«Оскар» для Мажора

Ларина Ксения

"Оскар" для Мажора

«Оскар для Мажора» – повесть.

Ксения Ларина.

Глава1.

– Танюха, не отставай! Двойку получишь! – слышу я крик Лады, долетающий до меня, издалека.

Я, как всегда, отстаю на длинной дистанции

Не умею правильно распределять силы и все тут!

В итоге я прихожу к финишу предпоследней…, сердце бешено скачет, колет… опять к кардиологу, что ли…? Жарко сегодня, просто сдохнуть можно! Воздух густой, как тёплая вода: глотаешь – и не насыщает.

Падаю без сил на скамейку и слышу за спиной наглый мужской ржач:

– Кольцова, тебя на буксир взять?! – и трехголосный хохот сзади взрывает воздух, раскаленный до ужаса.

Не оборачиваясь, уже знаю, что это наш школьный «король» и мажор Алекс Платонов и его дружки – Кирилл Самсонов и Мишка Молчанов. И, как назло, они смеются именно так – уверенно, на правах хозяев стадиона, будто это их воздух и их жар.

Все трое вальяжно развалились на верхних скамьях трибуны. Ноги длинные вытянули, футболки спортивные сняли, телами накачанными светят перед девчонками, бицепсами поигрывают, загорают. Щурятся на солнце, отдыхают после забега.

Эта «золотая троица» – негласные короли школы.

У Платонова – отец-олигарх, у Самсонова – депутат, у Молчанова – дипломат… Деньги там не считают – ими там бросаются.

Ну и естественно, самые крутые девчонки нашего лицея – целый табун во главе с Софой Одинцовой – нашей «королевой» и подружкой Платонова.

Софа – платиновая блондинка (крашеная), с пухлыми губками, миниатюрным носиком и вызывающе роскошными формами. Самомнение – километрами не измерить, апломба – вагон с прицепом.

У нее мама – актриса, и Софа уже в одном крохотном эпизоде в кино снялась, что конечно вознесло ее в собственных глазах на вершину ее же собственного пьедестала. Она постоянно к Платонову жмется, но он держится с ней императором, гоняет, как шавку, хоть она и пытается увеличить свое влияние на парня, но тот только посмеивается и гоняет ее с удвоенным рвением. Не жестоко – демонстративно. Как человек, который бережёт не её, а свою корону.

У каждого из троицы – по нескольку главных воздыхательниц, особенно у Кира большой гарем, около Миши Молчанова тоже много девочек крутится, но он почему-то не хочет с девчонками обжиматься, держится в сторонке от женского пола. Хотя девочки пытаются на него вешаться, соблазнять, глазки строят, флиртуют, но он играется с ними, чмоки, хиханьки, но не больше. В десятом классе у него была девушка, вне школы, из Универа нашего, но потом они в одиннадцатом разбежались. Миша – молчун, как и его фамилия, очень сдержанный и уравновешенный, светлый шатен с правильными чертами лица и серыми глазами, немного похож на актера Даниила Страхова в молодости – красивый, очень интересный парень! И при этом – самый “не школьный” из них: как будто в этой троице он всегда чуть-чуть на другой частоте.

В Мишку я в седьмом классе как говорят сейчас «вкрашилась по уши», но он меня не замечал вообще. Исключительно с Алексеем дружил, вместе с ним подкалывал девчонок, вел себя, как типичный подросток-мажорчик. А когда в девятом классе они с Платоновым с Киром сдружились, меня окатило как будто холодной волной – Мишка такой же как Кир, раз дружит с ним. И я вылечилась. Сразу. Потому что еще как-то увидела, как Мишка около Универа с девушкой целуется, прямо взасос. И мне сразу стало противно. Зато это помогло мне не переживать и не страдать по несбывшейся любви. Я тогда решила: лучше пусть будет противно сразу, чем больно потом.

Уже гораздо позже я вдруг поняла, что Мишка, пожалуй, этим двоим просто подыгрывает, а на самом деле он не такой «отморозок», как Кир и Алекс. Он меньше их всех во всякие эксцессы вмешивается, дерется только в крайнем случае, хотя он боксом давно занимается, и удар у него профессионально поставлен; он мягче своих приятелей, не такой наглый, и пожалуй, самый симпатичный из них, теплый такой – по крайней мере, его я никогда не боялась. Алекс с ним дружит с первого класса, а вот Кир к ним только в восьмом классе подвалил. И реально испортил двоих друзей, которые раньше были просто классными парнями.

