«Оскар» для Мажора

Звенит звонок на перемену. Все поднимаются, вытаскивают мобильники. Это был последний урок, и начинается привычная «перестрелка» лайками, смсками, фотками – всё, как всегда.

Мы с Ладой, Сергеем и Пашкой выходим из класса и направляемся к выходу из школы. Парни идут к метро, а мы с Ладой – к трамвайной остановке: живём в соседних домах.

Топаем вдоль дороги, и вдруг сзади раздаётся рёв мотора. Возле нас останавливается ярко-красная, ослепительно блестящая тачка Платонова. Я таких машин раньше и вживую-то не видела! Чёрт её знает, как она называется, но вся школа стояла на ушах, когда Мажор впервые подкатил на ней к воротам. Кажется, похожа на название корабля… только убей бог не помню – какого.

Опускается тонированное стекло – и появляется он.

– Кольцова!

– Чего тебе, Платонов? – ощетиниваюсь я.

– Садись, подвезу.

Только этого не хватало – садиться в машину к Мажору! Да я не самоубийца.

– Ещё чего! – грубовато отвечаю. – Езжай, куда хотел, только без меня, ладно?

Ладка смотрит на меня круглыми глазами – не понимает, как у меня хватает смелости так разговаривать с самим его величеством.

– Садись, не бойся, – говорит он. Не похоже, что шутит.

Но я ему ни на грош не верю. Лучше уж я марафон пробегу, чем окажусь с ним рядом в машине!

– Слушай, Платонов, отвали от меня, ладно? Не поеду я с тобой никуда. Мне в трамвае комфортнее.

– Ну как скажешь! – он резко даёт газ, и машина с рёвом срывается с места, исчезая за поворотом, будто вспышка.

Я не просто так боюсь к нему в машину садиться. Платонов и Кирилл – ещё те сволочи! С прошлого года они реально «заматерели»: зажимают девочек по углам, ведут себя всё более вызывающе, чем раньше. Чуть что – сразу драка. Соревнуются, кто круче, за кем больше девчонок бегает. И это не “любовь”. Это – витрина. Статус в чистом виде.

А в первый учебный день этого года я лично видела, как Платонов в главном холле школы схватил своими граблями девочку из 9 класса и реально поставил ей засос, только потому что она посмела в открытую пялиться на его царское величество. Девочкин парень, Степан попытался защитить её и полез на Платонова с кулаками. Ой, напрасно! Он тут же был нокаутирован, отлетел к дальней стене и врезался в батарею головой. Потом ему даже швы накладывали. У Платонова в драке был один язык: “я главный”. И он говорил на нём без запинки.

И таких случаев было множество. Ни одна неделя не обходилась без какого-нибудь инцидента с участием нашей «звезданутой троицы».

Но и директриса, и большинство учителей закрывали на их проделки глаза, в основном из-за папаш наших мажоров, особенно отца Самсонова. Он позволял своему отпрыску абсолютно все, и тот уже давно чувствовал свою безнаказанность, распускался все больше и больше.

А дальше расцвело буйным цветом то, от чего меня просто мутит.

Про них начали шептаться: кто с кем, где, “на спор”, где “по приколу”…

И самое мерзкое – девчонки сами липнут. Сами. Улыбаются, строят глазки, делают вид, что им это “прикольно”, будто унижаться – это какой-то билет в высшую лигу.

Я смотрю на них и не понимаю: вам себя совсем не жалко? Вам правда нравится быть вещью, которую берут “на минутку” – и потом смеются?

Несовершеннолетних они однако, не трогают – не потому что святые, а потому что статья. Могут в уголке зажать, могут лапать, но что-то посерьезнее – ни-ни. Никому неохота за решеткой оказаться.

Мне от всего этого противно и страшно, потому что там уже не про любовь – там про власть и унижение. Поэтому я боялась его – до дрожи в коленях. А ещё больше – Кира. Его боялись все, даже старшеклассники. Никогда не знаешь, какая хрень взбредёт в голову этим двоим.

