался разобраться в причинах своего неожиданного интереса к этому делу. Убийство – и что? Оно не первое и даже не сто первое за годы работы в ЭКЦ. Необычно выглядящие глаза жертвы – да жизнь вообще необычная штука. Символ на вывеске салона, расположенного неподалеку от места преступления такой же, как на чертовой печатке – вполне объяснимо. Эзотерики – ребята эрудированные, старинные книжки читают, картинки в них разглядывают. Мало ли что на этих картинках можно найти, и глаз и нос и еще много чего из человеческой анатомии. Так что, наплевать и забыть?

Но непонятно, на чем основанное чувство личной причастности к происходящему ни наплевать, ни забыть не позволяло.

II

Весенний день был слишком хорош, чтобы привычно провести выходной на диване перед телевизором. Уже через полчаса Бунчук неспешно прогуливался по аллеям городского парка, подолгу задерживая взгляд на девушках и женщинах, выделяющихся в праздношатающейся толпе яркими пятнами весенних нарядов. Представительницы прекрасной половины человечества казались разноцветными бабочками, сбросившими, наконец, плотный кокон шуб и дубленок и беззаботно порхающими под лучами весеннего солнышка. В приподнятом настроении Бунчук добрался до центрального фонтана. Присев на свободную скамейку, он поднял лицо к солнцу и прикрыл глаза. Ощущая приятную расслабленность, Бунчук почти задремал. Пели птицы, детишки у фонтана что-то весело и неразборчиво кричали, присутствующие здесь же папы и мамы безуспешно пытались внести в процесс детского веселья свои коррективы, но этот шум не нарушал состояние душевного покоя, постепенно овладевавшее Бунчуком.

«Ничего себе» – сдавленный мужской голос, прозвучал, как показалось, над самым ухом. Открыв глаза, Бунчук увидел, что неподалеку застыл молодой отец с мальчишкой на руках. А к соседней скамье подошла и грациозно присела тоненькая черноволосая девушка в ослепительно–белом коротком платье. С улыбкой тряхнув пышной гривой кудрявых волос, она скользнула взглядом по толпе, откинулась на спинку скамейки и вытянула стройные загорелые ножки. Восхищенных взоров отцов семейств она как будто не замечала. Матери семейств также не оставили без внимания эффектное появление юной феи, впрочем, в их взглядах восторга не наблюдалось.

Застывшие, как статуи у фонтана, мужики медленно выходили из ступора под шипящий шепот своих прекрасных половин. «Вот это я удачно пошел прогуляться, – обрадовался Бунчук. – Только бы не спугнуть ее (в смысле – удачу). Редкое чудо. Афродита из брызг фонтана!»

Обручального кольца у девушки вроде бы нет. Но! На точеной шее матово блестит замысловатое колье из крупных (похоже – натуральных) жемчужин. Выражение легкой надменности на тонком лице. Золотистый загар в середине мая (Ницца, Сен-Тропе, как минимум – Мальдивы).

В данной ситуации угостить прекрасную незнакомку мороженым и завести незамысловатую беседу о погоде – почти наверняка провалить дело. А что тогда? Быть может – небольшой, но изысканный букетик (цветочный киоск в пятидесяти метрах), скромный взгляд, милая, обезоруживающая улыбка. Продумать текст…

Послышались шаркающие шаги, и скамейка скрипнула от тяжести усевшегося рядом человека.

– Подскажите, который сейчас час?

– Пять минут первого, – взглянул на часы Бунчук.

Сосед, неряшливо одетый гражданин средних лет, глянул мельком. Глаза у гражданина странные, черные и, в то же время, будто пустые. Отвернувшись, Бунчук слегка отодвинулся на край скамейки и бросил быстрый взгляд на девушку в белом платье.

– Который час, не подскажете? – вновь спросил гражданин.

– Шесть минут первого, – так же вежливо ответил Бунчук.

– А ты не так прост, как кажешься. Я чувствую! Я всегда чувствую! Знай, у тебя только один шанс! – сквозь зубы громко прошипел сосед.

– Простите, вы о чем? – опешил Бунчук.

– Один шанс, я сказал!

– Вали на хрен, – ответил Бунчук. А что еще тут можно было ответить?

