Крест Избранных

Вроде бы, можно было расходиться по домам. Но нет! Едва состав покидал платформу, провожающие перешагивали через пути и останавливались на речном берегу. Наступала тишина. Длилась она две минуты. В начале третьей паровоз зажигал фару и, издав дикий рёв, срывался с «привязи». «Лебедянка» стремительно набирала скорость, хотя дорога шла на подъём, и поезд на всех парах вылетал с моста на правый берег. Эта картина была особенно впечатляющей, поскольку паровоз шёл котлом вперёд. Оставшиеся на «этом» берегу горожане энергично махали платками, руками, фуражками, вытирали слёзы. Ещё раз взревев, поезд нырял в выемку и исчезал там до утра.

Люди расходились по домам.

В городе была ещё одна железная дорога, но узкоколейная. Начиналась она с соседней станции, и по ней, кроме грузовых поездов, состоявших из двух игрушечных паровозиков и десяти-двенадцати таких же игрушечных вагонов, ходил пассажирский. Он отправлялся вечером, всю ночь кружил по горам и, вволю нагулявшись по крутым петлям, затяжным подъёмам и спускам, утром выходил на равнину, к конечному пункту. Днём шёл назад. Первая его промежуточная остановка, означенная платформой из четырёх шпал и восьми досок, располагалась возле приборостроительного завода.

***

За полчаса до конца второй смены начальник участка отпустил наладчиц и обоих студентов-практикантов по домам. Одному из студентов это было, пожалуй, ни к чему, так как ему предоставили койку в обычной деревенской избе возле старого погоста – всего через один квартал. А второй попал в общежитие другого завода – полкилометра по мосту через пруд, ещё столько же по булыжным мостовым центральных улиц и ещё с километр по дощатым настилам и грязи северной части города. Он обычно не спешил. Обитатели барака, гордо именуемого общежитием, его не интересовали, и он старался приходить после второй смены как раз к тому времени, когда рабочий люд уже разбредался по койкам.

До конца практики оставалась неделя. Чтобы разнообразить память об этом скромном рабочем городке, студент решил напоследок испробовать новый маршрут. Через десять минут должен подойти ночной поезд-кукушка5. На нём надо будет проехать одну остановку, перейти по хлипкому деревянному мосту на левый берег и с обратной стороны, по тёмным, рано засыпающим окраинам, добрести до своего невзрачного барака. Весь этот окольный путь был ненамного длиннее прямого, через пруд.

Он уже подходил к платформе. Но вдруг его внимание привлёк одинокий мужчина в плаще, неподвижно стоящий возле узкоколейки. Непонятно почему, но монументальная неподвижность странного чужака и плащ, купленный наверняка в Москве (в провинции таких не шили и не продавали), заставили его сначала остановиться и, затем, осторожно, сзади приблизиться к незнакомцу.

«Он хочет броситься под поезд!» – вдруг с ужасом догадался студент.

Надо было что-то делать. Но что?

На стенке выемки, откуда вот-вот должен был выйти поезд, заиграли блики от паровозной фары. Молодой человек сделал ещё один шаг – и тут мужчина обернулся.

– Вы, верно, решили, что я хочу свести счёты с жизнью? – с улыбкой спросил он.

В выемке показался паровоз. Незнакомец отступил на безопасное расстояние.

– Это было бы глупо с моей стороны, – произнёс он, не переставая улыбаться.

– Почему?

– Потому что броситься под узкоколейную «кукушку», тогда как неподалёку ходят настоящие поезда, – это даже не глупость. Это фарс, на который способны только великие идиоты.

Поравнявшийся с ними паровозик обиженно всхлипнул.

– Вы шли на остановку?

– Да, – обескуражено ответил студент.

– Ну, тогда бегом!

Они побежали к платформе.

***

Незнакомец поднялся на тормозную площадку, называемую тамбуром, и встал спиной к вагонной двери.

– Нам ехать ровно семь минут, – заявил он.

– Почему вы решили, что я хочу проехать только одну остановку? – Студент по-прежнему находился в растерянности, так как не ожидал встретить здесь такого необычного, даже по питерским меркам, человека.

– Дважды почему, – усмехнулся попутчик. – Впрочем, для вашего возраста это нормально. Видите ли, я ещё в прошлом месяце сообразил, что вы здесь на практике. А поскольку вы всегда идёте со второй смены неторопливо, даже нарочито неторопливо – и мне понятно, в чём причина, – то я делаю закономерный вывод: вы нашли удачный способ продлить себе путь домой… Как вас звать?

