«Оскар» для Мажора

Перед главным входом стоит байк – не просто мотоцикл, а чёрный, как вороново крыло, зверь. Полированный металл блестит на солнце, каждая деталь – как драгоценность. Рядом – наша «королевская троица». Кир Самсонов, расправив плечи, с гордым видом протягивает ключи Платонову.

– Ты поосторожнее, Ал, – говорит он. – Сейчас движение интенсивное!

– Не парься, – усмехается тот, надевая шлем. – Не вчера родился!

Мотор взрывается, как рев зверя. Платонов уверенно садится, поворачивает ручку газа – и через секунду мотоцикл срывается с места, оставляя после себя только облачко выхлопа и ослепительный солнечный блик на чёрном корпусе. Толпа ахает, кто-то свистит, кто-то снимает на телефон.

Мы с Ладой идём к трамвайной остановке. Я будто выдыхаю впервые за день. Учебная неделя короткая – первое сентября выпало на среду, сегодня пятница. Впереди – выходные. А значит, никакого Платонова. Ура!

Мы садимся рядышком в трамвае.

Он позванивает рельсами, покачивается, словно убаюкивает.

Ладка поворачивается ко мне:

– Слушай, Тань, чего Алекс от тебя хочет? Все сегодня зависли, когда он к тебе пересел…

– Не знаю, Ладк, – отвечаю я устало, – он меня достал за последние пару дней.

– Может, он на тебя запал? – осторожно предполагает подруга.

– В таком случае мне придётся как можно скорее сменить школу, – отзываюсь я. – Только этого счастья мне и не хватало! Развлекается мажорчик, подкалывает. Пока ничего плохого не сделал, но всё равно… я его боюсь до колик.

Лада озабоченно вздыхает, закатывает глаза:

– Ох, Тань…

На следующей остановке в трамвай входят наши ребята – Серёга и Пашка. Топают к нам, смеются, в руках пакеты из магазина компьютерных товаров.

– Девочки, – говорит Паша, – есть мысль завтра встретиться в клубе!

Сергей поддакивает.

Мы с Ладой переглядываемся, и я вдруг понимаю – это то, что нужно, чтобы выкинуть Платонова из головы.

– Давайте! – откликаюсь с энтузиазмом.

Лада подмигивает:

– Согласна!

Мы договариваемся встретиться завтра в нашем школьном клубе «ФЕНИКС» в восемь вечера. Мальчики собираются за нами заехать.

Весь вечер я жду, что Платонов снова напишет, но он молчит. И слава богу.

Хотя мысли о нём всё равно не отпускают.

От одного воспоминания о его взгляде мурашки пробегают по спине, а сердце будто пропускает удары.

Но, господи, до чего же он красив, паршивец! И как смотрел на меня – будто видел насквозь, каждую тень, каждое дыхание.

Я ложусь спать и уговариваю себя: утром всё это окажется просто сном.

Пусть мажоры исчезнут, как дурной сон. Пусть останется только тихая суббота, музыка – и ожидание вечеринки.

Глава 3.

В субботу вечером я собираюсь в клуб. Для таких случаев у меня есть моё чудо – нежно-сиреневое платье с пышной юбочкой чуть ниже колен, лёгкое, как облако, и с красивым большим вырезом, который открывает красоту ключиц и шеи. Сзади – бант, который очень красиво ложится на талии.

Я укладываю волосы мягкими волнами по плечам, добавляю блеска, надеваю любимую золотую цепочку с кулоном-сердечком – папин подарок. Несколько заколок удерживают локоны, чтобы не лезли в глаза.

Звонок.

Бегу открывать. На пороге – Сергей. В руках – цветы.

– Привет, Танюша. Это тебе.

– Привет, Серёж. Спасибо, – улыбаюсь я. – Проходи, я уже почти готова.

Из комнаты выходит мама. Сергей сразу выпрямляется, вежливо здоровается, мама улыбается – ей он симпатичен. И правда, он парень видный: блондин, карие глаза, аккуратные черты, плечи крепкие. Только до Платонова ему далеко – слишком правильный, без той искры.

Начал уделять мне внимание в прошлом году, и с и тех пор мы с ним дружим.

И хотя я замечаю его мужской интерес ко мне, в ответ не чувствую к нему ничего, кроме дружеского расположения, да и характер у него не очень – ревнивый, скользкий какой-то. Хотя я ему не давала повода думать, что между нами что-то быть может. Все равно ухаживает, и ревнует на пустом месте. Раздражает.

