Грани доверия

– А как же, Анечка, на личном фронте? – встряла Елена Ивановна. – Ведь за три года многое что произойти может.

– Мама, я же не в Африку уезжаю, – вскинулся Валера.– В Зазимье ходит автобус, буду приезжать на выходные.

– Эге, парень, ты не представляешь работы на земле, – воскликнул отец, – с весны до зимы о выходных забудь. Летом там и сутки-то кажутся короткими.

– Вам бы, ребята, пожениться надо,– вела свою линию мать. – Тогда можно попытаться устроиться в городе, в НИИ.

– Мы обсуждали эту тему, скажи, Валера? – ответила Аня. – Пусть это будет для нас трёхлетним испытанием наших чувств. – Девушка беззаботно рассмеялась. В этом её смехе слышались вера друг в друга и уверенность в задуманном деле.

– Нам будет не хватать тебя, сынок. Ведь мы только тобой и живём.

– Тётя Лена, я буду к вам часто ходить, – заверила её Аня, – да и сам Валера не позволит себе забыть вас.

В Зазимье Валерий прибыл в середине дня. Автобус остановился у большой избы, на стене которой, выйдя на улицу, он увидел вывеску: «Колхоз заветы Ильича». На дворе набирал силу ноябрь. Вьюжило. Ледяной ветер крутил в воздухе колючую крупу, позёмкой стлал по дороге. Городское пальто слабо сопротивлялось его напору. Валерий облегчённо вздохнул, оказавшись в тепле просторного тамбура, в который выходили две двери. На той, что располагалась справа от входа, висела табличка, поясняющая, что за ней находятся бухгалтерия и отдел кадров. А прямо – кабинет председателя колхоза. Он замешкался, веником сметая с ботинки снег. Неожиданно ближняя дверь распахнулась. Из неё вышла молодая женщина в пушистой шерстяной кофте и в подшитых толстыми подошвами валенках. Она удивлённо уставилась на незнакомого парня.

– Вы к кому? – спросила она.

– Я направлен сюда на работу. Значит – я к вам, – ответил он ещё не слушающимися от холода губами.

– Сначала вам нужно представиться председателю. Пройдите в ту дверь.

В маленькой комнате руководителя стояли два стола. Один – в глубине помещения, напротив входа, пустовал, а за другим, располагающимся рядом с дверью, слева, сидела совсем юная миловидная девушка, так же в тёплой кофте, и двумя пальчиками стучала по клавишам пишущей машинки. Она перестала клевать буквы и вопросительно глянула на вошедшего.

– Мне нужен председатель, – опередил её Валерий.

– Его сейчас нет, – сказала секретарша, – Но он должен с минуты на минуту подъехать. Вы пока посидите здесь. – Она указала на свободный стул у печи, в топке которой жарко пылали дрова.

В это время с шумом, отряхивая запорошённую снегом шапку, вошёл высокий плотный мужчина лет за пятьдесят.

– И кто же это к нам пожаловал в такую пору? – гудел он, раздеваясь и вешая нагольный полушубок на стоявшую в углу вешалку. Затем, разглаживая пышные усы, уселся на своё место. – Ну, молодой человек, я тебя слушаю. Насколько я понял, ты наш новый агроном. В курсе, в курсе. Ну, давай свои бумаги, посмотрим, что там у тебя.

Валерий, волнуясь, засуетился, стал расстёгивать сумку. Достал папку и положил перед председателем. Тот раскрыл её и углубился в изучение документов.

– Колосов Валерий Григорьевич, тысяча девятьсот сорокового года рождения, – протяжно произнёс председатель и как-то странно, исподлобья внимательно посмотрел на Валерия и, захлопнув папку, заключил. – Ну, что ж, Валерий Григорич, добро пожаловать. Два дня на устройство, знакомство и прошу на работу. Вот, Любочка, тебе и жених; бери его и веди к бабушке Арише, с ней уже всё оговорено. Пусть пока поживёт у неё, а там видно будет.