Кирилл: смазливый блондин, со стильной челкой – мерзкий тип, циничный, наглый, агрессивный, еще хуже Платонова. Абсолютно невоздержан, груб, не знает ни в чем удержу – воспитание не позволяет – все-таки депутатский сыночек. Сразу вседозволенность видно. Он всегда делает на полшага больше, чем “можно”, – просто чтобы все заметили: он может. Ходит слушок, что папаша его в Думу попал криминальным путем через трупы и жертвы. Сынок такой же – мразь! А еще невооруженным взглядом видно, что Кир Платонову черной завистью завидует, везде пытается его обскакать, но не выходит у него. С Платоновым тягаться – напрасный труд. До сих пор не пойму, почему Платонов и Молчанов, которые с первого класса не разлей вода, с таким, как Кир спелись!? Ведь реально хорошие были мальчики в средних классах.

Алексей Платонов действительно очень хорош собой – высокий, явно больше 180 см, круто накачанный, лицо красивое, но надменное, большие глаза необычного темно-янтарного цвета, пушистые длинные ресницы, чувственные губы, решительный подбородок. И он ОЧЕНЬ сексуален, просто отпад! Чтобы вы поняли: он похож на Хиро Файнса-Тиффина из фильма «После», только красивее. У Хиро грубоватый, тяжелый подбородок, длинный нос, а у Платонова всё выточено, как в мраморе. Он темный шатен, почти брюнет, и глаза – как редкий янтарь, в котором будто горит пригашенное пламя. И вот это пламя – оно не “злое”. Оно про уверенность. Про то, что ему всё разрешено.

Внешне этот чёртов Мажор мне всегда страшно нравился, и я время от времени заглядывалась на него – естественно, когда он не мог этого видеть. Нравилось мне на него смотреть – красавец, и мужественный, как мне нравится! Это, наверное, самое унизительное: боишься – и всё равно глаз цепляется.

Платонов у нас – первый по спорту на всю школу, капитан школьной баскетбольной команды, в легкой атлетике – бог – легкий, как пушинка, мощный, сильный. Все спортивные кубки собрал, какие только можно было. И артистичный такой – стихи читает – зашибись, как профессиональный актер! Он не просто “звезда”. Он умеет ею быть.

Есть люди, которые талантливы во всем – вот на удивление – наш Мажор именно такой. Но характер – спасайся, кто может! Алексей со средних классов в лидеры вышел – и по учебе, и по спорту, ему всегда все легко дается, почти все предметы школьной программы, особенно точные науки – просто блеск! В старших классах он «заматерел», с Киром подружился и началось…

Однако это – наша школьная Тройка Мажоров, и никто даже не рыпается перед ними. В прошлом году из нашего класса как-то незаметно исчезли два хороших парня, оба из интеллигентных семей, очкарики и трудоголики. Оказалось, Кир и Платонов со своей свитой так их «доконали», что нашей директрисе едва удалось замять скандал.

Думаю, что решающую роль сыграл депутат Самсонов – мерзкий, высокомерный, лысеющий мужик, выяснял отношения с директрисой, привез какие-то презенты (их за ним охранник тащил, как прислуга). И сам Кирилл такой же мерзкий, как его папаша, реальный «отморозок без тормозов».

Платонов-старший тоже приезжал в школу на черном лимузине, долго толковал с директрисой, и после этого оба парня тихо исчезли из школы. Без прощаний. Как будто их и не было.

Таким, как я серым мышкам, не позволяется даже смотреть в сторону этих троих, а уж заговаривать с «их величествами» тем более, зато им ВСЕ ПОЗВОЛЕНО! Если этим троим кто-то не понравится или не угодит – то только держись – достанут! Не обязательно кулаками. Иногда достаточно их смеха.

Школа у нас очень крутая, одна из самых лучших в Питере – школа-лицей «ФЕНИКС».

Попасть в нее трудно, практически невозможно, обучение очень сложное и требования учителей просто зверские, но оно того стоит!

В нашу школу-лицей частенько пытаются устроить своих детей и наши российские "лица с обложек", но увы, не все их отпрыски проходят по конкурсу, который просто сумасшедший. В каждый класс берут не больше 15–17 ребят, и нужно хорошо или отлично пройти сложные вступительные испытания, на которые порой совсем тупые "элитные детки" просто не способны. Поэтому учащиеся школы в основном – способная молодежь, каждый со своими талантами.

