По ту сторону мира

Вадим Воронцов

По ту сторону мира

В середине осени года 1993 от Рождества Христова в одной маленькой, но очень гордой стране имел место затяжной нон-стоп праздник. Наплевав на цирроз и белку, казаки пили который день подряд. Война завершилась, и уже несколько недель фразой «грех не выпить за победу» начинался почти любой мужской разговор в республике. В этом смысле сидящие за длинным дощатым столом люди греха на душу не брали. Максимальный градус на данный момент достигнут не был, поэтому печальная песня о том, как любо братцам жить, еще не взлетела пьяной птицей в темно-синее предвечернее небо.

На столе скромно наличествовали несколько банок растаявшей на жаре свиной тушенки и десяток солдатских черных сухарей. И, естественно, трехлитровая банка прозрачной, как слеза, виноградной чачи. Широко распространенная точка зрения о том, что закуска градус крадет, для конкретной ситуации была верна не вполне. Как показывает практика, при крепости самогона свыше шестидесяти градусов, эта житейская мудрость не работает.

Железные кружки в очередной раз звякнули, столкнувшись, их содержимое отправилось по прямому назначению, алюминиевые ложки синхронно нырнули в консервные банки. Вопрос «за что пьем?» – не вставал. Все как всегда, без отклонений от стандарта. Первый – за Победу, второй – за нас (за вас и др.), третий – молча и не чокаясь. Потом – чистая география: за Дон, Кубань, Терек, и дальше на Восток. Список известных присутствующим казацких рек закончился в Якутии, возникла короткая пауза.

У стен на бекешах и бушлатах, будто скошенные длинной очередью, раскинулись временно выбывшие из строя в бою с зеленым змием. За столом оставались трое: водитель троллейбуса, недоучившийся студент-медик и бывший прапорщик Советской армии. Они же – господин хорунжий, господин старший урядник и господин сотник. Обыкновенные казаки «постсоветского пространства». Одетые в разномастный потрепанный камуфляж, бородатые или небритые, даже за столом не расстающиеся с оружием, они больше всего были похожи на матерых боевиков некоего НВФ. Впрочем, с точки зрения законодательства любой страны, они таковыми и являлись.

На сельский клуб в ближнем пригороде столицы наткнулись случайно. Использовать для проведения праздничных мероприятий пустующие дома не стали, опасаясь минно-взрывных сюрпризов от бывших хозяев, поэтому небольшое здание клуба на скорую руку осмотрели разведчики, старательно обнюхали саперы, после чего на потрепанном ГАЗ–66 прибыли и высадились основные силы…

Бывший будущий врач, а ныне – старший урядник Бунчук (для своих – Сашко Студент), худой долговязый парень, небритый и слегка опухший, вышел на крыльцо и со стуком плюхнулся тощей задницей на ступеньку. Пригород, в котором до войны жила, в основном, местная элита, был тих и безлюден. Обитатели роскошных, по советским меркам, двухэтажных особняков в спешном порядке отбыли на историческую родину. Год назад они первыми начали убивать, и на милость победителей рассчитывать им было бы, по меньшей мере, опрометчиво.

Вопросы межнациональных отношений не слишком занимали урядника. Из богатого прошлого опыта он знал, что в празднике наступило лишь временное затишье, главные испытания ждут его молодой организм впереди. И к испытаниям надо быть готовым.

Справа от клуба проселочная дорога шла в гору и невдалеке заканчивалась, упираясь в густые заросли деревьев. Под деревьями явно был какой-то объект. Мысль сходить и посмотреть появилась еще в тот день, когда они заняли здание клуба, но все, как-то, было недосуг. «А вот сейчас схожу, гляну» – подумал Бунчук, закуривая сигарету и устраиваясь на ступеньках поудобней.