– Ну, уж вы скажете, Тимофей Кузьмич, у него, наверное, городская есть, – засмущалась Любочка и, не поднимая на Валерия головы, тихо пролепетала. – Пойдёмте я вас провожу. – Она надела цигейковую шубку, повязала пуховую шаль и направилась к выходу. Валерий едва поспевал за ней, привычно шагавшей по раскатанной санями колее легко и быстро.

Так Валерий вступил в свою должность.

Полевые работы закончены. На пашнях бескрайные, искрящиеся на солнце, снежные покрывало. Но у агронома только начинается страда по подготовке к весне. Он целыми днями корпел над планами и расчётами, подолгу пропадал в районе на различных совещаниях и заседаниях в Управлении. Стараясь быть на высоте, постигая науку полеводства, на первых порах, по причине бумажной занятости, он мало общался с колхозниками, от чего у работяг о нём сложилось мнение, как о человеке бездеятельном и бесполезном. Он с тревогой смотрел на председателя, стараясь определить его отношение к агроному. Валерий понимал, что слухи такого рода доходили и до него, но Тимофей Кузьмич как всегда был приветлив и доброжелателен. Всё это угнетало Валерия, и заставляло на людях вымученно преодолевать свою скованность, что выливалось подобием несуществующего высокомерия. Студенческая привычка коллективизма влекла его к молодёжи, но та, видя в нём выходца из другого, недоступного им мира, и тянулась к нему, и одновременно недолюбливала.

В сёлах с незапамятных времён выделяется категория людей, по роду своей занятости не связанной с полевыми работами. К ним относятся: учителя, культработники (клуба и библиотеки), агроном, медик, сельские чиновники. Это местная интеллигенцией. В их бытовании невольно проскальзывают признаки кастовости, в которых, при случае, сверкнёт «лучик света в тёмном царстве». Зачастую их воображаемая обособленность проявляется в единодушном стремлении празднично отметить какую-либо красную дату календаря. Обычно оно падает на встречу и проводы традиционных «нового» и «старого» годов. На одно из таких торжеств был приглашён и Валерий.

Новый год он встретил в кругу семьи, с Аней, а потом и, с оставшимися в городе, друзьями. Они ходили по гостям, катались на лыжах, посетили театр. Почти два месяца разлуки сблизило их настолько, что не хотелось расставаться. Аня плакала и жалела о непринятых в своё время никаких шагах к объединению. Праздничные дни пролетели быстро. Нужно было возвращаться, но уезжать не хотелось. У Ани начались рабочие будни, и Валерий с утра до вечера пропадал в институте. В перерывах между лекциями, Аня выходила к нему, и они шли в ближнее кафе, или просто, взявшись за руки, гуляли по аллеям рядом расположенного городского парка. Погода стояла мягкая, иногда густо падали пушистые снежинки, оседали на развесистые ветви деревьев, придавая им художественное оформление. Дышалось легко и радостно. Они говорили, говорили и не могли наговориться, строя всевозможные планы. Эту идиллию прервала Елена Ивановна. За вечерним чаем, когда за столом собрались все домочадцы, разрезая на куски торт, она сказала:

– Не пора ли вам, дети, образумиться? Валера, ты мешаешь Ане работать. Мне передают, что она стала рассеянной, совершает ошибки на лекциях, что крайне недопустимо. Да и тебе пора честь знать. Село селом, но и там не уважают работников с хромающей дисциплиной. Имей силу воли: завтра же выезжай на место службы.

Прощание было тягостным. Обнявшись, они замерли, опьянённые долгим поцелуем, в тёмном подъезде Аниного дома. И только припозднившийся папа Ани, привёл их в чувство, осветив их фонариком. Полковник, он занимал ответственную должность в воинской части, расположенной за городом, и потому всегда поздно возвращался с работы.

– Неудобную дислокацию выбрали вы, друзья, – загремел он командирским тоном.– Никакой маскировки не замечаю. За мной шагом марш!