В этом безобидном вопросе студенту вдруг послышались интонации «профессионального» начальника.

– Леонид. Приехал из Ленинграда.

– Перешли на пятый курс технологического?

– Да, – еле слышно удивился практикант.

– Ну, что ж, будем знакомы. Я – Юрий Глебович. Два года здесь и два года как пенсионер.

Только сейчас, стоя в открытом тамбуре, Леонид смог разглядеть попутчика. Тот был высоким, темноволосым, с едва заметными залысинами и гладко выбритым лицом правильной формы. Но почему он пенсионер, если выглядит на сорок пять? И почему оказался здесь, сияющий столичным лоском, в дорогом, скорее всего, заграничном плаще?

– Я не работал. Я служил, – прочитал его мысли Юрий Глебович. – Служил честно. Но как достиг пятидесяти пяти, так сразу на «заслуженный отдых». Ни минуты не колебался. А вот почему я прописался тут, это отдельная история.

Паровозик затормозил возле такой же – четыре шпалы, восемь досок – платформы. С поезда сошли ещё две женщины средних лет.

– А ведь скоро это кончится, – вздохнул Юрий Глебович.

– Что? – не понял Леонид.

– Узкоколейка; «кукушка». Вы же газеты, небось, читаете? На «том» конце уже проектируют ширококолейную дорогу, но в другую сторону. Ещё лет десять – и прощай это чудное инженерное творение. Вагоны – на дрова; рельсы и паровозы – на металлолом.

– А пассажиры? Они ведь никуда не денутся?

– Вы слишком наивны. Кто там, «наверху», думает о деревенских бабках, которые скоро вымрут? А у наших начальников, всех мастей и рангов, есть две главные забавы. Первая: возводить на пустом месте заборы. И вторая: ломать то, что не строили.

Они миновали мост и, двигаясь друг за другом по хорошо видимому дощатому настилу, вошли в тёмный, будто обезлюдевший город. Ночь, правда, нельзя было назвать тихой – на всём пути их сопровождали лай собак и блеяние вечно чем-то недовольных коз.

– Не боитесь ходить впотьмах? – неожиданно спросил Юрий Глебович.

– Поначалу опасался. Теперь – нет.

– Почему?

– Да тут шпана какая-то миролюбивая. Я встречался с ними, причём неоднократно, но они не задирались.

– Насчёт миролюбивости готов с вами поспорить. Скорее… – Юрий Глебович надолго задумался и вдруг почему-то рассмеялся. – Дело в том, что вы для них почти небожитель. Чужак – это… некто чужой, но равновеликий им. А вы столичный настолько, что ваша «особость» видна даже в темноте. Столица для местных – как Олимп. К тому же вы ходите один. А на одиноких кодекс дворовой чести нападать запрещает. Вспомните вашу первую встречу с ними. Сколько времени вы тогда проболтали?

– Не считал, но долго.

– Вот и разгадка.

– Вы это тоже на себе ощутили?

– Да, конечно.

– А где вы живёте? – осмелел Леонид.

– В самом центре, на берегу пруда.

– Это значит, от приборостроительного до вашего дома всего полчаса?

– Двадцать минут.

– Тогда, простите, зачем такой…

– Кульбит? – усмехнулся Юрий Глебович. – Ну, во-первых, я тоже люблю разнообразие. Во-вторых, мне тоже некуда спешить. Есть и в-третьих, но об этом в другой раз. Скажите лучше, как вам работа. Практика скоро кончится. А что потом?

– Потом, следующим летом, военные лагеря. А после лагерей – на завод.

– На какой?

– Пока не знаю. Будет распределение. Но ничего хорошего для себя я не жду.

– Плохо идёт учёба?

– Плохо, – выдавил из себя Леонид.

– Почему? – спросил Юрий Глебович, и в интонации его голоса опять появились командирские нотки.

– Не моё это… Завод, металл, станки… Не моё.

– Вероятно, я не первый, кому вы даёте такие признательные показания?

– Второй.

– Кто первый?

– Я сам.

– Так, понятно. Но четыре года назад вы думали иначе?

– Иначе, – неохотно признался Леонид. – Хотя…

– Что?

– Нет; ничего.

Юрий Глебович замедлил ход:

– Что вы думали? Отвечайте!

Леонид повернулся к нему лицом и заложил руки за спину.