Моя семья не принадлежала ни к богатым, ни к элите, но когда я должна была пойти в первый класс, был еще жив мой папа – один из ведущих учителей школы "Феникс" по литературе и русскому языку. Он три раза становился Учителем Года в Питере и один раз по всей России, получал огромные премии, благодаря которым наша семья не бедствовала. Кроме того, благодаря папе школа "Феникс" получила особый грант от правительства на финансирование от государства, поэтому папу там просто "носили на руках".

Как его дочь, меня с почетом взяли в лицей в первый класс, поэтому я была привилегированной ученицей.

Но не думайте, что я "блатная"! Меня очень строго экзаменовали перед поступлением в первый класс "Феникса", и папа был мной очень горд, потому что я легко прошла все испытания.

Теперь я была в моем и параллельных классах лучшей по литературе, русскому и английскому языкам (впрочем я была по этим предметам лучшей с самого первого класса). История тоже здорово мне давалась, и меня часто посылали на олимпиады от нашей школы. Отличницей я не была – у меня были проблемки с точными науками и со спортом. Но зато я хорошо играла на фортепиано и выступала за честь школы на общегородских конкурсах.

Я училась под крылом папы ровно 6 лет, потом он скоропостижно умер после обширного инфаркта, и мы с мамой остались вдвоем. Моего отца ОЧЕНЬ любили и уважали в школе, и сама директриса Ольга Романовна Полякова обращала на меня и мою учебу особое внимание в память о нем. В школе в актовом зале на стене висел папин большой портрет и мемориальная доска. Когда мне бывало трудно, я потихоньку пролезала в актовый зал и сидела рядом с портретом, мысленно разговаривая с отцом и прося его совета… Я тогда ещё верила, что если долго молчать рядом с портретом, то можно услышать ответ.

Мама… моя светлая, красивая мама. Она очень любила папу – и он её. Их нежность, уважение, лёгкость общения всегда были для меня эталоном любви. Когда я стала старше, я мечтала о таком же – чистом, настоящем счастье.

После его смерти мама не захотела больше устраивать личную жизнь. Хотя могла бы – ухажёров у неё хватало. Она всегда была красавицей. Она у меня детский врач и ее обожают маленькие пациенты и их родители.

Помимо школы, я занималась фортепиано, и моя учительница меня очень хвалила – пела дифирамбы маме, уверяя, что моя судьба обязательно должна быть связана с музыкой. Она даже однажды повела меня на прослушивание к заведующей фортепианным отделением училища имени Римского-Корсакова – Галине Ивановне Кочиновой. Та посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом поверх очков и сказала, что я непременно должна поступать. Но я отказалась – хотела идти на филологический, как папа. Тогда Галина Ивановна предложила свои частные уроки – просто чтобы я развивалась дальше. Я с радостью согласилась, и вскоре мы стали настоящими друзьями: она – строгая, но добрая, я – преданная, внимательная ученица.

Когда Галина Ивановна ушла на пенсию, я стала ездить к ней домой, и там, среди старого рояля, запаха полированных клавиш и шуршания нот, наши занятия стали почти волшебными.

Если бы не современный уклад жизни, я, может быть, и пошла бы по музыкальной стезе. Но уровень зарплат у учителей музыки был настолько аховый, что, окончив музыкальную школу в прошлом году, я решила твёрдо: пойду в университет, на филологический, как мой папа, а потом, возможно, в аспирантуру – чтобы преподавать в вузе, неся дальше его свет.

А теперь начался мой последний учебный год и в ноябре мне должно было исполниться восемнадцать. С девятого класса мы учились по усиленной программе – выбирали предметы, которые сами хотели углублённо изучать. Мой выбор пал на русский язык, литературу, итальянский и английский.

Папа знал английский в совершенстве – он учился в школе в США, где прожил пятнадцать лет, пока дедушка работал там по контракту.

Это было нашим счастливым наследием: папа с детства говорил со мной по-английски, и язык стал для меня вторым родным. Я думала, чувствовала и даже мечтала на нём. И потому, когда в школе мне стало слишком легко, я выбрала ещё итальянский – ведь мечтала о классическом вокале, а там без итальянского – никуда.

От папы, правда, я унаследовала не только любовь к языкам, но и слабое сердечко. На физкультуре бывало трудно – особенно когда начался пубертат. Организм рос, сердце не успевало, но врачи говорили, что я «перерасту» эти проблемы. Пока улучшений не было, но мама и я не теряли надежды.