– Мне надо домой, запротестовал Валера. – Я завтра уезжаю.

– Никакие отговорки не принимаются. Ты в плену. Аня, веди его домой.

Поднимаясь на третий этаж, полковник пространно рассуждал, какие неприятности ожидают солдат, если они плохо замаскировались и, смеясь, говорил:

– Вот сейчас мои пленники понесут наказание за свою оплошность.

Дома его всегда ждал накрытый стол, и мама Ани хлопотала на кухне. Пока все усаживались, Лера Моисеевна по знаку полковника достала из бара, водрузила на стол бутылку коньяка, и села рядом с ним. Николай Николаевич, так звали папу Ани, разлил коньяк по маленьким коньячным рюмочкам, а для Валерия приказал поставить большую – штрафную. Наполнив её до края, он произнёс:

– Дорогой будущий зять, – и строго взглянув Валерию в глаза, спросил: – Я могу так тебя называть? – Затем со значением перевёл взгляд на дочь.– Мне кажется, что, выпив эту чарку, ты частично искупишь свою оплошность в том, что, не приняв должных мер безопасности, поставил в неприятное положение свою девушку. Пей до дна. – И поднял свою рюмку.

Валерий знал вкус спиртного. В дружеских пирушках приходилось пить и водку, и коньяк и, чаще, разных марок "бормотуху". Он смело выпил. Ароматная жидкость обожгла ему горло, но тут же разлилась приятным теплом по всему телу.

– Так вот, будущий зять, – продолжал Николай Николаевич, вновь наполняя стопки, – я – солдат и потому говорю прямо. Что-то очень долго ты не можешь взять бастион. Крепости берут штурмом.

– Ой – ой! Смотрите, какой вояка, – рассмеялась Лера Моисеевна. – Сам-то, в какие атаки ходил!

– Во всяком случае, нас в подъездах не застукивали. Я сразу… – что он сразу делал, он сказать не успел – раздался зуммер телефона. Он поднялся, вышел в свой кабинет и оттуда загремел его начальственный голос. Закончив разговор, и возвратясь, он обвёл всех испытующим взглядом, пытаясь угадать, что произошло здесь за время его отсутствия. Первой разговор начала Аня.

– Мы хотели пожениться после трехлетней Валериной отработки, – сказала она и, взяв Валеру за руку, продолжила, – а сегодня решили, – свадьбу сыграем осенью.

– Ну, вот это другое дело, – воскликнул полковник. – Хоть какая-то определённость.

– Я очень сожалею, что мы не сделали этого до распределения в институте, – сказал Валера, – и мне ненужно было бы никуда завтра уезжать. А сейчас я должен уйти. – Он начал прощаться со всеми.

– Не спеши, – полковник накинул на плечи шинель, – на дворе ночь, – время позднее. Тебя отвезёт мой дежурный водитель.

Проводив гостя, полковник вернулся к столу, налил себе коньяку, выпил, и, пристально глядя в глаза дочери, произнёс:

– Славик Кирсанов, – лейтенант. Прибыл для прохождения службы в нашу часть. Ты его не встречала ещё?

– Встречала. Ну и что? – ответила Аня. – У него своя жизнь, у меня – своя.