Я бегу в свою комнату, сбрызгиваюсь духами – лёгкий цветочно-пряный аромат, беру сумочку и возвращаюсь в коридор.

Обуваю удобные для танцев туфли.

– Поехали, Серёж, – говорю и оборачиваюсь к маме:

– Мамуль, не волнуйся! Я ненадолго.

– Позвони мне, – просит она.

– Конечно, мамочка.

Сергей уже крутит в руках ключи. У него Ford Focus, обычный, без лишнего шика – и, пожалуй, это сейчас мне даже приятно. После всего этого мажорского блеска хочется чего-то простого, человеческого.

Мы приезжаем в клуб, когда там уже вовсю гремит музыка – низкие частоты дрожат в груди, огни режут полумрак цветными лезвиями, в воздухе пахнет сладкими коктейлями, духами и чуть-чуть – горячим металлом аппаратуры.

Вообще-то я не любитель современной музыки и не обожаю клубные вечеринки – хожу только, когда зовут друзья, чтобы хоть немного развеяться, выдохнуть напряжение.

Учиться в нашей школе-лицее тяжело: задают много, требования высокие, спрос зверский; домашки и факультативы забирают столько сил, что иногда просто необходим этот краткий побег – вынырнуть из задач и конспектов в море музыки и света. Зато почти все наши выпускники поступают без проблем в лучшие университеты России – так что цена понятна, но иногда хочется отложить учебники и позволить телу двигаться под ритм.

Наша четвёрка встречается у танцпола – и сразу в пляс. Время, как обычно, исчезает, растворяется в темпе барабанов. У барной стойки толчея: ребята с бокалами и высокими стаканами тянутся к соломинкам, фотографируются, смеются, спорят, снимают сторис. Но поскольку клуб наш – школьный, алкогольных напитков здесь не имеется. Самое то- энергетики и коктейли без алкоголя.

Нам весело, мы почти не выходим с танцпола – и к нашему маленькому кругу постепенно примыкают девочки и парни, круг расширяется, в нём переливаются селфи и короткие видео, вспышки камер, крики «йо!» – всё как всегда, как должно быть в такой клубный вечер.

Диджей сегодня хорош – ловко «заводит» публику. И вот звучит здешняя «фишка»: музыка из престарого фильма «Dirty Dancing». В колонках – «Hungry Eyes». Мы с Ладой обожаем этот старый фильм и пересматриваем его до дыр, как тёплую кассету детства, каждый раз влюбляемся до дрожи в молодого харизматичного Патрика Суэйзи… и шалеем от музыки и танцев.

Мы расслабляемся, тело слушается особенно легко – я люблю танцевать, люблю, когда движение само рисует линию в воздухе. Мы с Ладой становимся друг напротив друга и смеясь пытаемся повторить связки Патрика Суэйзи и Дженнифер Грэй – тот самый момент, где они отрабатывают шаги под «Hungry Eyes».

Рядом Пашка и Серёга отплясывают, строят рожицы, копируют движения, и вдруг… взгляд мой, цепляясь за огни, соскальзывает в сторону барной стойки – и я вижу знакомые янтарные глаза, которые буквально «поедают» меня с ног до головы.

Платонов!

Когда он появился? Я чувствую, что холодею от ужаса! Какими судьбами он тоже здесь? Я так надеялась отвлечься… теперь все летит к черту.

Песня заканчивается, мы с Ладой и парнями останавливаемся перевести дух, смеёмся, что-то кричим друг другу.

И тут звучит медляк – «She’s Like the Wind», тоже из «Грязных танцев».

Я не успеваю и глазом моргнуть, как Платонов оказывается рядом: хватает меня за запястье, мягко, но железно тянет в центр танцпола, обнимает за талию, прижимает к себе.

– Привет, Тань, – говорит спокойно, глядя в глаза. – Потанцуем?

Я пытаюсь не показать робости, поднимаю взгляд прямо на него и отвечаю:

– А ты разве оставил мне право выбора?

– Нет, – говорит он, пожирая меня глазами. – Обними меня.

– Ещё чего! – я дёргаюсь, стараясь высвободиться, но он берёт мои руки и кладёт их к себе на плечи – широкие, горячие, – а сам обхватывает меня за спину.