Мне ужасно не хотелось, чтобы кто-то в классе знал о моих сердечных бедах. Поэтому я никогда не отдавала освобождения от физкультуры, выписанные врачом, и старалась изо всех сил держаться на уровне остальных. Только бег на длинные дистанции был моим камнем преткновения: сердце будто кричало, что не выдерживает.

Из взрослых знали об этом только директриса, школьный врач и физрук.

…И вот – я сижу на стадионе, пытаюсь отдышаться. Сердце колотится, как пойманная птица. В груди тесно, как в клетке.

Ко мне подходит физрук – Виктор Палыч, по прозвищу Циклоп.

Высокий, почти под два метра ростом, широкий в плечах, сильный, как медведь, но ловкий, быстрый, как будто в нём живёт другой, лёгкий зверь. Лицом не красавец – один глаз чуть прищурен, или просто меньше другого, отсюда, видимо, и кличка пошла – Циклоп. Но он добрый, справедливый мужик, с юмором, прекрасный учитель – с ребятами всегда общий язык находит. Он знает про моё сердце, и то ли он симпатизирует мне, то ли действительно переживает – всегда приглядывает, как я справляюсь. Хотя я очень его просила, не отличать меня от других.

– Тань, ты живая? – спрашивает он, садясь рядом. Берёт мою руку, считает пульс, качает головой. – В следующий раз не побежишь. Мне проблемы с тобой ни к чему. Вон как зашкаливает! Выпей воды, – и суёт мне холодную бутылку без газа.

– Спасибо, Виктор Палыч, – говорю, открываю бутылку и жадно выпиваю почти половину. – На улице ещё и жара, потому так тяжело, – добавляю, вытирая губы.

Сзади снова раздаётся наглый ржач нашей мажорной троицы.

– Виктор Палыч, чего вы с ней возитесь? Из черепахи спринтера не сделаешь! – орёт Самсонов. – И моторчик не приделаешь!

Физрук резко оборачивается, рыкает, как раскат грома:

– ЦЫЦ! А то сейчас вторую дистанцию побежите!

– Чё, Виктор Палыч, а рилли чего вы с ней возитесь? Или влюбились на старости лет?! – добавляет Платонов, и я чувствую, как волна наглости ударяет прямо в воздух.

Циклоп вздрагивает, будто ему плеснули в лицо – поверить не может, что кто-то с учителем так разговаривать смеет…

– Еще раз услышу ваши комментарии и побежите, как миленькие! – орет физрук на них.

С этими тремя у всех педагогов проблемы, кроме, пожалуй, Палыча. Его они побаиваются – он силен, как бык, и если рассердится, мало не покажется. Но сегодня мажоры явно переоценили себя.

– Таким, как Кольцова, надо параолимпийские забеги устраивать! – продолжает Кир, и вся троица хохочет. Они спускаются с верхних лавок, становятся прямо перед нами и гогочут, как стая павианов. – Может, там она предпоследняя и придёт!

Я молчу. Опускаю глаза, делаю вид, что разглядываю песчинки под ногами. Себе дороже отвечать – тогда издеваться будут ещё сильнее. И это было самое гадкое: они ведь ждали не слов – они ждали моей реакции, как зрелища. Не дождутся!

Циклоп звереет окончательно. Ещё на уроке они довели его до белого каления, и сейчас он вскипает.

– МАЙКИ НАДЕТЬ! – рявкает он.

Парни поспешно натягивают футболки, а физрук встаёт, хватает двоих за шкирки, третьего – самого Платонова – пинает под зад коленом. – НА СТАРТ!!! – орёт.

Парни видят, что запахло жареным. Ещё пять километров по солнцепёку – испытание не для слабаков.

– Ну, Виктор Палыыыч… – ноют они.

– Я предупреждал! – рычит он, выпихивает их к стартовой линии. – Пять километров на время! Иначе в четверти кол получите! На старт!

Пацаны злятся, сверкают глазами – на него, на меня, на весь мир, но молчат. Встают на линию, принимают позу.

Физрук достаёт секундомер и пистолет, поднимает руку:

– Внимание!.. МАААРШ!!!

Выстрел – и троица срывается с места, будто три черта из табакерки. И всё равно – красиво бегут. Платонов особенно. Как будто он даже злится спортивно.

Физрук оборачивается ко мне, голос у него уже мягкий:

– Татьяна, если будут тебя доставать – сразу скажи. Я разберусь с ними. – и нежно подмигивает. Точно, симпатизирует.

