Грани доверия

– О! Вася! – воскликнул тот. – Каков твой маршрут, водила? Куда рулишь?

– А куда тебе надо, культурист? – так преподавателя звали за глаза все, кроме Василия. Он не стеснялся называть вещи своими именами. Этот псевдоним прилип к бедняге по причине безнадёжного его желания приобрести объёмную мускулатуру своей жидковатой фигуре путём усиленных тайных занятий культуризмом. В деревне, известно, ничто не укроется от досужих глаз. Мужики покатывались со смеху, изображая в лицах его выкрутасы.

– Но он хотя бы не пьёт. Не то, что вы, пьянчуги, – смеясь, защищали его бабы.

– Я вижу, наш спортсмен к выпускному балу готовится основательно,– продолжал Василий. – Для более ярких впечатлений от проводов любимых выпускников? Или выпускниц?–добавил он многозначительно, помолчав.

– И тех, и других, – весело рассмеялся физрук. – Так куда едем, Вася?

– Домой, везу запчасти в колхоз. Судя по тому, чем ты затарился, тебе тоже необходимо быть там. Садись, подвезу.

– Я не один – со мной физичка.

– Тогда женщина садится в кабину, а тебе придётся трястись в кузове.

Выехав из посёлка, они заметили стоящего на обочине агронома, который, завидя знакомый грузовик, выбежал навстречу, и требовательно замахал рукой. Василий дурашливо прибавил скорость и резко затормозил, от чего на грунтовой дороге из-под колёс вырвалась туча пыли, окутав Студента с ног до головы.

– Полезай наверх, начальник, – делая вид, что ничего не произошло, крикнул он. Встал на подножку и начал подсказывать пассажирам, как уложить в кузове в беспорядке накиданные детали для тракторов и комбайнов, чтоб с удобством разместиться им обоим.

Кое-как примостившись, попутчики некоторое время молчали, присматриваясь, друг к другу. Грузовик трясло и кидало на ухабах. Запчасти подпрыгивали, то и дело, угрожая опуститься им на ноги. Когда машина пошла ровнее и отпала необходимость уворачиваться от знакомства с железяками, они расслабились. Услышав характерный звон стеклянной посуды из портфеля спутника, агроном сказал:

– Подобная музыка наводит на мажорный лад.

– Сегодня такой день, что всем будет весело. Приходи, если есть желание поразвлечься.

– Я приглашён на бал как владелец магнитофона. Без танцев на празднике никак нельзя. Мне будет не до развлечений.

– Там будут такие девочки! – культурист глубоко вдохнул, закатывая глаза. – Пальчики оближешь – свеженькие, только-только распустившиеся бутончики. А ты, я слышал, ходок ещё тот. – Он скабрёзно ухмыльнулся.

– А может ещё не распустившиеся? – сказал Студент, вкладывая в это слово особый смысл. – Ведь только школу окончили.

– Они уже давно созрели, и только ждут, чтоб им помогли распуститься, – он опять неприлично рассмеялся. – Уж я-то знаю.

– На уроках физкультуры ты изучил, наверно, прелесть фигур всех девочек в школе?

В ответ физрук только тонко похихикал. Помолчав, сказал:

– Много есть девочек, которые ждут, не дождутся, когда их сорвут, как наливное яблочко, – он назвал несколько фамилий, среди которых были и знакомые собеседнику школьницы. – При умелом подходе можно сговориться с любой.

– Я думаю, Надя не из таких, – закинул удочку Студент.

– Надя особый экземпляр. – В это время грузовик сильно тряхнуло и собеседников подбросило в воздух, вынуждая их умолкнуть. Схватившись за борта, они привстали, чтоб не удариться при неотвратимом падении. Когда движение выровнялось, и собеседники удобно уселись, они заговорили вновь. Смотря на пробегавшие мимо кусты и деревья, и мелькавшие вдалеке избы утопающей в зелени деревушки, физрук мечтательно продолжал:

– О, Надя… Надя излучает флюиды страсти. Она давно готова стать женщиной. Но к ней не подступиться из-за её глупого убеждения в непорочности до свадьбы. Да и пацан к ней прилип намертво. Бают, и ты к ней неровно дышишь.