Славик – друг детства. По прибытии в этот город по новому назначению Николая Николаевича, офицера, они временно жили в двух комнатной секции в доме на окраине города. В этом же подъезде, на одном с ними этаже проживала и семья Славика. Ребята с первого по десятый классы учились вместе. Иногда и сидели за одной партой. Часто они вместе готовили уроки. Не переставали дружить даже тогда, когда отец Ани с повышением по службе получил и ключи от новой квартиры в центре города. В общем, были, по выражению Леры Моисеевны, не разольёшь водой. А когда повзрослели, как это бывает у подростков, вспыхнули чувства – Славик влюбился. Обычная история любви по соседству. Того, что Аня к нему совершенно равнодушна, в тумане своей любви он искренне не замечал. Он с самого детства мечтал быть военным, и, получив аттестат зрелости, не колеблясь, сразу поступил в ленинградское военное училище. Почти через день он присылал ей прочувственные письма, на которые Аня отвечала заметно с неохотой. А познакомившись с Валерой, немедленно уведомила его об этом. Он обиженно замолчал. Недавно встретив его на улице (Ане показалось, что он поджидал её), она вежливо поздоровалась с ним – он отвернулся. Выбор Славиком стези военного импонировал полковнику, и он то ли шутя, то ли всерьёз говорил, что неплохо бы заполучить его в зятья. Военные – настоящие мужики! Но Лера Моисеевна принимала оборонительную позу:

– Мало я с тобой наскиталась по всему Союзу? Ты и дочери желаешь того же!

Когда Аня привела домой для знакомства Валерия, очаровавшего её с первого взгляда, в душе матери воцарился покой.

Собираясь в дорогу, Валерий вспомнил о приглашении на «великосветский раут» в честь Старого нового года. Желая удивить, а вернее, угодить просвещённым односельчанам он упаковал свой неутомимый, магнитофон и набор бобин с записью шлягеров. Отец выделил ему бутылку шампанского; мать принесла коробку шоколадных конфет для хозяйки дома, где он квартировал. Аня провожать его не пришла – в час отправления автобуса по расписанию ей надлежало читать лекцию. Он занял кресло в углу салона и через два часа вышел на конечной остановке у правления зазимского колхоза. Снегопада не случалось давно и заносов на дороге, которые иногда задерживают движение, не попадалось. Всё благоприятствовало ему в пути.

Направляясь на квартиру, он заметил, что погода здесь значительно отличается от городской. День стоит ясный и слабо-ветреный. Ядрёный морозец пощипывает щёки. Снег ослепляет и поскрипывает под ногами. Ветви деревьев покрыты таким толстым слоем сверкающего инея, и казались коралловыми сооружениями, чудом очутившимися вдали от океана.

Четырнадцатое января падает на понедельник. К общему удовольствию праздничное застолье приходилось проводить в выходной. В приготовлениях к вечеринке Валерий не участвовал, для него всё совершилось само собой. Ему оставалось только прийти в определённое время в клуб, где и будет происходить встреча Нового года со Старым. Валерий слегка волновался: для него – это заявка на вступление в коллектив, где он должен доказать своё равноправие в обществе, в котором ему предстояло жить и работать.

В назначенный час вся тёплая компания была в сборе. Произнесены вступительные тосты, выпиты пробные рюмки; всё сжигающие градусы самогона растопили, обязательную в подобных случаях, скованность. Поднялся шум, какой бывает в застольях сразу после первого приёма горячительного, когда говорят все сразу, и не поймёшь, кто с кем; звенит стекло стаканов, стучат ложки и вилки. Уже можно поднять голову и, не стесняясь, осмотреться.

Разношёрстная публика, собравшаяся за длинным столом, своей переменчивостью состояния: улыбок, мимики, движения рук и поворотов плеч, не давала сосредоточиться на отдельной личности. Валерию бросилось в глаза, что в компании преобладают женщины. Празднично одетые, в искусном макияже, они все выглядели одинаково молодыми. И только приглядевшись, он заметил, что среди них есть и молодящиеся особы. Некоторые, исключительного события ради, сделали себе замысловатый перманент, что придавало лихо веселящемуся застолью особенно торжественное настроение.

К нему присматривались. Пылающим от волнения лицом, он то и дело ощущал излучаемое в его адрес внимание и, подняв голову, ловил устремлённый на него чей-то взгляд . Поначалу он улыбался в ответ, но, представив вдруг своё глупое всем подряд улыбание, и справедливую укоризну Ани, если бы она могла это видеть, смущённо склонился над тарелкой, делая вид усердного закусывания. Он познакомился с соседом, оказавшимся преподавателем физкультуры в местной школе. Того уже порядочно развезло и потянуло на дружеское общение. Заплетающимся языком он представился:

– Физрук я. Игорем меня звать. Дружи со мной – не прогадаешь, – пьяно уставившись в пустую тарелку, помолчал и добавил. – Хочешь, я приведу тебе любую, на выбор.– И широким взмахом руки обвёл застолье. – Хочешь?