Хотя пожалуй, не троим, а двоим – Миша Молчанов никогда ни к кому не лез, не безобразничал, только при сем присутствовал, и то не всегда. Его мы не боялись.

…Дома я сделала уроки, поужинала с мамой и ушла к себе в комнату. Мобильник несколько раз пискнул. Смотрю – три сообщения от незнакомых абонентов в ватсапе:

«Приветик, Кольцова, расплата грядёт.»

«За тобой должок, Кольцова.»

Я шумно выдыхаю.

Всё. Кончилась спокойная жизнь!

Ну как же Циклопа угораздило при мне этих «королей» унизить – да ещё под зад коленкой?! Чем я виновата?

Захожу в классный чат – обычные сплетни, ничего нового.

И вдруг – личное сообщение от Платонова:

«Напрасно не проехалась со мной. Я правда хотел тебя подвезти. До завтра.»

Я молча закрываю чат. Игнор. Потому что если открыть – если хоть на секунду поверить – потом будет больнее. А я тогда думала только об одном: выжить и не дать им забрать у меня достоинство.

Глава 2.

Утром следующего дня мы с Ладой выходим из трамвая у нашего лицея и топаем к входу. Солнце ещё не успело подняться высоко, но уже тянет теплом от асфальта, по которому трамвай только что прошёл гулко дрожащими колёсами. Воздух прозрачный, чуть сладковатый, с запахом школьного двора, мела и горячей пыли.

И вот – уже издали вижу, как на перилах лестницы главного входа, развалившись с видом владельцев вселенной, расположилась наша «королевская троица». Сердце мгновенно падает в пятки. Я торможу, будто в меня врезалась невидимая стена, хватаю Ладу за руку и шепчу:

– Ладка… мне конец. Вон стоят! Иди одна, а я подожду, может, они свалят отсюда!

– Ну, подруга, ты и попала… – качает головой Лада, потом вдруг оживляется, глаза у неё вспыхивают, как у человека, которому только что пришла спасительная идея. – Слушай, Тань, я придумала! Я иду вперёд, открываю тебе изнутри наш спортзал, и ты уже в школе, пока эти «короли» тут зависают.

Я испускаю долгий вздох облегчения и даже улыбаюсь, чувствуя, как тревога немного отпускает.

– Давай попробуем. Иди, а я пока за деревьями незаметно прошмыгну.

Лада решительно направляется к школе, спина её прямая, походка уверенная, будто идёт на баррикады, а я медленно двигаюсь вдоль аллеи, крадучись, поглядывая на Мажоров через ветви. Листья дрожат от ветра, будто прячут меня. Перехожу к велосипедной дорожке и, затаив дыхание, бегом припускаю во внутренний двор. Сердце грохочет, как набат.

Поворачиваю за угол, где меня уже не видно с центрального входа, оборачиваюсь и … БАЦ! – впечатываюсь прямо в железную грудь Платонова.

Как он успел? Откуда взялся? Кошмар!

Парень молча перехватывает моё запястье – его пальцы тёплые, сильные, и в тот же миг нас будто прошибает током в тысячу вольт. Это ощущение – острое, живое, как будто искра пробежала по коже. Я вздрагиваю, он… тоже. Взгляд его меняется: недоумение, неожиданное удивление, почти растерянность. Янтарная лава его глаз, будто живая, медленно сползает от моих глаз к губам, потом обратно. Он смотрит пристально, не мигая, и мне кажется, что этот взгляд касается кожи, как горячее дыхание.

Я покрываюсь мурашками от этого пристального сканирования, но даже не пытаюсь освободить руку – всё равно бы не смогла – держит слишком крепко.

И вдруг – его ладони, горячие и тяжёлые, ложатся мне на талию. Сердце останавливается, потом бьётся с такой силой, что кажется, его слышно на весь двор.