Я уже собираюсь съязвить, но вдруг вдыхаю его запах, поднимаю глаза – и замираю. На его лице исчезает насмешливость, он становится серьёзен, взгляд – заворожённо сосредоточен на моих глазах и лице, ладонь плотнее поддерживает меня под спину, берёт мою левую руку – и его пальцы переплетаются с моими, вторая ладонь на талии прижимает чуть крепче.

И вдруг всё вокруг растворяется – танцпол, люди, огни, даже музыка отступает – и кажется, что весь мир сужается до этих больших, тёплых, красивых глаз – янтарной лавы. В них плещется что-то неожиданное для него: нежность, робость, удивление. Его пальцы сильнее сжимают мою руку, другая ладонь у талии становится тяжелей, тела соприкасаются, мне становится жарко и… очень хорошо…

Я теряю ориентацию в пространстве – дыхание смешивается, лицо приближается, время расплывается – будто гипноз. Сколько это длится – секунду, минуту, вечность? Но вдруг я пугаюсь наступившей тишины – музыка уже смолкла, новый трек не начался, а мы всё ещё стоим в обнимку и смотрим друг на друга. Какой ужас!

Вокруг нас – круг: наши одноклассники и старшеклассники из нашей школы глазеют вовсю, переговариваются, шепчутся, хихикают.

Платонов же – фигура известная. Софа Одинцова – разодетая, как на красную дорожку, – стоит статуей: в глазах злость и слёзы, бледна, как призрак.

Мои же щёки, наоборот, пылают, как костёр. Самсонов усмехается глумливо; Мишка Молчанов – залип, у него даже рот приоткрылся. Платонов по-прежнему держит меня, ничего не замечает – глазами, своими потрясными ест меня целиком.

Я не выдерживаю: вырываюсь из его рук и бегом – прочь. Но тут же останавливаюсь: уходить нельзя – это значит признать поражение и дать фору Мажору.

«Не дождётся!» – говорю себе и резко разворачиваюсь к барной стойке. Заказываю безалкогольный коктейль. Ко мне тут же подлетает Лада, садится рядом, тоже заказывает. Молчит – и это лучше любых слов.

Подходит насупленный Серёга, следом – Пашка.

– И что это было сейчас? – нарочито громко спрашивает Сергей, глядя на меня с обидой и злостью – как будто «метит» меня при всех, заявляет права.

– А что было? – искренне удивляюсь. – Платонов пригласил танцевать. Нельзя?

– Я думал, ты – моя девушка, а ты с ним обжимаешься! – ещё громче заявляет Серёга.

Я ухмыляюсь, но через силу (ишь, индюк надутый), и так же громко, отчеканивая сладким ядом, отвечаю:

– Серьёзно, Серёж? Твоя девушка? А почему я об этом не знаю? Это ты сам для себя так решил? Без меня?

Вокруг срываются смешки, кто-то хлопает мне. Серёга сглатывает, брови сходятся к переносице. Он резко хватает меня за руку выше локтя – больно, между прочим, – и пытается притянуть к себе. Но тут кто-то с силой отталкивает его.

– Отвали от неё, Отелло! – гремит Платонов, становясь между нами, заслоняя меня собой.

Серёга взбешён, его срывает с катушек – он замахивается и бьёт Платонова в лицо. Но Алекс, как молния, уходит корпусом и в ту же секунду нокаутирует Сергея мощным хуком в скулу. Я вскрикиваю от ужаса, девчонки визжат, Серёга подскакивает, кровь течёт из носа, но он снова бросается на Платонова.

Алекс ловит его в полёте, как балерину, молниеносно выворачивает руку и холодно цедит:

– Чтобы я тебя рядом с ней больше не видел. Понял? Пожалеешь, что на свет родился. О-тел-ло!

Он отталкивает Сергея в толпу – тот снова падает. Алекс оборачивается ко мне, будто ничего не случилось, берёт за руку по-хозяйски:

– Пойдём, потанцуем ещё, Тань. Было так клёво.

– Что ты творишь?! – почти кричу, вырываясь. – Совсем черепушку снесло? Зачем ты его ударил?

– Тань, я вообще-то тебя защищал. – спокойно возражает он, – Если ты заметила – он первый на рожон полез! – он пытается снова завладеть моей рукой, но я вырываюсь и ору на него:

– Слушай Платонов, отвяжись от меня! Достал! – в ярости хватаю свою сумочку и иду к выходу.