Александр Бунчук, в позапрошлом году отчисленный с третьего курса мединститута, в казачий добровольческий отряд попал, в общем, случайно. После отчисления с формулировкой «за драку» вариантов было негусто. Возвращаться в станицу к ехидным землякам не хотелось, искать жилье и работу в краевом центре чересчур хлопотно. Поэтому, когда случайный знакомый предложил «прокатиться на войнушку», Бунчук раздумывал не долго. «Деды-прадеды всю жизнь воевали, а я чем хуже? Да и дело наше, говорят, правое». Так он оказался на Днестре. Дубоссары, Кошнице, Бендеры. Здесь вчерашний студент впервые своими глазами увидел, что такое война. Был там и героизм, было самопожертвование, но была также жуткая, доходящая до безумия жестокость. Приднестровцы, конечно, избыточным гуманизмом не страдали, но то, что вытворяли «румыны», волонтеры и ОПОН из Кишинева, добровольцы из Бухареста… Циркулярка на пилораме как орудие казни пленных – такое и в страшном сне не увидишь.

Несколько месяцев пролетели как один день. Не успела отгреметь война в Приднестровье, заварилась кровавая каша в Абхазии. Значит нам туда дорога. Пересечение границы в составе группы сослуживцев прошло без особых проблем, и уже через пару дней, после короткого разговора с толстым усатым абхазом, (имею боевой опыт, из полезных навыков – два с половиной курса мединститута) он получил изрядно поношенный камуфляжный комбез, бушлат второго срока, три гранаты и АК-74М с четырьмя магазинами…

Сидя на крылечке, Бунчук лениво курил, любовался закатом и пребывал в состоянии душевного и телесного покоя. Вставать и, тем более, куда-то идти не хотелось, но любопытство, плюс осознанная необходимость прогуляться-продышаться, оказались сильней. Пошатнувшись, урядник поднялся и вошел в дом. Его боевые друзья уже разлили по новой. Сотник, коренастый сорокалетний мужик с извилистым шрамом на загорелом бритом черепе, медленно повернул в его сторону голову и сфокусировал на вошедшем мутноватый взор.

– Я прогуляюсь чуток, – сказал урядник.

– Далеко?

– По дорожке вправо до рощи и назад.

– Гуляй, Сашко, автомат возьми. Глянь. Вернешься – расскажешь.

Чтобы не оттягивать плечо автоматом, Бунчук взял со стола ТТ, машинально проверил обойму, дослал патрон, поставил на предохранительный взвод и сунул пистолет в карман.

– Тут недалеко, ежели чего не так, шмальну, услышите, подтянетесь по-быстрому. Я пошел?

– А стремянную?

– Давай.

Товарищам не откажешь.

До рощи Бунчук добирался неожиданно долго. Поначалу выпитый на дорожку самогон не желал опускаться в желудок, и ему (самогону) хотелось наружу. В борьбе с этим явлением время летело незаметно. Когда борения завершились, оказалось, что пройдено лишь полпути. Возвращаться к застолью, не удовлетворив любопытство, было бы нелогично. Скользя кожаными подошвами хромовых сапог по камням проселка, урядник шел.

Таинственный объект оказался небольшим сельским кладбищем. Невысокая (чтоб коровы не забредали) кладбищенская ограда, распахнутые ворота, черные мраморные прямоугольники небольших надгробий в тени разросшихся деревьев и, понятное дело, ни одного живого человека. Кладбище как кладбище. Однако привычных крестов над могилами не было видно. Приглядевшись к надгробию, урядник обнаружил, что над вполне обычной грузинской фамилией каждого усопшего гордо красуется шестиконечная иудейская звезда. Забавно…

Однако, раз добрался до места, место надо осмотреть. Пройдя между могилами, казак обнаружил, что за задней частью ограды погост не кончается. Между оградой и торчащей из склона скалой тоже были захоронения. Эта часть кладбища явно была заброшена давным-давно, высокая трава почти полностью скрывала оплывшие холмики и покосившиеся, местами упавшие и растрескавшиеся серые каменные плиты. Идти туда, наверное, было незачем, но у подножия бледно-желтой скалы чернела выброшенной взрывом землей свежая воронка от шальной авиабомбы. На краю воронки лежал какой-то предмет, поблескивавший в закатных лучах.