Издаю что-то вроде жалкого мяуканья:

– Платонов, пусти меня, а?! Что тебе от меня нужно? – голос дрожит, но я стараюсь, чтобы он звучал твёрдо. Внутри же – ледяной страх, будто земля уходит из-под ног.

Он молчит секунду, потом хрипло, сипло, с лёгкой усмешкой говорит:

– Хороший вопрос, Кольцова, – придвигаясь ближе, настолько, что я чувствую запах его кожи, чуть солоноватый, перемешанный с чем-то острым, едва уловимым, – Я и сам не знаю… Просто… поцеловать тебя хочу!

Его зрачки расширяются, глаза темнеют, и губы, красивые, уверенные, вдруг приближаются к моим. Время будто замирает. Его дыхание обжигает щёку.

– Не смей… – шепчу я, но поздно. Он наклоняется, губы касаются моих – резко, властно, нахально. Воздух перехватывает. В следующую секунду хватка ослабевает, и я, будто очнувшись, срываюсь с места.

Как ошпаренная, отталкиваю его и бегу – босиком бы, если бы могла – к двери спортзала. Лада уже ждёт, заметив меня, рывком открывает дверь. Я влетаю внутрь, сердце выскакивает из груди, сползаю по холодной стенке на пол.

Меня трясёт.

Лада в ужасе бросается ко мне:

– Танюшка, ты что?! – кричит, видя, как по моим щекам текут потоки слёз. – Что случилось?!

Я закрываю лицо руками и реву – от страха, от унижения, от напряжения, и от чего-то ещё… тёплого, непонятного, что стыдно даже назвать. Сердце бьётся, как подстреленная птица, в горле ком.

Дверь распахивается – в зал заходит Циклоп. Останавливается, ошарашенно глядит на меня, и летит на всех парах к нам.

– Татьяна! Что с тобой? Тебе плохо? – он приседает рядом, его тень закрывает свет.

Я мотаю головой, пытаюсь успокоиться, но из груди вырывается лишь рыдание. Учитель подхватывает меня на руки, поднимает, и командным голосом говорит Ладе:

– Беги за Ариадной Петровной! Быстро! Скажи, что Тане Кольцовой плохо, пусть захватит фонендоскоп!

Лада исчезает из зала, а Виктор Палыч несёт меня к матам, укладывает, садится рядом, кладёт мою голову себе на колени. Его ладонь – тяжёлая, надёжная, пахнет спортзалом, мелом и резиной. Он гладит меня по голове, считает пульс.

Проходит минут семь. В зал вбегает Ариадна Петровна – врачиха, запыхавшаяся, с бутылкой воды и тонометром. Она тоже в курсе моих сердечных проблем. Подбегает, плюхается рядом, склоняется надо мной.

– Что случилось, Танюша? Сердце, да? – голос тревожный, тёплый.

Сердце колотится, как сумасшедшее, но я знаю – это не приступ. Это просто страх.

– Неет, – всхлипываю, – я просто очень испугалась…

Становится неловко. Мне стыдно, что я подняла весь шум из-за какого-то Мажора, как пятилетний ребенок…

– Мне не плохо… правда… Простите, – бормочу, – просто сильно испугалась.

Ариадна надевает манжету тонометра, меряет давление, слушает сердце. Тревога в её лице постепенно спадает, как волна после шторма.

– Ничего страшного, – говорит она наконец, снимая манжету, – давление чуть подскочило, пульс учащён, но это не приступ. Ты чего-то испугалась, да?

– Или кого-то, – шепчу я почти неслышно.

– От греха подальше сегодня домой, – решает она. – Виктор Палыч вызовет тебе такси. Отлежись, отдохни, ладно?

Это решение кажется мне спасением. Меньше всего хочется появляться сейчас в классе – перед этой «звезданутой троицей».

Физрук уже говорит по телефону, коротко кивает:

– Такси через десять минут.

– Хорошо, – киваю я, чувствуя, как дрожь наконец уходит.

Ариадна достаёт из кармана маленький пузырёк, капает в мензурку несколько капель и протягивает мне:

– Давай, пей.