Он остается стоять около стойки и смотрит мне вслед, потому что я чувствую ожог на спине от его взгляда и слышу взволнованный гул толпы сзади.

… В понедельник я собираюсь в школу, как на Голгофу.

Все выходные была взвинчена из-за случившегося. Платонов выбил меня из колеи, и я злилась – на него и на себя. Как бы это стать невидимкой? Чтобы никто не замечал, и Платонов прежде всего!

Он мне не писал всё это время. Зато в классном чате ещё в субботу вечером появились фотографии – наши с ним на танцполе, и, конечно, Софа: «изваяние» с открытым ртом и слезами в глазах. Под фотками пестрят комментарии: «Конец школьной королеве», «У Платонова новая пассия», «Мажорчик втюрился», «Так влюбляются мажоры» и прочие «ух ты».

Я смотрю на нас с ним – и сердце начинает трепыхаться, как сумасшедшее. Мы действительно выглядим… потрясающе. Прямо как кадры из любовного сериала: Платонов – идеальный красавец – смотрит на меня так, что всё внутри переворачивается, а в животе порхают бабочки. И – как это ни странно – на этих фотографиях я тоже красива, хоть и немного испуганна.

Вообще-то я всегда считала себя серой мышкой и особенно комплексовала из-за внешности, когда пошли юношеские прыщи. Потом они прошли, но я всё равно переживала: то нос слишком большой, то губы не те, то глаза маловаты, то талия не достаточно тонкая, то попа крупная… Моё зеркало было моим врагом, а самооценка – ниже плинтуса. Я продолжала верить, что я заурядна.

Но теперь, взглянув на себя со стороны чужой фотокамеры, поняла наконец, что я таки очень даже красива, и раз сам Платонов обратил на меня внимание, то значит вовсе я не серая мышь. Наш царек замечает исключительно красивых девушек.

Под фотографиями появляются все новые комментарии, и один гласит: «Кольцова для мажора фейсом не вышла. Шмакодявка наивная. Он поиграется и бросит, когда надоест!» – и с изумлением я увидела, что автор коммента – Сергей. Ну и сволочь!

Так, понятно, Серега, кто ты есть на самом деле! – думаю я с презрением и даю себе слово игнорировать бывшего друга на веки вечные. Как же низко! И тут же блокирую Сергея в своих контактах.

Тут мне в личку прилетает сообщение от Софы:

«Не смей приближаться к Алексу! Очень пожалеешь, стерва!» – и злой смайлик, ну вот, и наша «королева» активизировалась.

Господи, ну за что мне всё это, а?!

Под Серёгиным комментом уже висит куча мерзких сообщений: «Точно! Очередная игрушка для нашего Мажора», «Отымеет, как Леську и Машку, и кинет!», «Да нет, верняк, Плат на Кольцову реально запал!», «Как кот на сметану зекал мажорчик!» – и смех, и мерзость, и липкое ощущение, будто тебя облили грязью.

А ведь Леся и Маша – девчонки, которых эта святая троица реально довела в прошлом году до потери невинности, а потом кто-то из них – гад – анонимно выложил интимные фотки в классный чат. На следующий день девочки просто исчезли. Кто конкретно их «оприходовал» – не известно до сих пор, всё сошло на нет, доказательств не было. Но я-то знала: это НЕ Миша Молчанов! Он не такой, не способен на мерзость, хоть и крутится рядом с этими двумя.

Что??? Я – игрушка мажора?! Да чтоб им всем подавиться! Такого удовольствия я им не доставлю!

Я вскипела, внутри всё бурлило – злость, обида, бессилие, всё разом.

За что?! За что мне это?!

Жила себе спокойно, никого не трогала, и вот – из-за нашего Циклопа теперь вагон проблем!

Хватаю подушку с дивана и со всей силы швыряю – раз, другой, третий!

Если бы можно было и Платонова – вот так – шлёп об стену, и чтобы всё вылетело из головы вместе с ним!

И вдруг – бац! – в чате новое сообщение, огромными буквами, от самого Платонова:

«Кончайте базар! ОХРЕНЕЛИ??? Все комменты убрать! Фотки оставить! Кто не удалит – убью!»

И уже секунду чат пустеет, будто кто-то выключил свет.

Остаются только наши с ним фотографии.

И тут он пишет снова, уже спокойнее, но от этого ещё страшнее:

«Молодцы, так держать. КОЛЬЦОВУ НЕ ТРОГАТЬ. Кто посмеет – в бетон закатаю!»