– Я завожу знакомство только с отцветшими розочками, у которых лепестки уже опали и им нечего просить взамен. Кроме того, у меня дома есть девушка, и она меня ждёт. А у Нади с Пашей настоящая любовь.

– Ну, это детская любовь. При определённых обстоятельствах она будет только смеяться над ней. Ей нужно только помочь сделать первый шаг…

– Не знаю, как у неё всё сложится, но девочка она клёвая.

И вот они уже приехали в деревню, миновали дома околицы, и машина плавно подкатила к Правлению колхоза. Василий выключил мотор. Спрыгнув на землю, физрук сказал агроному:

– Вечером увидимся. Забегай на огонёк, – со значением постучал пальцем по портфелю и пошагал по улице, сгибаясь под тяжестью ноши.

– Скажи, мама, вы с отцом любили друг друга? – спросил Павел, когда та, встревоженная упадочным настроением сына, заглянула в его клетушку.

Удивлённая неожиданным вопросом Пелагея Егоровна в растерянности сразу не нашлась как ему и ответить. Она присела на краешек кровати и в задумчивости стала разглаживать складки своей широкой юбки. Женщина уже шагнула в пору увядания, неся на себе следы нелёгкой жизни; но ещё сохранились на её лице черты былой красоты. В послевоенной житейской тяготе было не до воспоминаний. Отец Павла вернулся с фронта в конце сорок четвёртого по тяжёлому ранению, и скончался в сорок пятом, даже не увидев новорожденного последыша. Остались на её руках двое детишек малых – до прошлых нежностей ли было ей? Но после простодушного вопроса парнишки, она вдруг поняла, – он же влюблён! Сейчас терзается сомнениями: любит – не любит, и ищет в ней поддержки, как перестрадавшей эти чувства в своей молодости.

– Ох, сынок, как давно это было… – сказала она с тихой улыбкой, – да и время тогда было совсем другое. – И, помолчав, продолжала. – А любили ли? Конечно, любили, как же без этого… Да любит тебя Надюша, любит! Не тревожься.

Вышла она от сына внешне спокойная, не показывая вида, что его слова задели её за живое. А пришла в кухню, села у окна и взгрустнула. И предстала перед ней вся её счастливая, но не задавшаяся жизнь…

Пригожей уродилась девица Полина, видна собою и работящая. Не один парень ухлёстывал за ней; заваливали цветами: всю сирень в деревне обломали, да всё напрасно.

– Ох, девка, – по-простецки наставляла её матушка, – не продешеви, не растрать своё богатство попусту. Помни пословицу: блюди одёжу с нову, а честь смолоду.

И строго блюла честь Поля. Недотрогу из себя не разыгрывала, но и вольного обращения с собой никому не позволяла. Могла постоять за себя, дать отпор не в меру прыткому воздыхателю. Поэтому и оценил её самый выгодный жених на деревне, Александр. Хорош собою и трудяга, каких мало. Из достойной семьи был молодец. Войти в неё снохой в тайне мечтала каждая заневестившаяся девушка в деревне. Но Сашка всем сердцем прикипел к Полине. Не раз он подкатывался к ней с предложением руки и сердца, и всегда получал от ворот поворот. Не доверяла ему красавица. Уж слишком многие товарки добивались его. Но он всё равно приходил, даже в доме стал своим человеком.

Однажды родители взяли её с собой на базар: откормили кабанчика и теперь нужно выручить деньги на её же, (а вдруг!) свадьбу.

– Пускай сама и торгует! – изрёк тятька. – С такой мордашкой только покупателей заманивать.

Не ошибся старый. Свинина ли ихняя оказалась лучшей на рынке или и впрямь светлое, улыбчивое лицо продавщицы привлекало людей, но мясо разошлось нарасхват – за ценой не стояли.

Как водится, после счастливого завершения дела удачу нужно «обмыть». Егор Мартыныч это правило свято чтил и никогда не упускал случая по такому поводу заглянуть в стакан. Они с трудом пристроились в битком набитом кабачке (то бишь чайной) за столом в изрядно поддатой компании тятькиного близкого приятеля из соседнего села. Мать с дочкой принялись за обед, а отец, утверждая равноправие в застолье, звонко стукнул бутылкой об столешницу. Её сразу же «раздавили», и полилась обычная мужицкая полупьяная, но хитрющая беседа. Четвертинки и косушки как по волшебству появлялись на столе сами собой. Разговоры от наболевших землеробских вопросов перекинулись на политику.