Я послушно выпиваю лекарство. Физрук поднимает меня под локоть, и они с врачом вдвоём ведут меня к выходу по той самой дорожке, по которой я недавно бежала в ужасе – теперь она кажется бесконечно длинной.

Нас догоняет Лада.

– Лада, очень прошу, никому ни слова о том, что сейчас было, – умоляю я, чувствуя, как голос всё ещё дрожит, а под рёбрами что-то горячее и странное тлеет – страх, злость и что-то ещё, чего я сама пока не хочу понимать.

– Я никому ничего не скажу, Танюш, – обещает Лада. Я знаю, что на неё можно положиться, и немного успокаиваюсь.

– Лада, поезжайте лучше вместе с Таней, – говорит Ариадна, поправляя манжет халата, – мне спокойнее будет, а вашего классного руководителя я предупрежу.

– Хорошо.

Нас провожают до парковки, где уже ждёт такси. Лада помогает мне сесть, сама устраивается рядом. Машина трогается и мягко скользит по мокрой дороге. Школьный двор отступает за стеклом – и я впервые за это утро выдыхаю по-настоящему.

Подруга провожает меня до квартиры, помогает открыть дверь и спешит обратно – у неё сегодня алгебра и геометрия, и нельзя пропускать: с прошлого года у неё там хвосты.

Я вваливаюсь в квартиру, сбрасываю обувь и падаю на диван в гостиной.

Мысли мечутся, как птицы в клетке. Губы всё ещё помнят горячее, настойчивое прикосновение. Талия – будто с отпечатком сильных ладоней. И запах… тёплый, мужской, терпкий, с сеном и деревом, как у летнего ветра – стоит в комнате так, будто он пришёл вместе со мной.

Я зажмуриваюсь – и снова вижу перед глазами янтарный взгляд. Этот взгляд прожигает, как солнечный луч сквозь янтарь.

Почему я его так боюсь? Что это вообще – наваждение?

Ну поцеловал парень. И что? Разве это должно быть страшно? Если бы кто-то другой – я бы отмахнулась и даже посмеялась. Но Платонов…

Со старших классов я часто втихаря им любовалась, наблюдала, как он взрослеет, как раздаются вширь его плечи, мужает лицо, каким красивым он становится. Как иначе объяснить мою реакцию на его поцелуй?? Ждала я этого что ли все это время? Да ну! ЧУШЬ КАКАЯ!!! Нашел в моем лице новую игрушку, школьный Мажор.

Я с усилием отгоняю эти странные мысли, решительно поднимаюсь и иду в душ. Хочу смыть с себя всё – его ладони, его губы, его запах. Хочу, чтобы прохладная вода остудила не только кожу, но и душу. Вода стекает по лицу, по шее, и мне кажется, будто я отмываюсь от наваждения. Под тёплыми струями я наконец успокаиваюсь, заворачиваюсь в полотенце и иду в кровать – раз уж я дома, хоть отосплюсь.

Тут телефон пискнул несколько раз.

Сообщение.

На экране – аватар: силуэт парня на серфинговой доске в океане – Платонов.

«Тань, ты куда пропала? Почему не в школе?»

Я решаю не отвечать. Но вижу: «печатает сообщение…»

Через минуту – новое:

«Таня, с тобой всё в порядке?»

Я снова молчу.

Через пару секунд – ещё одно:

«Пожалуйста, не игнорь. С тобой ничего не случилось?» – и смайлик с озабоченной мордашкой.

Мои пальцы сами двигаются по клавиатуре, будто не спрашивая разрешения:

«Всё в порядке. Пришлось уехать домой по семейным обстоятельствам. Спасибо за заботу.»

Ответ прилетает мгновенно:

«Я волновался.»

Я фыркаю вслух. Скажите, пожалуйста – заботливый какой!

«Ни к чему. Всё норм. Спасибо.» – печатаю.

Через минуту – ещё одно:

«Завтра в школу придёшь?»