– Повтори, что ты сказал?!

– Вали на хрен, – сговорчиво повторил Бунчук.

– Повтори! – снова потребовал необычный собеседник. Бунчук вновь повторил, затем коротко поведал своему визави о том, что произойдет, если тот немедленно не последует полученному совету. Тот отвернулся и зашарил по карманам. Ничего не нашел, встал, одарил Бунчука зловещим взглядом и пошел прочь. Странная беседа длилась не больше пары минут, но осмотревшись, Бунчук обнаружил, что соседняя скамья опустела. Весело блестели упругие струйки воды, мелкая водяная пыль разноцветно переливалась в солнечных лучах, скверик у фонтана все еще был уютен и красив, но как будто утратил смысл. Афродита исчезла. Настроение было безнадежно испорчено.

Не без труда подавив естественное желание догнать дебила и отвесить ему хорошего пинка, Александр Иванович печально почесал затылок. Куда податься одинокому мужчине в самом расцвете сил весенним субботним днем? Можно, к примеру, погулять, подышать свежим воздухом, вернуться домой и мирно уснуть под бормотание телевизора. Это был вариант привычный, не суливший особенных радостей, зато уютный и спокойный. Но, по некотором размышлении, спокойный вариант был забракован. «Живи на яркой стороне», – подумал Бунчук и достал мобильник.

После пары неудачных попыток («А мы с семьей на даче зависаем», «Ко мне, брат, теща в гости приехала, сам понимаешь…»), одинокому холостяку улыбнулась удача. Вася, однокашник, окончил медицинский институт на десять лет раньше Бунчука, познакомились они на встрече выпускников и, несмотря на солидную разницу в возрасте, быстро подружились. Возможно, в их сближении сыграло роль то, что объекты приложения профессиональных навыков у них были специфическими: Василий Петрович трудился на посту главврача краевой психбольницы. Так или иначе, Вася только что проводил жену с детьми на двухнедельный отдых в Египет и звонку откровенно обрадовался. Не прошло и получаса, как основательно затарившийся в магазине Бунчук сидел на знакомой кухне.

– Вернулся я из аэропорта, сижу себе и размышляю. Раз уж я в краткосрочном отпуске с семейных фронтов, время не ждет! Как раз тебя набирать собирался – а ты и сам звонишь. Судьба! – Василий резал толстыми аппетитными ломтями ковригу черного хлеба, пластал пахнущее чесноком домашнее сало с толстой прослойкой коричневого мяса, выкладывал на тарелку соленья, пребывая в состоянии душевного подъема, обычно возникающего у русского человека перед употреблением крепких горячительных напитков в хорошей компании. – А что это ты, Александр Иванович, как будто огорчен чем? Семейных проблем у тебя нет по определению, клиенты на работе тихие и спокойные, откуда эта меланхолия? Девушка не ответила взаимностью на твои высокие чувства, в смысле – баба не дала?

– Да не то, чтобы не ответила. Я и спросить не успел. Рекогносцировку провел, вышел на рубеж атаки, отвлекся на минутку – ускользнула золотая рыбка. Жаль. Вспомню – сердце замирает. Реально – фея!

– Стареешь, брат? Раньше в таком деле ты и на секунду бы не отвлекся.

– Оно так. Только раньше концентрация дебилов в нашей среде обитания была поменьше. Вот, кстати. Есть ощущение, что вы в вашем дурдоме дни открытых дверей проводите слишком часто. На улице не протолкнуться от твоих пациентов. Менты, люди черствые, и те опечалены.

– Есть мнение, что в последние времена живем. Сатана, говорят, правит у нас бал на всю катушку. Бесы в людей вселяются в массовом порядке. Так что – психиатры не при делах. В массовых психозах виноваты демоны. А нас не учили демонов изгонять. Если серьезно – сам удивляюсь. Я тридцать лет в профессии, но такого наплыва слетевших с катушек не припомню. Нет, я понимаю, полоса нестабильности, войны, общественные катаклизмы, стрессы и прочая «криминогенная» обстановка… Но! Не первой молодости замужняя женщина, мать двоих детей, учительница – влюбляется в эстрадного певца. Оно бы и ладно, мало ли дурочек на свете, любви, опять же, все возрасты покорны. Однако безответная любовь ей не интересна, и она устанавливает с предметом своей страсти – ты не поверишь – ментальный сексуальный контакт!