– Спасибо, Виктор Палыч, – тихо отвечаю.

– Иди в душ и потом на обед, – говорит он, треплет меня по плечу.

Я потихоньку плетусь в раздевалку. Жарко, дышать нечем, солнце будто жжёт сквозь кожу. Не люблю жару. Моя идеальная температура – максимум +25, потом организм сдаётся. К счастью, физкультура – последний урок. Дальше обед и занятия по усиленным предметам для выпускников.

Мы с Ладой идём в столовую. Лада – моя подруга с третьего класса, почти как сестра. В пятом классе она из Москвы переехала, и класс вначале встретил её настороженно. Но мы с ней быстро нашли общий язык, будто давно знали друг друга, и с тех пор неразлучны. Добрая, честная, способная – особенно в биологии и химии, собирается стать врачом. Мы с ней почти всегда вместе, а ещё дружим с Леной Верёвкиной, нашей старостой, но у неё вечно завал с поручениями и школьной активностью, поэтому видимся нечасто.

Берём подносы, выбираем еду и усаживаемся на своё обычное место. Тут подходят два парня из нашего класса – Серёга Шевцов и Пашка Сорокин. Мы с Ладой знаем: Серёга давно «запал» на меня, а Пашка – на Ладу. Так и держимся четвёркой: гуляем, ходим в кино, празднуем дни рождения, просто дружим – легко и по-доброму.

– Девочки, мы к вам, – улыбается Серёга, садясь рядом со мной, а его друг – напротив Лады.

Мы болтаем и спокойно обедаем.

И вдруг на наш стол падает тень. Мы поднимаем головы и видим, что нас окружила троица взмокших и злых мажоров. Видно, только закончили свой забег, даже в душ не сходили. В ноздри ударяет очень сильный запах пота.

– Кольцова! – рычит Платонов, кладёт тяжёлую руку мне на плечо. – Ты нам нужна на пару слов! – и буквально вытаскивает меня из-за стола, хватая за руку выше локтя.

Серега и Пашка подскакивают и пытаются меня спасти, но чертова троица уже взяла меня «в окружение». Легкими движениями широченных плеч они отшвыривают наших парней и ведут меня в коридор.

Платонов прижимает меня к стенке и упирает руки по обе стороны от меня. Я оказываюсь в захвате. Нахальный, гад!

– Ты нам должна! – высокомерно говорит он, прожигая меня своими янтарными глазами. – Мы из-за тебя вместо пяти десять километров пробежали! В жару! И обед пропустили! (К слову сказать, обед они не пропустили. Просто опоздали минут на десять).

– При чём тут я? – я стараюсь держаться спокойно, но на самом деле меня охватывает дрожь. – Я не виновата, что Циклоп на вас взъелся! Хамить учителям меньше надо, мальчики!

– Он взъелся, как ты говоришь, из-за тебя, – передразнивает Самсонов, растягивая слова.

Миша Молчанов, как всегда, угрожает и дразнит меньше всех, а сейчас просто молчит в тряпочку, исподлобья глядя на меня.

– Так что за тобой должок, Кольцова! – шипит Платонов. – Отработаешь!

Я прищуриваюсь, чувствуя, как где-то под кожей поднимается злость:

– Я тебе не прислуга, Платонов, – отвечаю твёрдо и гляжу прямо в глаза.

Вдруг он моргает, и на мгновение его взгляд становится странным, будто растерянным; красиво вырезанные ноздри чуть раздуваются, но он быстро берёт себя в руки и снова буравит меня янтарём.

– Исполнишь парочку поручений, Кольцова. Поможешь сочинение по русскому написать! Услужишь – простим.

– Слушай, Платонов, – парирую я, – я откликаюсь на просьбы только когда слышу слово «пожалуйста». Я тебе не собака, никому не служу. И вообще от тебя потом несёт, как от лошади – пусти, дышать нечем! В душ сходить забыл?

Резко пригибаюсь, ныряю у него под руками – короткий рывок, и я на свободе. Платонов, видно, не ожидал такой дерзости: поворачивается вслед, глаза его – тёмный янтарь – расширяются, и на секунду он будто теряет дар речи. Его дружки застыли рядом, не зная, чего ждать от своего «вожака». (Мне даже кажется, что Молчанов одобрительно мне улыбается.) Но реакции «вожака» нет: мажор словно воды в рот набрал – стоит и пялится на меня.