«Да.»

На экране – радостный смайлик и поцелуйчик.

Я отшвыриваю телефон и запускаю руки в волосы.

Господи, вот же угораздило влипнуть!

Вечером – снова сообщение:

«Ты как?»

Я уже пришла в себя, разум холоден, сердце снова на месте. И вместе с этим возвращается моё прежнее, устойчивое отношение к мажору.

Игнор.

Никакого ответа.

К счастью, больше сообщений не приходит.

На следующее утро мы с Ладой приезжаем в школу. В холле – шум, смех, гул голосов, а в центре – объявление на громадной интерактивной доске. На ярком экране сияет надпись:

«Традиционный Новогодний Бал и Концерт. 22 декабря!»

Эта доска – гордость школы, как табло в аэропорту: переливается яркими строками, оповещая обо всех событиях – от олимпиад и спортивных достижений до расписания экзаменов. Вокруг толпятся старшеклассники, возбуждённо переговариваются, тычут пальцами в экран, смеются, строят планы. Мы с Ладой подходим ближе, присоединяемся к своим.

И тут толпа словно сама раздвигается – и по проходу, как по своей дорожке, шествует наша «королевская троица». Я моментально прячусь за спины одноклассников и стараюсь не дышать. За Платоновым семенит наша кинодива Софа – сияющая, как павлин, крутит бёдрами, всем видом демонстрируя собственное величие.

Они останавливаются перед доской. Пацаны переглядываются, что-то обсуждают. Софа жеманно склоняет голову и громко, на весь холл, тянет своим сладким голоском:

– Ой, Лёшенька! Бал опять будет! Помнишь, как классно мы в прошлом году тусили?!

Платонов медленно, с ленцой, поворачивает к ней голову и раздражённо цедит сквозь зубы:

– Слушай, отвянь! Достала! – и, отцепив её руку, идёт в сторону нашего класса. Софа бежит следом, слегка опешившая, но явно еще ничего не понимающая.

Это же надо – совсем гордости нет у девчонки, бегает за парнем, который её унижает!

Первым уроком – химия.

Мы рассаживаемся за длиннющим столом, уставленным колбами, мензурками и пипетками. Воздух пропитан лёгким запахом спирта и чего-то металлического. Я сажусь на своё обычное место, кладу сумку на колени, достаю учебник и тетрадь.

Кто-то плюхается рядом, на стул, где обычно сидит Лада. Я поднимаю глаза – и обмираю.

– Я сегодня с тобой сяду, Кольцова! – говорит Платонов, устраивая свою сумку рядом.

Его кодла без слов и комментариев усаживается на своих обычных местах. В классе поднимается шепоток, как лёгкий ветер – шуршание тетрадей, перешёптывания, приглушённые смешки. Все взбудоражены поступком мажора:

Платонов рядом со мной – немыслимо!

А у меня из груди вылетает мышиный писк:

– Тут… Лада сидит…

– Пох… – громко произносит он, с ленивой усмешкой доставая из сумки учебник и тетрадь. – Пересядет.

– Фу, Платонов, – надуваю губы, стараясь звучать дерзко, хотя внутри всё сжимается, – как грубо! Будь добр, или отвали отсюда, или не выражайся!

Он смеётся, искренне, нахально, с блеском в глазах:

– Спасибо за альтернативу, Кольцова! Не выражаться мне нравится больше!

В этот момент в класс заходит Лада, и, увидев, что её место занято Платоновым, останавливается в растерянности. Он, небрежно, почти царственно, кивает на соседний стул:

– Приземлишься там, Шацкая. Сегодня здесь занято.

Лада, конечно, не смея возразить, молча идёт на указанный стул.

Говорю же – все боятся наших мажоров, особенно Кира и Платонова. Их взгляд, их манера держаться – словно они уже взрослые мужчины, и весь мир им принадлежит.