Он меня… защищает?

По груди разливается тёплая волна, как будто в меня влили глоток горячего шоколада. Я закрываю глаза и – снова чувствую его руки на спине, его дыхание, его губы, мягкое прикосновение…

Но тут, будто ножом, – слово «игрушка».

Я подскакиваю, начинаю метаться по комнате, закусываю губу до боли.

Как себя вести?! Как отшить, чтобы не полез больше?!

Зачем мне это всё?!

Меня реально колбасило до понедельника.

Собиралась в школу, как на Голгофу.

Повторяла себе всё выходные: замёрзни, Таня, застынь, будь льдом, как в жидком азоте.

В понедельник утро – серое, трамвай скрежещет, я стою с Ладой на остановке, пытаюсь не думать, не чувствовать, просто дышать.

– Танюшка, ты как вообще? – спрашивает Лада, заглядывая в глаза.

– Всё нормально, – говорю, стараясь звучать спокойно.

– Алекс реально запал на тебя. Все видели! И ты на него – тоже, да?

Я сглатываю, делаю невозмутимое лицо и говорю:

– Подыграла просто. И глаза у него красивые, да, ничего не скажешь. Было забавно.

– Ох, Танька, – шепчет Лада, – чует моё сердце – неприятности будут.

Мы входим в класс – и я мгновенно останавливаюсь: на моём месте, за моей партой, восседает Платонов.

Шикарный, расслабленный, как всегда. Белая, нарочно расстёгнутая на груди рубашка с короткими рукавами, и красиво переливающиеся бицепсы, грудь загорелая и накачанная. Мои глаза наткнулись на выпирающий кадык, украшающий широкую шею, волевой подбородок, красивые, четко очерченные губы, аристократичный нос, на шее золотая цепочка с крестиком. В животе заскребло от волнения и сердце затрепыхалось.

Он увидел меня, заулыбался, машет рукой, зовёт:

– Тань, иди сюда!

Я вспоминаю свои установки, делаю каменное лицо и прохожу мимо.

Сажусь за другую парту, Ладу тяну за собой.

И тут Софа – как ужаленная – взмывает к нему и плюхается рядом, напыщенная, как всегда.

Он даже не смотрит – только лениво бросает:

– Слушай, Одинцова, отвянь от меня, ладно? Навсегда.

Софа застывает, лицо теряет краску, губы кусает чуть ли не до крови.

А он уже идёт ко мне, не спеша, как будто это самое естественное на свете.

– Исчезни, Шацкая, – говорит Ладе. – Теперь я с ней сижу. Поняла?

Лада молча поднимается, пересаживается. Спорить с нашим царем – себе дороже.

– Что ты себе позволяешь, Платонов, – шепотом возмущаюсь я: – какое право ты имеешь обижать моих подруг?!

Я поднимаюсь, но он хватает за руку, мягко, но крепко, и сажает обратно.

– Останься, пожалуйста, – говорит тихо, не глядя, просто держит мою руку.

И вот ведь странно – он может говорить вежливо… даже с какой-то… теплотой?

В этот момент заходит наш учитель литературы – Олег Павлович, мой любимый учитель и классный руководитель.

Все встают, а Платонов не отпускает мою руку.

Между пальцами будто пробегает электрический ток.

Да что ж это за напасть такая…

– Садитесь! – говорит учитель, открывает журнал проверить по списку – все ли присутствуют. – Староста, кто отсутствует?

Наша староста – Лена Веревкина рапортует об отсутствующих.

Платонов тем временем придвигает свой стул немного поближе и говорит мне шепотом:

– Ты не обращай внимания на эти идиотские комменты в чате! Их переклинило на нас с тобой просто…Завидуют!

Я тут же отодвигаю свой стул подальше и говорю:

– Мне фиолетово!

– Мне тоже! – говорит он, – Ты мне нравишься! И мне плевать, что говорят!

Мое сердце начинает трепыхаться, как у подстреленной птицы, я чувствую, что покрываюсь предательским румянцем и наклоняюсь к сумке, чтобы скрыть свою горящую физиономию. Долго копаюсь там, медленно достаю пенал, учебники и тетради, и наконец выпрямляюсь. Но щеки еще горят… Он видит это и улыбается, как довольный кот, который только что стащил котлету.