– А вот это уже моё дело, – внятно, но слишком тихо даже для сонного города ответил он.

– Ладно, простите меня за настырность, – миролюбиво вздохнул Юрий Глебович. – Ответ-то банальный: вы поступили в институт, потому что так настояли родители – а у вас ещё не сформировался профессиональный интерес – и потому что боялись армии. Но уже тогда у вас были сомнения и предчувствия.

– Да. Были.

– А куда бы вы поступали сейчас? Даю слово, что больше ни о чём спрашивать не буду.

– Скорее всего, на исторический. Или на «иняз».

– Так-так! Вы знаете немецкий?

– Немецкого не знаю. В школе и в институте учил английский; немного говорю по-испански.

– Так-так? – повторил Юрий Глебович с диковинной вопросительной интонацией и вдруг встал как вкопанный.

Несмотря на темноту, Леониду показалось, что глаза его собеседника стали круглыми и даже слегка выпуклыми от удивления.

– Так-так, – ещё раз, но уже тихо произнёс Юрий Глебович, после чего, немного потоптавшись на месте, продолжил путь. – Это интересно. А как вы пришли к испанскому? Язык редкий. Его у нас только на некоторых факультетах изучают.

– В эвакуации нашими соседями были испанские дети из интерната, мои ровесники. Я с ними общался, играл. А дальше, как говорится, само собой.

– Ну, мы у цели. Вот ваша изба с нелепым названием «общежитие». Завтра, после конца смены я готов продолжить этот увлекательный разговор.

– Вы уверены, что я захочу снова встретиться с вами?

– Да. Если честно, то вы уже в моей власти. Но я обещаю, что не буду своей властью злоупотреблять. До свидания.

Юрий Глебович ушёл в темноту.

На крылечке стоял рабочий с литейного завода и курил «козью ножку».

– По бабам, что ли, ходили? – равнодушно удивился он.

– По бабам, – не желая вступать в разговор, ответил Леонид.

– Что так рано вернулись? Впрочем, он по таким адресам не ходок.

– Тебе-то откуда известно?

– Поживи здесь с моё.

– А кто он?

– Если б знать. Была у него жена, молодая, «наша». Она, верно, знала. Так померла.

– То есть, как померла?

– Натурально. Взяла – и откинулась. Только они приехали сюда; трёх месяцев не прошло – всё, на кладбище. А этот чудак остался. Хотя мог бы, наверное, вернуться.

– Куда вернуться?

– К себе, в Ленинград.

Они простояли ещё минут двадцать, обсуждая местные новости. Леонид на редкость удачно свернул самокрутку, которая дымила ровно, не затухала, добавив тем самым ему уважения со стороны бывалого курильщика.

***

То, что сказал на прощание Юрий Глебович и что показалось Леониду чудачеством, утром явилось в облике непререкаемой истины. Действительно, едва открыв глаза, он почувствовал желание снова встретиться со вчерашним попутчиком. И не важно, зачем. Просто говорить, слушать, отвечать, анализировать его слова.

Смена завершилась в положенное время. Юрий Глебович прогуливался возле проходной между двумя фонарями. В этот раз он был в серой куртке.

– Скажите, пожалуйста, – начал Леонид, – неужели вы нигде не работаете и не хотите работать?

– Не работаю и не хочу, – отрезал Юрий Глебович, но, почувствовав раздражающую резкость своих слов, поспешил сгладить её. – Если честно, то иногда такое желание возникает. Однако вскоре я начинаю понимать, что это не желание, а воспоминания о детских мечтах… О чём ещё хотите спросить?

– Почему вы здесь? Почему, после смерти жены, вы…

Леонид замялся.

– Смелее, молодой человек, – подбодрил его Юрий Глебович. – Вы вправе задавать любые вопросы. А вот захочу ли я на них ответить – такого обещания дать не могу. Впрочем, как раз этот вопрос не потребует от меня откровения. Я женился «там», в Питере; женился на красивой двадцатидвухлетней студентке. Но она уже была больна. Едва-едва дотянула до конца третьего курса. Однажды она сказала: хочу умереть дома, на родине… И умерла дома, на родине. Так я оказался здесь.

– Но здесь… это ведь тяжёлые воспоминания. Ленинград – совсем другое…

– Вот именно: совсем другое. Надеюсь, одной тайной для вас стало меньше?

– Да. Но всего лишь одной.