Постепенно класс наполняется. Входит Софа – вся, как с обложки: прическа, ресницы, каблучки. Заметив своего Лёшеньку рядом со мной, она мгновенно подваливает к нам, на лице – непонимание, в глазах – ревнивая искра.

– Я не понялааа, – протягивает она своим медовым голосом, глядя на парня снизу вверх.

Тот лениво поворачивает голову, бросает коротко, с презрением:

– Отвали, белобрысая. Я теперь тут сижу.

Софа мгновенно краснеет, потом бледнеет, губы дрожат, в глазах блестят слёзы, но она, опустив голову, уходит на своё место. В классе наступает тишина. Все пялятся на Платонова, не веря в происходящее. А он, будто ничего не случилось, разворачивает тетрадь, берёт ручку и сосредоточенно готовится к уроку.

Стулья стоят близко, и я чувствую его запах. Не резкий, а утончённый, дорогой, мужской – аромат, в котором смешались дерево, кожа и что-то морское, прозрачное, но пьянящее. Пахнет свободой, ветром, солнцем. Я невольно вдыхаю глубже. Этот аромат идеально подходит ему – такому же сильному, уверенно-красивому, как он сам.

Платонов сидит спокойно, расслабленно. Свет падает на его лицо, подчеркивая бронзовый загар, красивую линию профиля, блеск волос. Красавец, спортсмен, на руках перекатываются внушительные мускулы, сильная красиво загоревшая шея и смуглое от заморского загара лицо – он летом не где-нибудь, а на Бали был – серфингом занимался. …У меня захватывает дух от его внешности…

Вдруг я ловлю себя на том, что пялюсь на него, реально любуюсь, сердце ухает куда-то вниз, и я испуганно отвожу взгляд. Паршивец, не глядя на меня, шепчет, ухмыляясь:

– Что, нравлюсь, Кольцова? – насмешливо смотрит на мои губы, поигрывает бицепсами.

ЧЧЕРТ!!! Я начинаю злиться, но сдерживаюсь изо всех сил и язвительно отвечаю:

– Ты себе льстишь, Платонов. Даже не надейся!

Он тихо хохочет, коротко, с хрипотцой, и в этот момент в класс заходит учитель. Все моментально встают, приветствуя. Начинается урок.

Химик – Владлен Николаевич – объясняет новую тему. Мел скрипит по доске, формулы, стрелки, схемы. Мы старательно записываем, но я знаю: химия – не моё. Соединения, реакции, эти формулы – у меня от них голова кругом. А вот Платонов в своей стихии: точные науки ему даются, как дыхание. Один из лучших в классе, победитель олимпиад, любимец почти всех преподавателей.

После объяснения начинается самостоятельная работа с пробирками и реактивами. Пары, колбы, огонёк спиртовки, запах химии и металла – всё это окружает нас. Мы с Платоновым работаем вдвоём. Он спокойно, уверенно, даже терпеливо объясняет, как правильно смешивать вещества, как вести реакцию. Его голос мягче, чем я ожидала, с какой-то теплой, почти заботливой интонацией.

Опыты получаются отлично – конечно, благодаря ему. Учитель подходит, одобрительно кивает, хвалит и велит записать результаты в тетрадь. Я начинаю писать – и вдруг чувствую на своей руке его ладонь. Большую, горячую, уверенную.

Я вздрагиваю, дергаю пальцами, пытаюсь освободиться, но он только сжимает чуть сильнее.

Не глядя на меня, тихо, почти у самого уха, произносит:

– Давай встретимся после школы, Тань? Мороженое поедим… погуляем.

Я впадаю в ступор от ужаса!

Все, Татьяна. Приплыли. Это еще хуже, чем буллинг.

– Отпусти руку, – шепчу, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он улыбается уголком рта. – Записывай, давай лучше.

– Не отпущу, пока не согласишься, – говорит шёпотом. – Двойку из-за тебя получу, но не буду записывать, пока не скажешь «да».

Ну что мне делать?! Лихорадочно ищу выход. И нахожу.