У нашего классного тоже не забалуешь на уроках, поэтому мы с Платоновым концентрируемся и до перемены больше не разговариваем.

После перемены – литература. Тема «Парфюмер» Патрик Зюскинд.

Нам задали прочитать его на каникулах, и он произвел на меня двойственное впечатление. Написан прекрасно, перевод шикарный, но содержание… После прочтения у меня осталось непроходящее чувство какой-то гадливости, брезгливости, ужаса… То, как главный герой Гренуй добывал запахи для своих духов было ужасно! Убийства! Молодые девушки, виноватые только в том, что имеют потрясающий природный аромат тела.

– Ты прочитала роман, Тань? – спрашивает меня Алекс шепотом.

– Конечно! А ты?

– Ну да! И как у тебя впечатления?

– Ужасно просто! – шепчу я, – я не любитель таких жутких убийств. Еле дочитала. Мерзко…

– А мне прикольно было, – говорит он.

Начинается обсуждение, и я, к своему удивлению, слушаю его – он говорит чётко, умно, глубоко. Учитель его хвалит.

– Спасибо, Алексей, – говорит он. – Очень точно подмечено. – и обращается к классу: – У кого еще какие мнения?

А я сижу, и понимаю – этот парень не просто мажор, не просто красавец, а… черт возьми, умен.

И от этого становится ещё страшнее, потому что теперь мне с ним интересно.

Слишком интересно.

И это уже – беда.

Глава 4.

С этого дня Платонов словно прирос к моей парте – где я, там и он, как будто мои шаги отбрасывают тень, а в этой тени живёт он. Два месяца с половиной я держала оборону – изо всех сил, до оскомины, до усталости.

Он не сдавался, не отступал ни на шаг, и я уже не знала – воюю ли я с ним, или с собой.

Я цеплялась за свою «заморозку», как утопающий за обломок льда, старалась быть колючей, огрызаться, но с каждым днём делала это всё реже. Наверное, потому что… привыкла. Потому что рядом с ним стало странно спокойно, как будто я жду, что он опять появится, сядет рядом, что-нибудь скажет своим насмешливым голосом.

Он не хамил, не задирался, не позволял себе пошлостей. Просто был рядом. И, самое страшное, становился интересен.

Но при всех своих переменах он оставался тем же Платоновым – лицейским королём, властным, неприкасаемым. И вся школа «Феникс» по-прежнему смотрела на него снизу вверх.

А вот Софа…

Однажды, в длинном коридоре между звонками, она со своими «фрейлинами» окружила меня, как стая.

Лица злые, ухмылки хищные. Софа подошла вплотную, так близко, что я чувствовала запах её духов.

– Ты Кольцова, наверное, не поняла моего предупреждения?! Алекс – МОЙ! И не дай бог, ты ему будешь глазки строить! Получишь большие проблемы! Поняла, стерва??

Фрейлины ее ухмыляются, подступают ко мне, лица перекошены от злобы.

– Одинцова, я ему глазки не строю, больно надо! – отвечаю я, – Только вот он от меня не отстает, понимаешь?? Тебе с ним перетирать надо, не со мной!

Тут в окружившую меня бабью блокаду ураганом врываются Миша Молчанов и Алексей Платонов. Оба злые до невозможности. Орут на девчонок:

– А ну, исчезли отсюда! Живо! – кричит на них Мишка, а Алекс прибавляет так же неистово:

– У меня разговор короткий – кто Кольцову тронет – пожалеет! Быстро умотали отсюда! А ты, бл..ь – орет на Софу, – закрыла варежку и отвяла от Татьяны! Поняла, сука?!

Девчонок как ветром сдуло! После этого Софа на неделю из школы исчезла. Потом появилась, но пришибленная реально! И фрейлины ее притихли. Оставили меня в покое. Но ненавидели по-прежнему, и мне было очень не по себе.

Так я дожила до середины октября.

Казалось, всё стабилизировалось, я научилась держать себя – ни холодно, ни жарко.

Но однажды, в начале недели, Платонов не пришёл в школу.

Я даже не сразу поняла, что тревожусь. Просто день был какой-то пустой, как будто воздух стал тоньше.

А потом – к перемене – ко мне подвалили его «телохранители».

– Кольцова, тебя сегодня защищать некому! – говорит с усмешечкой, довольно миролюбиво Мишка Молчанов, подмигивает весело, чтобы я не боялась, но Кир явно лезет на рожон. Агрессивный, гад!