– Это как? В смысле, как все происходит?

– Таких подробностей не знаю. Мужа из спальни тетка выселила, бедолага спит на диванчике и периодически выслушивает от законной супруги подробные рассказы о том, как развивается ее бурный роман. Полгода (по причине двоих детей) мужик терпит сей любовный треугольник, наконец, понимает, тормоз, что это не приколы и сдает красотку Мэри в нашу скорбную обитель.

– Почему Мэри?

– С некоторых пор мадам (по паспорту – Люся) уверяет, что ее имя – Мария. Почему – не ясно, да и не важно. А ежели говорить о причинах заболевания… Полагаю, в данном конкретном случае виновато ТВ – виньетка ложной сути, извините за выражение…Ну ничего, транквилизаторы и не таких в себя приводили.

Наполнялись и осушались стопки, неспешно текла застольная беседа, соленые анекдоты и глубокие размышления о судьбах Родины, общие знакомые, друзья и подруги, начальники и подчиненные, жмурики Александра Ивановича и психи Василия Петровича – никто и ничто не было забыто. И неизбежно настал момент истины, когда желание поделиться сокровенным одерживает победу над здравым смыслом.

– А знаешь, Вася, меня, похоже, тоже накрыло. Снится какая-то жуткая фигня, глаза с ювелирных изделий на меня таращатся, подмигивают. Шифер шуршит все громче.

– Какая фигня, какие глаза и с каких изделий? Ты, брат, кончай мертвецов потрошить, смени род занятий. А лучше – в отпуск. У меня в больнице свободных мест нет, переполнено все, так что давай сам, без аминазина и галоперидола.

– Вот этот перстенек, глаз на нем – сам видишь. А сны – долго рассказывать, да и зачем, ты ж не психоаналитик! Но что-то мне в последнее время не по себе. Как будто наблюдает кто-то за мной, кто-то, мягко говоря, нехороший.

– Дай-ка. Откуда такой перстень?

– Да с той войны, с Кавказа. Двадцать пять лет в шкафу пролежал, недавно вспомнил про него…

– Все ясно. Вспомнил, нашел, разбередил старые психотравмы, из подсознания полезли кошмары. Война, брат, для психики бесследно не проходит. Кажется, все забыл, и все у тебя распрекрасно, а прошлое то никуда не делось, сидит себе в подсознании, ждет. Страшно было на войне?

– Поначалу – очень. Я ж прямиком из мединститута туда попал. Почти врач. На войне – ценный кадр. А что я умел? Практики никакой. Мне и говорит один там… товарищ. Практика, мол, – дело наживное. На своих раненых практиковаться, конечно, не надо. А ты берешь пленного, стреляешь ему в живот, и – пожалуйста, практикуйся, извлекай пулю. АК не годится – в упор навылет прошибет. ПМ – то, что надо. Пленного все равно в расход, а так хоть польза будет…

– Ни фига себе! Ну, а ты?

– А я дурак. Подпрыгнул, за автомат схватился, чуть не завалил гада, решил, что он всерьез. А это, Вася, юмор на войне такой. Черный. Там много такого… черного. К этому привыкают, кто-то раньше, кто-то позже. И я привык. А сейчас, наверное, просто устал.

Василий Петрович повертел в пальцах печатку, поскреб ногтем отчеканенный на ней выпуклый глаз.

– Постой-ка, Саша… Где-то я такое уже видел. Причем совсем недавно.

– Уж не на входе ли в салон прикладной эзотерики? Который «Третий глаз»?

– Точно не там. Я такие заведения стороной обхожу. Вот мои подопечные – дело другое. Попадаются, понимаешь, кадры. Кстати, ну конечно! Вспомнил! Интересный появился у меня пациент. Художник, творческая личность, ну – сошел с ума, дело житейское. Любопытно другое. Ко мне он обратился сам, оказал больнице, как сейчас говорят, финансовую помощь, пребывает в отдельной палате. Пьет наши таблетки и с утра до вечера рисует в альбоме какую-то жуткую хрень. Так вот, на его рисунках этот орган зрения с твоей печатки присутствует постоянно.