Поднимаю правую руку.

Учитель оборачивается:

– Что ты, Татьяна?

– Владлен Николаевич, можно выйти?

– Конечно, иди.

Я выдёргиваю руку из его ладони и стремительно выхожу из класса. Платонов улыбается – эта его улыбка, чуть кривая, обжигает.

В коридоре холоднее. Я прислоняюсь к подоконнику, пытаюсь перевести дыхание. Но не успеваю – дверь класса открывается, и он появляется.

Ухмыляется. Знает себе цену. Делает шаг – и упирается руками в подоконник по обе стороны от меня. Ловушка. Как же он потрясно пахнет… Янтарные глаза держат меня так, будто я даже моргнуть не имею права. В коленях дрожь, сердце трепыхается, как птица. Он тянет меня ближе – нахальный. И до невозможности красивый. Господи.

– Ну и зачем сбежала? – ухмыляется. Запах снова кружит голову. Янтарные глаза – в упор, прожигающе внимательные.

Я чувствую дрожь в коленях и трепыхание сердца. Он одной рукой притягивает меня ближе, и всё внутри будто опрокидывается.

– Слушай, Тань, – говорит он тихо, почти шёпотом, – я ведь не отстану.

– Без вариантов, Платонов, – говорю я, глядя прямо ему в глаза, хотя дыхание сбивается. – Ты, кажется, с Софой занят. Она мне глаза выцарапает.

– У меня с ней нет ничего, Тань, – он приближается ещё ближе, и в его голосе звучит странная, почти мягкая уверенность. – Если только в этом дело, то пусть тебя это не волнует. Давай я тебя заберу после школы – поедем, посидим где-нибудь, в кафешке.

– Платонов, ты не в моём вкусе, – отвечаю, стараясь вывернуться из его «окружения».

Он улыбается, глаза сверкают. И вдруг, не дав мне ни секунды, обхватывает за талию уже двумя руками и тянет к себе.

Я упираюсь ладонями в его грудь – она горячая, сильная, живая.

– Да ну!? – шепчет он, – только что в классе мне так не показалось.

– Пусти!

– Не-а, – усмехается он, его руки оказываются за моей спиной, прижимают крепче. Он склоняется, тянется губами к моим, но я, собрав всю силу, отталкиваю его и вырываюсь.

Влетаю в туалет, прислоняюсь к холодной кафельной стене. Дышу тяжело, коротко, будто пробежала марафон.

Почему он на меня так действует?! Что это вообще со мной?! Как будто магнитом тянет, как будто его взгляд прожигает насквозь. Только влюбиться в Мажора мне ещё не хватало! Кошмар!

Что мне теперь с этим делать?

Мысли путаются, одна цепляется за другую. На коже ещё будто остались следы его рук. Они жгут, оставляя невидимые ожоги.

Проходит несколько минут. Я наконец выдыхаю, собираю волю в кулак.

Надо возвращаться в класс. Иначе он догадается, что со мной творится, – а этого я не переживу.

Привожу в порядок волосы, лицо, поправляю рубашку, иду к двери.

Дышу глубоко.

Всё. Соберись, Татьяна.

Вернувшись из туалета, я захожу в класс с независимым видом, будто ничего не произошло, будто я вообще не из этого мира, где живёт Платонов. Он сидит на своём месте, спокойно пишет в тетради, словно только химия существует на свете. Я сажусь рядом, беру ручку и тоже заканчиваю работу. Он меня не трогает – только иногда бросает короткие взгляды, как будто между нами пробежал не просто ток, а целое электрическое облако, которое теперь висит над партой.

Наконец звенит звонок. Я подскакиваю, будто ошпаренная, торопливо собираю сумку и, не глядя в его сторону, почти бегом вылетаю в коридор.

До конца дня меня никто не трогает, и я понемногу прихожу в себя.

Мы с Ладой выходим из школы, солнце уже клонится к вечеру, и тут видим картину, от которой у ребят буквально отвисают челюсти.