– Ну-ну, желаю успеха… Не хотите мне чем-нибудь ответить?

– Чем? Если бы у меня был, как говорится, предмет…

– Да, вы, пожалуй, правы. Что толку раскрывать ваши тайны? Вы слишком молоды, чтобы обрести их. Я уж не говорю про грехи. Грехи детства таковыми не считаются, за редкими исключениями. А вот у меня всё гораздо интереснее, запутанней и страшней… Знаете, один мой приятель – нас просто ненадолго, всего на полмесяца, свела судьба – нагадал мне три события. Два уже сбылись. А третье, самое нехорошее, почему-то нет.

– Но третье не может не сбыться. Ни один человек, насколько мне известно, ещё не избежал смерти.

– Ах, вот вы о чём! – рассмеялся Юрий Глебович. – Да, вы опять попали в точку, хотя и не совсем. Третье имеет отношение к моей смерти, но… не прямо.

– Судя по тому, что вы сказали «ненадолго», ваши пути вскоре разошлись?

– Да. Я избавился от этого «пророка», причём самым решительным образом.

– Как?

– Я его убил.

Они остановились на середине моста.

***

С верховьев реки дул ветер. Вода в пруду казалась чернее ночи.

– Если б я захотел свести счёты с жизнью, я не попёрся бы и на большую железную дорогу, – неожиданно, безо всякой, казалось, связи с только что сделанным признанием, тихо произнёс Юрий Глебович. – Для этой забавы у меня есть наган.

Он сделал полуоборот от Леонида и даже отошёл на пару шагов, но вдруг снова повернулся к нему и крикнул:

– Ну, ну! Естественное логическое заключение о том, кем я был!

– Вы были следователем НКВД. Майором, или, нет, подполковником. Вы приговорили вашего «пророка» к расстрелу, – совершенно спокойно ответил Леонид, не трогаясь с места.

– Браво! Я действительно ушёл в отставку в звании подполковника НКВД. Вы допустили лишь одну мелкую неточность. Мой «пророк» должен был получить двадцать лет лагерей без права переписки. Но суд приговорил его к расстрелу. Вероятно, это было лучшее решение. Согласитесь, в возрасте пятидесяти пяти выжить в лагере… Он бы умер там первой же зимой.

– А сколько же осталось вам, если верить этому невинно убиенному?

– Не портите впечатление, – поморщился Юрий Глебович. – Вы слишком хорошо ответили на моё чуть ли не истерическое требование, но этот вопрос не к месту и не ко времени. Однако я всё же отвечу: он не сказал, сколько; он сказал, после чего.

Леонид заложил руки за спину и, не оглядываясь, зашагал к берегу. Юрий Глебович пропустил молодого человека вперёд и пристроился следом. Они вышли с моста на деревянный настил улицы.

– Мой первый вопрос всё же остался без ответа, – бросил через левое плечо Леонид.

– Неужели сами догадаться не могли?

– Если б я был чуть глупее, я бы ответил.

– Как?

– У меня два варианта. В Ленинград недавно вернулись бывшие осуждённые – и в их числе, осуждённые вами. Стало быть, вы опасались мести. Потому и убежали сюда, «с оказией». Или в вас пробудилась совесть. И это ещё хуже, поскольку от мстителей можно скрыться, а от себя самого – никак.

– Вы сказали, если бы был глупее? Значит, вы эти версии отметаете?

– Первую отметаю, а вторая… не знаю, почему, но она мне тоже кажется фальшивой.

– Леонид, – впервые с момента знакомства Юрий Глебович обратился к нему по имени, – вот мой дом, слева. Я не приглашаю вас. Но молю об одном: завтра вечером, на том же месте.

Не дожидаясь ответа, он просунул руку в щель справа от калитки и отодвинул щеколду.

***

Среда ознаменовалась долгим хлёстким дождём, который, к счастью, во второй половине дня завершился, но оставил у горожан стойкий привкус наступающей осени. Леонид надел кирзовые сапоги. Это было мудрое решение, потому что дощатые настилы на правом берегу утопали в грязи.

Юрий Глебович, как и накануне, ходил вокруг фонарей. Он тоже был в сапогах, но в яловых.

– Не опасаетесь, что в вас шпиона заподозрят? – то ли в шутку, то ли всерьёз намекнул ему Леонид. – Тут народ простой.

– Потому и не заподозрят. А что касается шпионов, так мне ли бояться моих бывших коллег. По части разоблачения иностранных агентов я, правда, уступал некоторым моим ретивым сослуживцам, но и в числе последних не был.