– Обязательно будет война! – стараясь перекричать всеобщий галдёж, сипел обросший рыжими волосами мужик. – Я этого немчуру во как знаю! Я в шашнадцатом годе там в плену был. У него на нас руки завсегда чешутца.

От духоты, пропитанной запахами еды и водки, Полю замутило. Она задыхалась дымом самосада, сгустившегося в помещении, хоть топоры вешай. С непривычки она чуть сознания не теряла. Мать почуяла её состояние.

– Хватит, отец! – решительно заявила она, – нам далеко ехать, да и дочке уже невмоготу.

Благоверный, досадливо кряхтя, стал выбираться из-за стола.

– Погоди-ка, Мартыныч, – остановил его старый друг, – я вот смотрю и дивлюся. Чо же ты таку красулю прячешь? Нехорошо. Ах, какая невеста расцвела!

– Так кто же её прячет? – повеселел родитель, – вот она, завсегда на людях.

– Погодь, погодь, друже, – приятель даже привскочил, – послушай-ка, что я тебе скажу. У тебя товар первый сорт, а у меня купец, что надо. Потолкуем по душам. А?

– Мама, пойдём отсюда, – взмолилась Поля. Её тошнило, и ей было не до того, о чём идёт речь.

Они вышли на улицу, Полина с наслаждением вдыхала свежий октябрьский воздух. Она прилегла на солому в телеге и закрыла глаза. Тошнота стала отступать. Отца всё не было. Мать собралась уже идти за ним, – как он показался в дверях. Глаза его победно сверкали, клинышек бородёнки воинственно топорщился. Весь его вид говорил, что он находится в полном согласии с самим собой.

– Чево вы там по пьяни удумали, – спросила мать, когда он устроился в повозке.

– Не бабьего ума дело, – гордо ответствовал глава семьи и взял в руки вожжи. Застоявшаяся кобылка тронулась в путь.

Прошла неделя с того дня, когда Поля была на базаре. Стояли солнечные ядрёные дни конца октября. По утрам земля покрывалась серебристыми предзимними заморозками. Все полевые и огородные работы окончены, настала вольготная пора свадеб и праздников. Егор Мартыныч ходил в приподнятом настроении: дождался благостных дней, когда осушить стаканчик не грех, а чуть ли не обязанность.

– Завтра в Богдановке Престольный праздник. Нас пригласили, – торжественно объявил он.

Желание девушки остаться дома неожиданно привело родителя в сильное раздражение. Бывало, в таких случаях он только довольно потирал руки: ещё один учётчик опрокинутых им стаканов ему ни к чему. А тут вдруг осерчал, раскричался: Бога не боишься, не уважение, мол, к людям выказываешь. Пришлось ехать и ей.

В Богдановке Серуха остановилась у большого, крытого тёсом с крашеными наличниками, дома. По ставням летели краснопёрые петухи. Дощатый забор и крыльцо также были выкрашены. По всему видно – справный здесь хозяин.

Из весёлых окон доносились нетрезвые голоса и смех. Праздник уже начался. Встречать их выбежал, к удивлению Полины, назойливый собутыльник тятеньки из чайной на базаре.

– Добро пожаловать, гости дорогие. Мы рады вам, рады, – рассыпался он, – проходите, проходите. Будьте как дома. – Поля заметила, что он смотрит на неё изучающе.

За столом во всю большую комнату, нагруженным всякой снедью, было многолюдно и шумно. При входе Полину ударил в лицо пьяный шум и тошнотворный запах самогона и табачного дыма, такой же, что сразил её в кабаке.

– Меня уже тошнит, – сказала она матери. – Пускай тятька что хочет со мной делает, а за стол я не пойду.

Эту заминку заметил хозяин. На объяснение матушки он обрадовано воскликнул:

– Ничего, ничего, мы не обидимся. Мой сын тоже не любит застолий. Вот и пусть молодёжь пообщаются.