– Не надо. У меня дома есть девушка.

– Ха-ха! У настоящего мужика, где бы он ни был, должна быть баба.

Звякнув стаканами, они выпили за знакомство. Потом ещё и крепко зауважали друг друга. По возрасту на вид Игорь был не на много старше Валерия. Их можно посчитать даже одногодками. Поэтому они прониклись чувством солидарности и взаимопонимания.

Между тем после единодушного возлияния вдохновляющие градусы начали искать выход; собравшиеся оживились, появилась непринуждённость в поведении. Женщины (многие были без мужей) стали требовать танцев. Валерий, оторвавшись от собеседника, настроил магнитофон, пары закружились в вальсе. Мужчины, в основном, с глубокомысленным видом беседовали, время от времени опрокидывая в себя рюмки. Валерий оказался в центре внимания. Каждая женщина хотела танцевать непременно с ним. Коварное зелье ударил ему в голову. Он самозабвенно отдался общему веселью. Меняющиеся партнёрши с каждым разом становились всё симпатичнее. Ему хотелось их всех любить, но всех не полюбишь, а одну он не мог выделить. Молоденькие учительницы, вспомнив студенчество, попросили его включить джаз, и всё смешалось в бешеной хмельной круговерти. Танцевали все. Даже истые выпивохи, не имеющие представления об правилах негритянского танца, подхваченные заразительными ритмами, прыгали и кривлялись на потеху заглядывающих в окна детей, обязательных зрителей подобных мероприятий.

Прекрасная половина потребовала вальсовой музыки.

Объявили белый танец:

– Дамы приглашают кавалеров!

К Валерию подошла грациозная, обаятельная девушка, которую он увидел впервые. По тому, как она была одета, по укладке волос, по манере держать себя, было видно она не местная. Но что-то неуловимо знакомое промелькнуло в чертах её красивого лица. Дама взяла его за руку и повела за собой. От выпитого в голове у него шумело, перед глазами клубился радужный туман, в душе разливалась сладостная истома.

Забыв обо всём на свете, видя перед собой только очаровательное лицо незнакомки, он взял её за талию, привлёк к себе и отдался волшебству вальса. Они кружились, тесно прижимаясь, друг к другу. Касание её тугих грудей и горячих бёдер возбуждали его, и она это почувствовала.

– Что-то стало душно, – тихо сказала она.– Давай выйдем на свежий воздух.– Он покорно пошёл за ней.

На улице уже плотно утрамбовалась темень. В вышине, перемигиваясь, сверкали звёзды. Слабый ветерок нашёптывал чего-то таинственное. Он обнял чаровницу и, упиваясь податливостью феи, колдовским запахом её волос, молча торопливо, страстно стал целовать. Она не сопротивлялась, только в перерывах между поцелуями едва слышно шептала:

– Милый, милый.

Он не помнит, сколько времени, обнявшись, они простояли на улице. Но мороз привёл его в чувство. Он стал трезветь, и девушка продрогла. Из глубины ночи до них донеслись детские голоса и смех:

– Тили-тили тесто. Жених и невеста!

Ему стало стыдно и обидно за свой безрассудный поступок. Всё произошло самопроизвольно, без какого-либо умысла. Кроме поцелуев ничего не было. Он даже не знал имени случайной пассии, и у него не было желания спрашивать её об этом. Он не смел смотреть на неё, и стоял, потупившись; не представлял, как поступить в этом случае.

– Надо возвращаться, а то ты простынешь, – сказала она и открыла дверь в зал.