– Ясно. Товарищ по несчастью.

– А вещица, похоже, старинная. Судя по весу – золото?

– Нет. Не золото.

– Все равно, наверное, денег стоит. Есть у меня старичок знакомый, коллекционирует всевозможное древнее барахло. Могу телефон дать.

– Из бывших пациентов?

– Да нет, не псих. Старичок, конечно, мутный, со странностями, но уж точно не псих. Денег у него немерено, может себе позволить любые причуды. Позвони, впаришь ему перстенек – и на недельку в Прагу. Одним патроном – двух вальдшнепов, от наваждения избавишься и деньжат подымешь. Запишешь телефончик?

– Давай…

III

Воскресным утром Бунчук вдумчиво разжевал три таблетки аспирина, потом долго и неспешно пил кофе и рассматривал квадратный листок розовой бумаги с выведенным нетвердой рукой телефонным номером и именем коллекционера. «Если этот самый Сергей Борисович купит, да за нормальные деньги – отдам и Бог с ней, с этой печаткой. Если нет – может быть, хотя-бы расскажет, что за фигня».

Трубку взяли сразу. Голос у Сергея Борисовича был неожиданно молодой и звонкий, на просьбу о встрече антиквар согласился без колебаний, назвал адрес. Окраина, частные дома, раньше это был небольшой пригородный хуторок. Положив трубку, Бунчук вдруг понял, что ехать к старичку не хочется. Категорически. Внезапно проснувшийся внутренний голос настойчиво советовал остаться дома, как максимум – сходить за пивом. Впоследствии Бунчук не раз горько сожалел, что в то воскресное утро не прислушался к внутреннему голосу. Но – не прислушался.

За монументальным каменным забором скромно прятался аккуратный кирпичный домик под серой шиферной крышей. Оставив машину у ворот, Бунчук прикрыл за собой калитку, поднялся на невысокое крылечко и постучал. Ему долго не открывали, при этом у Бунчука возникло чувство, что его внимательно рассматривают в какую-то незаметную снаружи щелочку. Наконец стальная дверь бесшумно распахнулась, маленький человечек, боком стоящий в дверном проеме, жестом предложил войти.

Не ответив на приветствие Бунчука, хозяин провел его по полутемному коридору в кабинет и уселся за огромный, как египетский саркофаг, письменный стол с массивным чернильным прибором. Впрочем, и сам Сергей Борисович сильно смахивал на недавно покинувшую саркофаг мумию. Из воротника белой сорочки длинно торчала морщинистая шея, голый череп обтянут желтоватой кожей. Темно-коричневые пигментные пятна на лице и голове привлекательности облику антиквара не добавляли.

– Присядьте. Чем я могу вам помочь? Ведь это вы мне утром звонили? Что у вас?

Звонкий голос лысой мумии вывел Бунчука из минутного замешательства. Он подошел к столу и сел в кожаное кресло великанских размеров.

– Звонил. Бунчук Александр Иванович. Мне вас рекомендовали как крупного специалиста по старинным вещицам.

– Покажите.

Выхватив из руки Бунчука перстень, Сергей Борисович вооружился здоровенной лупой в медной оправе и надолго замолчал. Бунчук огляделся. В этом зале было на что посмотреть. Неожиданно просторная, с высоким потолком комната занимала, по-видимому, почти все внутреннее пространство домика. Старинная громоздкая мебель, плотно задернутые темно-бордовые портьеры, в неярком свете хрустальной люстры не разобрать, что изображено на мрачных, темноватых картинах в золоченых багетах. Рядом с картинами на стенах развешены причудливых форм сабли, кинжалы, иззубренные мечи и секиры. Взгляд Александра Ивановича невольно задержался на украшенном облезлыми перьями топорике. Индейский томагавк? В дальнем углу комнаты на покрытом темной тканью круглом столике теснились красные и черные свечи в замысловатых золотых подсвечниках, колбы и склянки с разноцветным содержимым, ступка с каменным пестиком. «Неуютное местечко», – подумал Бунчук и вздрогнул от выкрика Сергея Борисовича.