– С вами иногда страшно говорить.

– Догадываюсь. Но весь анекдот в том, что вы – первый, кто слышит от меня такие признания. Я даже с женой не делился. Она знала только то, что я подполковник «внутренних дел» и что я страшно устал от этой работы.

– А вам не приходилось встречать тех, кого вы отправили… «туда»?

– Да. Двоих.

– И что, встретились – обнялись? Никто не набросился на вас с кулаками?

– Никто. Один из них был просто неспособен к мордобою. Чисто по состоянию здоровья – не по убеждениям. А другой, в принципе, мог. Однако он, наоборот, выразил мне благодарность. Всего десять лет за такое же, с позволения сказать, преступление, за которое его сосед по нарам получил двадцать пять. «Сели» они одновременно. Однако «мой» вышел через четыре года, летом пятьдесят третьего, а тот умер. И я думаю, умер как раз от бремени такой убийственной перспективы.

Над прудом усилился ветер. Юрий Глебович поднял воротник и, найдя взглядом свой дом на левом берегу, спросил:

– Леонид, вчера вы отмели две самые очевидные версии. У вас есть третья?

– Есть. Но она слишком смелая… Позвольте задать всего один вопрос?

– Да, пожалуйста.

– Вы раскаиваетесь?

– Нет.

– Нет?

– Я служил честно и ни в чём не раскаиваюсь. Все, осуждённые с моей подачи к разным срокам, заслужили такой участи, – тихо, но отчётливо произнёс бывший подполковник.

– Тогда я ошибся…

– И всё-таки скажите. Вы два раза удивили меня своей проницательностью, не имеющей ничего общего с математикой, так что я с интересом выслушаю любую версию.

– Я думал, вы избрали монастырь, где страдания и лишения – это образ жизни. Но, как видно, оказался неправ. В монастырь идут раскаивающиеся грешники.

– Вам это удалось.

– Что удалось?

– Вы теперь знаете обо мне почти всё.

– Но вы же сказали, что не раскаиваетесь?

– Леонид, вы с потрясающей элегантностью нашли точную аллегорию: монастырь. Но допустили одну ошибку. В монастырь идут не только грешники, и не только раскаивающиеся. Я – грешник. Я осознаю свою вину. Но не перед людьми.

– Как это понимать?

– А вы и не поймёте. Чтобы понять меня, надо быть мной и пройти мой путь. Готов молить бога, чтобы вы избежали такой участи. И я, атеист по воспитанию, не случайно вспомнил Бога. Ни перед одним человеком я не встану на колени. А перед Ним – стою.

– И что-нибудь изменилось за эти годы, пока вы «стояли»?

– Нет. То есть, да. Я женился, вышел на пенсию, а потом похоронил жену.

– Я тоже атеист, и тоже по воспитанию, или, если хотите, по принуждению. Но допустим, я в этой вере не твёрд. Ответьте мне, как человеку «без царя в голове». За что вы не первый год «стоите» и продолжаете это делать, если ничто в лучшую сторону не меняется?

Юрий Глебович криво усмехнулся:

– Не знаю. Но надеюсь получить ответ, пусть даже в последние минуты своей жизни. А первый шаг к этому ответу я сделал… Нет, скажу лучше о втором. Я женился через три месяца после того, как мы познакомились, и ровно через месяц после того, как она сказала, что неизлечимо больна. Я ходил с нею по врачам. Я знал, что она скоро умрёт. Но она была первым и единственным человеком, кого я в этой жизни любил. И я также знал, что она любит меня и нуждается во мне. И вот тогда, в день её смерти, меня успокаивала только одна мысль: в моём чемодане лежит наган с полной обоймой.

Они подошли к аккуратно срубленному дому на берегу пруда, двумя окнами смотрящему на улицу.

– Хотите зайти ко мне, хотя бы на полчасика – на чашку чая? – внезапно предложил Юрий Глебович.

– Хочу.

– А вы всё же авантюрист, в некоторой степени. Это хорошо.

Леонид, напротив, считал, что в нём нет ни грамма авантюристических задатков, однако разубеждать собеседника не захотел.