Погода начала портиться. Со стороны моря потянуло прохладой, над горами повисли плотные волны серого тумана. Стало почти темно. Бунчук перебрался через оградку, подошел поближе и поднял находку. Предмет оказался чем-то вроде массивного тяжелого перстня-печатки, отблескивающего тускло-желтым.

Разглядеть детальней мешали сумерки. «Похоже, рыжевье. В смысле – золото. Неужто бомба клад разрыла? Надо бы ребят кликнуть… а если там пусто? Засмеют до полусмерти». Бунчук примерил перстень на средний палец правой руки. Подошло идеально. Наклонившись над воронкой, он вдруг почувствовал, что осыпающаяся земля ускользает из-под ног. Короткое, неприличное слово промелькнуло в голове во время полета на дно ямы, затем он воткнулся во что-то лбом и потерял сознание.

Придя в себя, он не сразу сообразил, что произошло. Прежде всего, Бунчук обнаружил, что лежит в полной темноте на чем-то твердом, угловатом и для лежания абсолютно не приспособленном. Спертый воздух, запах земли и сырости. В тишине внезапно раздался мерзкий пронзительный вопль. От неожиданности Бунчук подпрыгнул. «Птица орет, – сообразил он. – Я этих ночных птиц маму…» Привычное употребление широко распространенного в данной местности речевого оборота помогло вернуться в реальность. Но реальность была, мягко говоря, необычной. Под ним – куча земли и камней, вокруг темно, только вверху смутно виднеется серое пятно неба. Когда солдатская смекалка окончательно вернулась в крепко ушибленную голову, пришло время удивиться по-настоящему. Тяжелые бомбы и снаряды в этой войне, конечно, применялись, но почему до краев воронки, едва различимых на фоне серого неба, так далеко? Похоже, взрыв авиабомбы вскрыл какое-то подземелье. «Вот это я конкретно попал. Фонаря нет. И че теперь делать будем?» Нащупав в кармане коробок спичек, урядник облегченно вздохнул. Надо осмотреться, перекурить, а выбраться – не проблема. Даже если самому вылезти не получится, пистолет, слава Богу, есть, на выстрелы подтянутся товарищи, помогут.

Чиркнув спичкой, Бунчук осмотрелся. На пещеру Али-бабы не похоже. Маленькая квадратная комната с низким сводчатым потолком. Стены выложены камнем, в каменном же своде – широкий пролом, в проломе сереет небо. И никаких сундуков с золотом. В дрожащем свете спички урядник разглядел у стены под проломом здоровенный черный ящик, больше всего похожий, – по спине побежали мурашки, – конечно, на гроб. «На дне черной-черной воронки, в черном-черном подземном склепе, у черной-черной стены стоял черный-черный гроб. А что ты ожидал здесь найти? Холодильник с пивом?»

Если встать ногами на крышку гроба, можно, подпрыгнув, попытаться дотянуться до края пролома. Однако эта, разумная на первый взгляд, мысль была отвергнута сразу. Прыгать на гробе категорически не хотелось. К тому же, внимательно присмотревшись, он увидел, что каменная крышка, во-первых, расколота и, во-вторых – слегка сдвинулась в сторону.