Я поворачиваюсь к ним спиной и удаляюсь обратно в столовую.

Возможно, он догнал бы меня и прибил, но меня невольно спасает Софа – подружка Платонова. Она павой подплывает к нему, чмокает в щеку и обнимает. Морщит хорошенький носик и что-то ему говорит. Но Платонов реально «завис» на мне взглядом, и только когда Софа дергает его за ухо, медленно вальяжно поворачивается к ней. А я тороплюсь ретироваться от греха подальше. Иду – а под лопатками всё ещё горит его взгляд. Не злой. Странный. От этого даже страшнее.

Вскоре начинаются послеобеденные занятия. По расписанию у нас английский.

Мы с Ладой сидим в крайнем ряду за третьей партой и старательно выполняем задание учителя. Платонов с дружками заняли последние парты у окна – конечно, самые лучшие места. Развалились, сдвинули головы, шушукаются.

– Тань, что они тебе сделали? – шепчет Лада, тревожно глядя на меня.

– Да ничего, – отвечаю. – Пытались санкции ко мне применить за свои пять километров на спорте.

Я рассказываю ей, как Циклоп выпихнул парней под зад коленом на старт и заставил бежать ещё пять километров. Мы обе не выдерживаем и смеёмся. Самсонов и Молчанов мрачно косятся в нашу сторону. Платонов что-то им шепчет, они ухмыляются, глядят на меня зло и оценивающе.

Только этого мне не хватало – попасть в сферу повышенного внимания этой чёртовой троицы! Все их боятся, и я – не исключение. С такими отморозками лучше сливаться с серой массой, чтобы не заметили. Как говорится, у отморозков лучше быть незамеченным, чем отмеченным.

Учитель тем временем объясняет тему, которая мне давно известна. Я на английском говорю почти как на русском, поэтому начинаю скучать, накручиваю на палец локон, поглядываю в окно.

И вдруг случайно ловлю на себе пронизывающий взгляд янтарных глаз Платонова…

Мамочки!

Он так и сверлит меня взглядом…, но не наглым, не злым, а каким-то непонятным, …задумчивым, что ли… Его глаза широко распахнуты и направлены на меня! Красивые глаза, необычные. В них переливается темный янтарь и вспыхивают какие-то искры… У меня бегут мурашки по спине, я поспешно отворачиваюсь, но буквально «вижу» спиной его прожигающий взгляд.

Тут учитель даёт задание: мы открываем тетради и записываем с доски. Про Платонова я сразу забываю.

В конце урока «Бигбен» объявляет:

– В прошлом году, как вы знаете, я поставил с выпускниками несколько сцен из комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь». В этом году с вашим и параллельным классом «Б», как наиболее успевающими в английском, попробуем поставить фрагменты трагедии «Ромео и Джульетта». Ваше задание – прочитать три сцены, перевести их на русский язык и через три недели обсудим подробно. Потом проведём кастинг на роли и начнём репетировать. К Новому Году спектакль должен быть готов. Книги возьмите у меня на столе – нужные сцены отмечены карандашом. Записаться на кастинг можно тоже у меня.

Класс тут же оживляется. Софа, как всегда, громче всех, поворачивается к своему «королю» и говорит:

– Алекс будет Ромео! Он на английском, как на родном, чешет. А я буду играть Джульетту. Я на актрису поступать буду. – в классе девчонки и парни хихикают – Софа в своем репертуаре, апломба выше крыши.

(Помню, она весь класс к себе в гости позвала, чтобы мы ее киношный дебют на диске увидели. Фильм тогда еще в прокат не вышел. Мы собрались у нее на вилле, начали фильм смотреть… все спрашивают: «Ну, когда же тебя покажут??» И дождались – малюсенький эпизод – в массовке мелькнуло ее кукольное личико, буквально 10 секунд…

КАК ВСЕ РЖАЛИ!!! А она ротик открыла: так и не поняла, почему все смеются).

Учитель – зовут Анатолий Петрович, прозвище «Бигбен»– стучит ручкой по столу:

– Тишина в классе! Решать, кто будет утвержден на главные роли, будет комиссия учителей во главе с руководителем школьного драмкружка, так что Одинцова, не бегите впереди паровоза!

Класс смеется. Софа капризно делает губки бантиком и дуется. Пытается с передней парты обнять Алекса, но он зло зыркает на нее, что-то бурчит недовольно, отворачивается к окну, отодвигается, локоть ее отпихивает.