***

В доме оказалась всего одна комната, правда, большая, с четырьмя окнами. Просторными были и сени. За два месяца практики Леонид побывал в разных домах, и везде его поражало обилие нужного и ненужного хлама, заботливо приберегаемого на случай «трудных времён». Здесь же царила геометрия монастырской кельи. В сенях стоял один сундук, обитый железом, против него – этажерка со столярными инструментами; в комнате вдоль стен расположились старый кожаный диван, деревянная койка, обеденный стол и закрытый шкаф.

Юрий Глебович усадил гостя на диван, а сам вернулся в сени и стал разжигать примус, подставкой для которого как раз служил сундук.

– Мне больше нравится примус, – объяснил он, стоя возле открытой двери. – Подарок из Германии. Одна беда – бензиновый. А запах бензина я не люблю, поэтому разжигаю его редко. Чаще использую керогаз. Ну, а с сентября, естественно, топлю печку. Ночи тут холодные даже летом.

Леонид осмотрел стены. «Лицом» к уличной стороне, между окон, висела акварельная картинка местного пейзажа, сбоку от неё, на теневой стене, – слегка выцветшая фотография немолодой женщины в деревянной рамке, под стеклом.

– Не ищите; её здесь нет. Это её мать. К счастью, она не дожила до смерти дочери и умерла три года назад, – подал голос Юрий Глебович. – Какой чай любите? Есть настоящий, есть зверобой, иван-чай, мята, душица.

– Утром я могу пить любой. Но вечером предпочитаю настоящий.

– Я тоже. Представьте, никогда раньше не пил иван-чая. А тут попробовал – и понравилось. Местные различают два сорта. Один, низкогорный, растёт почти повсеместно. Он бледно-сиреневый или розовый. Другой – белый, высокогорный. Он вкуснее. Но за ним надо ехать на «кукушке». Как видите, я уже освоился.

– Вам здесь нравится?

Юрий Глебович почесал лоб. Он по-прежнему стоял в проёме двери, будто боялся оставить немецкую технику без присмотра.

– Как ни странно, мне, коренному питерцу, здесь хорошо. И как раз это меня беспокоит.

Чайник закипел быстро. Юрий Глебович всыпал в старорежимный – вероятно, ещё «купеческих» времён – фарфоровый чайничек заварку, залил её кипятком и снял с полки два стакана с подстаканниками.

– Вы разочаровались в «монастыре», который по непонятной причине проявил к вам снисхождение? – спросил Леонид.

– Именно так. Мало того, что через сорок дней после смерти жены я внезапно ощутил какое-то пугающее умиротворение. Я начал находить радость в лесных путешествиях, хотя до пятидесяти пяти гулял только по паркам, я стал ездить по окрестным городкам и захаживать иногда вечером на вокзал, чтобы проводить поезд. Сейчас я уже не рвусь в Ленинград, как в первый год. И всё же…

Юрий Глебович встал, подошёл зачем-то к шкафу и даже прикоснулся к нему, но вдруг одёрнул руку и вернулся назад.

– Мой возраст требует подведения итогов. Я ни о чём не жалею. До недавнего времени я считал себя везунчиком. В моей жизни были моменты, когда я поступал вопреки своей же логике, которую я считаю безупречной, и потом не мог рационально объяснить, почему я сделал так, а не наоборот. Именно потому я и уцелел в той кровавой вакханалии.

Мимо окон протопали два припозднившихся инженера, громко обсуждая прелести Лолиты Торрес.

– Да, нам выпало непростое время, – немного помолчав, продолжил Юрий Глебович. – Но наша ли в том вина? Главное, что я служил честно. Я был и остаюсь хорошим психологом. Я видел людей насквозь. Со всеми своими «пациентами» я говорил долго и обстоятельно. И этого было достаточно, чтобы определить степень греховности каждого. Невиновных я отправлял на небольшие срока. Грешники, разумеется, получали больше.

– Вы хотите сказать, что «пяток» получал только тот, кто был абсолютно невиновен?

– Да. Невиновен с моей точки зрения, как, впрочем, и с юридической. Десятки тысяч других «таких же» осуждались и на двадцать пять, но не мною. Я вынужден был присвоить себе роль судьи. Другого выбора, как вы догадываетесь, просто не существовало. И, к счастью, мне это было дозволено.

– Простите, кем?

– Не прощу; поэтому не развивайте свою мысль. Мы сможем говорить на одном языке только тогда, когда вы постареете хотя бы лет на пятнадцать. Но поскольку пятнадцать лет для наших взаимоотношений – несбыточная фантастика, то вы обречены на фатальное недопонимание.

– А вы, значит, меня понимаете?