Бунчук споткнулся о камень, спичка погасла, и сразу навалилась тьма. Нет, не бархатная темнота южной ночи. Тьма подземного склепа. «Мрак и скрежет зубовный», – всплыла из глубин памяти невнятная фраза. Никакого скрежета, в том числе и зубовного, слышно не было, наоборот, было так тихо, что Бунчук отчетливо улавливал стук собственного сердца. Молчали ночные птицы, утих шорох ветра в кронах кладбищенских деревьев. «Гробовая, блин, тишина – в прямом, блин, смысле слова. И петушиного крика не дождешься. За войну всех петухов сожрали», – урядник все еще пытался воспринимать происходящее спокойно, но это уже не очень получалось. По спине медленно поползла струйка холодного пота. «Ну – хватит…» Нашарив в кармане рифленую рукоятку, Бунчук повеселел. При попытке вытащить пистолет курок, естественно, зацепился за ткань кармана. Высвобождая оружие, урядник завозился и вдруг почувствовал, что задыхается, будто из склепа откачали кислород. В тишине что-то очень тихо, на пределе восприятия, шелестело. Тьма окончательно сгустилась, и на Бунчука будто навалилась какая-то неподъемная, непосильная тяжесть. Горящая спичка едва освещала пальцы, потом она погасла, но у стены, где стоял гроб, возникло и становилось все ярче зеленоватое гнилушечье свечение. То, что выбиралось из трещины в каменной плите, напоминало кольчатого белесого могильного червя – переростка. Жирная, покрытая мерцающей слизью тварь коснулась пола, поползла, приподнимая безглазую голову с треугольным отверстием зева.

Нереальность происходящего на время парализовала волю, но очевидная угроза, исходящая от неведомого существа, заставила сработать условные рефлексы. Бунчук изо всех сил рванул тяжелый пистолет из кармана. Руки тряслись, большой палец наконец нащупал курок, с третьей попытки взвел.

Режущие глаз вспышки, оглушительный грохот выстрелов в замкнутом пространстве, звон стреляных гильз и мерзкое мяуканье рикошетов на короткое время разогнали тьму и тишину подземелья.

О том, что происходило в последующие минуты, у Бунчука сохранилось лишь несколько смутных, отрывочных воспоминаний. Позже он никак не мог восстановить последовательность событий. Кончились патроны, кажется он орал что-то невразумительное, забившись в угол, прижался спиной к стене, сполз на пол, зажмурил глаза, закрыл голову руками. Может быть, он терял сознание, кажется, молил Бога о помощи, возможно, происходило что-то еще, что-то, выпавшее из памяти, но навсегда он запомнил переполнявшее его в тот момент чувство ужаса и омерзения…

Война, как правило, избавляет людей от чрезмерной впечатлительности. Ночные атаки, когда единственно верным ориентиром в темноте служат вспышки выстрелов обороняющегося противника, и инстинкт самосохранения настойчиво требует упасть на землю и ползти назад, но надо бежать вперед, на эти вспышки, и, если повезет, добежать, сходу влетая в кровавую карусель рукопашной. Пули снайперов, уносившие жизни тех, с кем минуту назад раскурили овальную сигаретку на двоих, помечтали о девушках, своих и чужих и поделились планами на годы вперед. Разведывательные рейды по диким горам, где из-за каждого камня ждешь автоматной очереди в упор. Однажды в таком рейде их группу блокировали на краю небольшого ущелья, прижали к разрушенному мостику, и скорая смерть казалась не просто неминуемой, а даже желанной (участь пленных на этих войнах была весьма нехороша даже по меркам жестокого двадцатого века).

Но и тогда, в том ущелье, вслушиваясь в тихий недолгий шелест подлетающих восемьдесят вторых мин («эта точно моя», миг тишины, удар, удушливая тротиловая гарь, и снова шелест) Сашка не испытывал и десятой доли того парализующего ужаса, который вызвал у него обитатель старой могилы.