Магнитофон усердно выполнял свою работу. Танцы ещё продолжались, но за столом уже раздавались тосты и здравицы. Их приход был встречен дружным поздравлением с наступившим Новым Старым годом, приход которого они встретили уединёнными лобзаниями. Проходя к своему месту, он услышал приглушённый женский голос:

– Смотри-ка, Фиска захомутала принца.

– Ну, паря, ты даёшь! – заулыбался физрук, когда он опустился рядом с ним на стул. – А говорил, что ты праведник. Ты наш. Такую бабу охмурил в два счёта…

Валерий чувствовал себя скверно. Веселье уже не трогало его душу. Наоборот – вызывало отвращение и беспокойство. Посидев немного, он оделся и вышел, даже не забрав магнитофона. Он спешил домой, подальше от этого бедлама, от места преступления. Наедине пережить свой позор. То, что он предал свою чистую и верную Аню, тяжким грузом легло на его совесть. Ему хотелось скорее умыться, смыть сладкие чужие поцелуи, забыть всё, как будто бы ничего и не было. Он вышел на крыльцо – там стояла она. В белой шубке, кутаясь в кашемировую шаль. Лампочка над дверью светила тускло, но было достаточно света, чтобы рассмотреть, какая она красивая.

– Ты тоже не мог больше там быть, – сказала она, подняв навстречу ему голову.

– Прости меня, я был очень пьян, – запинаясь, промямлил он. – Я тебя ничем не обидел?

– Что ты, я тоже была не в себе и уже не могла больше быть за столом. Я знала, что ты выйдешь следом.

Валерий хотел признаться ей, что совершенно забыл о ней, и, что не намерен продолжать этого нечаянного знакомства. Это пьяная блажь и только. Но, посмотрев на её милое лицо, он встретил устремлённый на него взгляд больших и умных глаз, почувствовал в груди возрождение во хмелю возникшего и по трезвости убиваемому сладостного чувства, заслоняющего собой образ Ани. Он вспомнил, и ему снова захотелось почувствовать вкус её губ и вдыхать необыкновенный запах духов, зарывшись лицом в мягкие её волосы.

Неожиданно дверь в зал распахнулась, обдав их теплом и шумом; музыка, смех и пьяные крики вырвались наружу. Кто-то вышел, шатаясь и стараясь прикурить, напрасно ударял спичкой по коробку и чертыхался.

Они вынужденно сошли с крыльца в только что выпавший, пушистый снег. Круг света у фонарного столба резко разграничивался, дорога сразу исчезала во тьме. Окунувшись в ночь, от резкого перехода из света в темноту, они на короткое время, как бы ослепли и шли на ощупь. Девушка взяла Валерия под руку тесно прижалась к нему, от чего у него перехватило дыхание. Через толщу одежд его обожгло тепло женского тела.

– Тебя Анфисой звать? – хрипло выдавил он.

– А тебя – Валерой. Я тоже только что узнала, – ответила она.

– Мы оба опьянели с непривычки и сотворили глупость, – продолжал он, невольно прижимая её к себе.

– Да, да, – тихо засмеялась она, – но это было так прекрасно.

– Ты надо мной не смеёшься? – задыхаясь, прошептал он, резко остановился и обнял Анфису, поднимая её до уровня своего лица.

– Нет. Я тебя стала считать своим, как только ты вошёл в клуб. Я сказала себе: вот тот, о ком я мечтала, – так же шёпотом проговорила она прямо в его лицо.

Тепло её дыхания взволновало его. Не сдерживаясь более, он впился губами в её, распахнутые ему навстречу, губы. И снова щемящая сладость залила его сердце. И снова всё, когда-то радующее его, отступило за завесу охватившей его настоящей радости. Торжествующие колокола звучали в его голове, заглушая все звуки на свете, кроме её нежного шёпота: «Милый, милый».

– Проводи меня до дома, – попросила она.