Сколько Бунчук просидел, скорчившись, в углу, он не знал. Открыть глаза было невыносимо страшно. Но время шло, ничего не происходило, и он решился. Оторвав ладони от лица, Бунчук осторожно осмотрелся, глубоко вдохнул и выдохнул. «Вот это перепуг! Хорошо, что брюхо пустое, не хватало еще опозориться…». Потихоньку приходя в норму, повертел головой. Было по-прежнему темно, темно настолько, что даже поднесенной к самому носу собственной руки с растопыренными пальцами он не увидел. Однако в душной атмосфере склепа явно произошли некие изменения. Чувство ужаса исчезло. Слепо пошарив вокруг, Бунчук сначала нащупал вставший на затворную задержку ТТ, потом ладонь наткнулась на спичечный коробок. Машинально сунув пистолет за пояс, он схватил коробок. Спички ломались и гасли, не успев разгореться. В конце концов, маленький дрожащий огонек все же осветил каменную каморку. Увидев на стене над головой щербину от пули, Бунчук мысленно перекрестился.

– И от рикошета Бог сберег…

Вдалеке послышался знакомый рев мотора. Через пару минут в небе над проломом заметались отблески фонарей.

– Студент! Сашко! Ты где?!

– Отзовись, братишка!

– Просыпайся, подъем, блин!

– Уходил почти трезвый, не должен был отрубиться.

– Я реально выстрелы слышал, Сашка и стрелял!

– Да тут он, где ему еще быть, зараз найдем!

Перемежаемые матом пьяные вопли показались ангельским пением. Когда Бунчук ликующе заорал в ответ, встревоженные крики сменились удивленными.

– Это откуда он орет? Из могилы, что ли?

– Вон воронка, из нее, кажись.

– Ни хрена себе ты спрятался!

– Руки-ноги целы? Чего сам не выбрался?

Сверху через пролом его осветили фонарем.

– После побазарим. Вытаскивайте.

Кто-то сверху спустил в дыру в потолке солдатский ремень с медной бляхой. С пола до бляхи было не дотянуться, и Бунчук наступил на каменную крышку гробницы. Та сдвинулась, и нога едва не соскользнула в гроб. Заорав, он подпрыгнул изо всех сил и вцепился в ремень обеими руками.

– Тащи скорей!

– Да тащим уже, тащим, ты чего орешь как потерпевший?

Через пару секунд Бунчук был уже наверху. Его хлопали по плечам, хохотали, что-то опять орали пьяными довольными голосами.

– Патроны, гляжу, все расстрелял. Это с кем ты там воевал, братишка? – заметил разряженный пистолет за поясом Бунчука глазастый сотник. – И что за пещерка–то, что там, внизу?

– Дерьмо, а не пещерка. Выпить есть?

– Обижаешь. Как не быть.

Схватив обтянутую брезентом флягу, Бунчук надолго припал к горлышку. Толпа, шумно обсуждая случившееся, потянулась к грузовику. Сделав пару шагов, Бунчук тронул сотника за плечо.

– Гранату дай. И фонарь.

– Держи. А зачем?

– А просто так.

Вернувшись к воронке, Бунчук посветил фонарем, вытащил чеку, примерился и аккуратно закинул тяжелую ребристую лимонку в распахнутый черный зев могилы.

– Подавись, сука!

Под землей глухо ухнул взрыв. Свод склепа рухнул, со стен воронки вниз хлынула земля, окончательно засыпая страшное место. Сотник удивленно хмыкнул.

Остаток ночи прошел без неожиданностей. Рассказывать о том, что с ним случилось, Бунчуку не хотелось, да его никто и не расспрашивал. Все и так ясно. Спьяну пошел бродить, провалился в яму, сам выбраться не смог, искали, нашли, вытащили. О чем еще говорить? Только сотник пару раз глянул на урядника с интересом, хотел, кажется, спросить о чем-то, да так и не спросил.

Булькал наливаемый в кружки самогон, повисли под потолком плотные слои табачного дыма, и вот уже на дальнем конце стола кто-то затянул сиплым басом:

Любо, братцы, любо, эх любо братцы жить

С нашим атаманом не приходится тужить…

I

«Я, Бунчук А.И., старший эксперт отдела медико-криминалистических экспертиз ЭКЦ при Октябрьском РУВД, начинаю осмотр тела, поступившего с места преступления на улице Ленина 12 апреля 201…г.»… Александр Иванович тяжело вздохнул и почесал нос диктофоном. Скукота. Каждый день одно и то же. Несвежие трупы, прокисшее содержимое желудков и кишечников, пропахший химикатами и тухлятиной холодный подвал… Рутина.

Сослуживцы из казачьей сотни едва ли узнали бы в солидном Александре Ивановиче худощавого, быстрого в движениях Сашку Бунчука. Массивная фигура, интеллигентное лицо, украшенное небольшой бородкой, ему бы еще очки в золотой оправе – и хоть сейчас на телепередачу «Советы доктора Бунчука – помощь от всех недугов». Впрочем, реальные клиенты доктора ни в советах, ни в помощи не нуждались.

«Погибший – молодой (25 – 30 лет) человек, славянской внешности, рост около 170 см, вес около 80 кг. Телосложение спортивное. Волосы русые, коротко стриженные. Нос короткий, имеет следы прижизненных переломов. Над правой бровью шрам длиной 2 см. Цвет глаз…»

Старший эксперт Бунчук А.И. поставил диктофон на паузу и склонился над столом. Глаза трупа были плотно зажмурены. Осторожно оттянув пинцетом веко, эксперт слегка отшатнулся и коротко помянул непорядочную женщину. Цвет глаз убитого не определить. В низкий потолок прозекторской вызывающе уставились выпуклые, отливающие антрацитовым блеском зрачки, расширенные настолько, что радужной оболочки не видно совершенно. Как у пришельцев из голливудских фантастических блокбастеров.

Ничего подобного Бунчук не встречал за всю свою многолетнюю практику. На инопланетянина погибший похож не был (хотя кто их видел?). Этот парень, скорее всего, был из братвы. Уж кто-кто, а убитые в разборках бандиты, в отличие от пришельцев, на этот стол попадали регулярно. Из результатов предварительного осмотра трупа было очевидно, что перед смертью клиент Бунчука с кем-то бился яростно и жестко. Пальцы правой руки погибшего сжимали массивный медный кастет, костяшки на левом кулаке ободраны, зубы оскалены, лицо перекошено. Он явно был убит в драке, ничего необычного. И убит, судя по сопроводительным документам, днем. Весенним солнечным днем. На улице Ленина…

От яркого света зрачки слегка суживаются. В темноте – слегка расширяются. Но не до такой же степени. Это уже не темнота, тьма кромешная. Нестыковка…

Зато причина смерти ничего загадочного из себя не представляла. Кинжал или длинный нож с узким лезвием пробил сердце и вышел из спины. Очень точный удар. Настолько сильный, что оружие вошло в тело на всю длину клинка, и вокруг входного отверстия на коже ясно виден небольшой кровоподтек – отпечаток гарды. Создается впечатление, что убийца – мастер фехтования. Мушкетер, блин.

Вскрытие также не принесло неожиданностей. При жизни молодой человек был абсолютно здоров, (мне бы такое здоровье) печень и легкие в полном порядке (не пил, не курил – красавчик!). Если бы не встреча с неизвестным фехтовальщиком – прожил бы до ста лет.

Взяв образцы крови и тканей для анализа, Бунчук присовокупил к стандартному набору материалов фото глаз крупным планом. Отметив в акте экспертизы, что «зрачки убитого неестественно расширены, возможно, в результате воздействия наркотических препаратов», Бунчук подписал документы, закрыл картонный скоросшиватель и засобирался домой. «Завтра поспрашиваю оперов, что за жмурик, кто таков, откуда и куда».