Глаза уже привыкли к темноте и стали видны кое-какие ориентиры на пути. Осторожно, словно боясь растерять только что найденное счастье, вёл он её по разъезженной санями, но занесённой свежим снегом дороге. Они рассказывали друг другу всё о себе. Она поведала ему, что родилась в этом селе, и, окончив местную школу, сразу поступила в московский медицинский институт. Отличный диплом дал ей право на обучение в аспирантуре. Она уже несколько лет не приезжала домой: бесконечные практические занятия студентов медиков поглощали всё время. И только аспирантские каникулы позволили ей навестить родителей и провести новогодние дни со своими родными. Друзья у неё были, были даже хорошие товарищи. Но и только…

Он шёл, ничего не видя, руководствуясь её незаметным направляющим движениям, и очнулся, только когда она остановилась.

– Ну, вот мы и дома. Пришла пора прощаться, – сказала она.

Он поднял голову и увидел, что стоит у калитки Пилюгиных. Фёдор Никитич, хозяин этого дома, фронтовик и лучший в округе тракторист, в настоящее время возглавляет тракторную бригаду. Валерий несколько раз приходил к нему, – они вместе составляли план-график работ по снегозадержанию на полях колхоза. И тут его осенило. Он ломал голову над загадкой портретного сходства Анфисы с кем-то. Но ведь в этом доме живёт девочка Надя, дочка Фёдора Никитича. Значит Анфиса – старшая сестра Нади! Оказывается, вот чьи черты бросаются в глаза в лице Анфисы.

– Значит ты Пилюгина и Фёдор Никитич твой отец, а Надя – сестричка?

– Выходит так, – засмеялась она, приникая к нему.

– Я не хочу уходить. Я не хочу тебя отпускать.

– Но мы ещё встретимся? Я уезжаю только через неделю.

– Как мы можем встречаться.

– Передашь мне записку через Надю. Я приду, куда скажешь.

Они снова слились в поцелуе.

На небо снежным комом выкатилась луна, окрасив в алюминиевый цвет всю округу. В доме скрипнула дверь. Кто-то вышел на улицу. Грузные шаги прохрустели снегом к сараю. «Папа пошёл проведать стельную корову» – шепнула Анфиса. Шаги прогремели обратно. Послышался густой голос отца:

– Фиса, ты что ли там? Иди в дом, замёрзнешь.

Анфиса с трудом оторвалась от приятеля и скрылась за деревьями палисадника. Валерий стоял, не в силах сдвинуться с места. Он слышал, как хлопнула калитка, как Анфиса поднималась по ступенькам крыльца. Слышал, как отец сердито ворчал:

– Сколько можно торчать на морозе. И время позднее.

Анфиса тихо ему что-то ответила, потом хлопнула дверь. Вот одно окно осветилось. По опущенным шторам, как на теневом экране, заскользил изящный, до боли милый, силуэт. Через некоторое время свет погас, – мир погрузился в тоскливую тишину.

По пути домой встречный ветер остудил его пылающее лицо. Постепенно он успокоился, к нему вернулась способность здраво мыслить. Он вдруг понял – с ним происходило что-то такое, чего он не может объяснить самому себе. В его возбуждённую душу прокралось какое-то непонятное чувство, ощущение двойственности. В него вселялись два существа: одно продолжало любить Аню (правда, бессознательно отложив эту чистую любовь на потом, ведь она была своя в доску, родная), другое же находилось в разгаре порыва новой, сладостной, тайной страсти. Он осознавал мерзость своего поступка, ругал себя последними словами. Порой ему казалось, что это происходит не с ним, что он со стороны наблюдает бесчестный поступок другого человека. И хочется крикнуть ему: что ты делаешь, негодяй, ты же дал слово быть верным девушке, которая искренне любит и ждёт тебя! В то же время, когда он вспоминал податливую упругость тела Анфисы, её горячие, дурманящие душу, губы, робкий шёпот: милый, милый, – все эти укоры совести блёкли перед ожидающими его наслаждениями.