Двадцать лет назад, вернувшись с Кавказа, старший урядник Бунчук без колебаний решил для себя, что человек он, если разобраться, абсолютно мирный, и профессия врача ему отлично подойдет. Друзья-однополчане, казаки его сотни, в большинстве своем остановиться не смогли, и инерция войны понесла их – кого-то наемником в Африку, кого-то в Иностранный легион, кого-то в криминал. А Бунчук восстановился в мединституте, без приключений доучился, получил диплом и место хирурга в травматологическом отделении местной больницы.

Еще в институте Бунчук, подобно многим, женился на однокурснице Кате. Хорошенькая девушка с большими серыми глазами и стройными ножками предпочитала мини-юбки, нрав имела веселый и покладистый и поначалу казалась идеальной спутницей жизни. Но времена были непростые, и, окончив учебу, ячейка общества столкнулась с реальной угрозой протянуть ноги с голоду. Зарплата в госмедучреждениях, где работали Саша и Катя, была явлением редким и малозначительным. Выручали родственники в станицах, но проблемы выживания это не решало.

В это время стали появляться частные клиники, однако молодые специалисты без опыта работы частников не интересовали. Наконец, в одном из таких учреждений толстомордый главврач, он же хозяин мельком глянул в дипломы и сообщил, что стоматологи ему нужны, что же касается хирургов, штат укомплектован полностью. Радости Кати не было предела, а вот у Бунчука масляные глазки ее нового босса восторга не вызвали. Но деваться было некуда, и у молодой семьи началась новая жизнь.

Не очень напрягаясь, Катя зарабатывала в четыре раза больше мужа и испытывала по этому поводу законную гордость. Оно бы и ничего, но ее домашние монологи на тему, какой же она, все-таки, молодец, со временем стали заканчиваться неизменным выводом о том, что ее муж, хирург городской больницы Александр Иванович Бунчук, уж точно не молодец, а, если вдуматься, – балбес и нищий неудачник.

Идти в откровенный криминал и штопать братву Бунчуку не хотелось, перспектива мотаться челноком в Турцию не манила, и когда однажды он случайно увидел свою законную супругу выходящей из небольшой частной гостиницы в обнимку с тем самым главврачом, испытал даже некоторое облегчение.

Они развелись, детей Бог не дал, но к холостяцкому одиночеству Бунчук привык и им отнюдь не тяготился. В конце концов, сменив несколько мест работы, он прочно осел в отделе судмедэкспертизы родного города и счел дальнейшие поиски места под солнцем ненужными и малоперспективными.

Выходя за порог экспертно-криминалистического центра, Александр Иванович, как правило, старался выбросить из головы все, что касается работы. Продолжать обдумывать служебные проблемы после 18.00 – все равно, что брать работу на дом. Он же не тащит домой мертвецов из морга.

Однако сегодня железное правило не сработало. В машине, в гараже, дома за ужином перед внутренним взором доктора неотступно маячил блестящий в щелках век черный глаз. Неудивительно, что странный клиент снился Бунчуку всю ночь. При этом во сне в поведении покойника не ощущалось ни малейшей угрозы. Он лишь, не отрываясь, безмолвно таращился на доктора и, кажется, чего-то от Бунчука хотел.

Явившись на службу на следующее утро, Бунчук сам отнес картонную папку с результатами вскрытия в убойный отдел. Опера, как всегда по утрам, пили чай и умиротворенно беседовали о том, как прошел вечер прошедшего дня, сколько и чего было употреблено и к каким последствиям это привело. И только занимавшийся убийством на Ленина капитан Кабанов хмурил жидкие рыжие брови и тихо бормотал себе под нос нехорошие слова. Согласно оперативной информации, полученной Бунчуком из достойных доверия источников, с утра капитан успел побывать у начальника отдела. После эмоционального перечисления совершенных в последнее время тяжких и особо тяжких преступлений, начальник сделал неожиданный вывод – в происходящем виноват его нерадивый подчиненный, капитан полиции (пока еще капитан полиции!) Семен Кабанов.