Он открыл дверь в другую комнату и позвал: Виктор, выйди-ка сюда…

Так они с Виктором и познакомились. Высокий, широкоплечий, чернобровый, миловидный парень приглянулся ей. Он не дичился, был приветлив и словоохотлив. Они, как говорится, сразу нашли общий язык. Сначала они сидели в его комнате, перебирали книги, лежавшие на столе, обсуждали прочитанные ими известные тогда романы. А когда пиршество достигло высшего накала, и шум веселья стал пробиваться сквозь стены, они вышли на улицу. Прогуливались по селу, пока Полины родители, изрядно навеселе, не собрались в обратный путь. Виктор, шагая рядом с телегой, проводил её до околицы.

– Какого жениха я тебе нашёл! А! Понравился, а? – приставал к ней отец по дороге.

– Сразу уж и жених? Скажешь тоже, тятя, – смутилась Поля.

– А что? Вы друг другу понравились и всем его родным ты по душе. Вот под новый год и сыграем свадебку.

– Мне и Саша нравится тоже.

– Сашка брандахлыст! У него братья и сёстры. А у Витьки видала, какой дом и он один у родителей. Всё твоё будет, – разошёлся не на шутку Мартыныч.

В деревне ничего не утаишь. На другой вечер к ней пришёл Саша. Как обычно он поскрёбся в её оконце, она и вышла. В воздухе ясно чувствовалось дыхание зимы. Они укрылись от ветра за углом дома, да ещё Саша загородил её собой. Сумерки уже сгустились, но Поля разглядела, что глаза его возбуждённо блестели.

– Поля, я тебя люблю и никому тебя не отдам, – сказал он. По тону его голоса она поняла, что он вроде бы не в себе.

– Ты часом не выпил? – забеспокоилась девушка. – Говоришь что-то не то…

– Когда-нибудь ты видела меня пьяным? – насупился кавалер. – А что о любви заговорил, думал ты сама всё и так понимаешь.

А в воскресенье в клуб, где теперь собиралась освободившаяся от полевых работ молодёжь, заявился Виктор с друзьями. Веселились под задорные мелодии гармошки. Он весь вечер танцевал с Полей и "светит месяц", и "цыганочку с выходом". Было видно, что ей нравится кружиться в его руках. И даже когда гармонист заиграл залихватскую "елецкую" и девушки, что побойчее, стали выплясывать друг перед другом, напевая весёлые, смешные частушки, она не оставила гостя, не подошла к Саше. Несколько раз она ловила на себе угрюмый взгляд Александра, а потом он незаметно ушёл. Полине даже почему-то взгрустнулось. Ей неосознанно хотелось подразнить парня, а когда добилась своего – пожалела об этом.

А события развивались своим чередом. Как-то утром к колодцу, где Поля набирала журавлём воды, пришла с вёдрами Сашина мама, тётя Катя. Поставив порожнюю посуду к ногам, она вперила взор в девушку.

– Скажи, Поля, чем тебе наш Сашка не угодил? – строго спросила она. – Урод что ли? Пьяница что ли? Богатого нашла? Да его батька пропойца горький, и сын будет таким же – яблоко от яблони не далеко падает. А мы своему новый дом будем строить, вон уже и брёвен навезли.

В природе установилось зимнее равновесие. Чистый ослепительно белый снег покрыл землю окончательно и основательно. Саша почему-то давно не приходил к Полине. Обиделся наверно – беспокоилась она. И вот она встретила его на улице и не узнала: всё лицо было в кровоподтёках, подбитые припухшие глаза – только в щёлочках зрачки сверкают.

– Что с тобой, Саша? Бедненький! – испугалась она, – упал что ли?

– Не нравлюсь? – прохрипел тот. – Ничего, до свадьбы заживёт.

Эх! не угадал парень. Свадьба нагрянула неожиданно. Вскоре ночью на санях прискакал из Богдановки Трофим Федотыч, отец Виктора. Мартыныч выпроводил из горницы дочь. Но женское любопытство неистребимо, – она прильнула ухом к двери. Хозяин достал традиционную чекушку самогона, мать метнула на стол закуску.

– Случилось что, Федотыч? – спросил он, разливая по стаканам зелье. – Примчался ни свет ни заря.

– Ещё как случилось, Егор, – басил гость. – Оказывается у твоей-то хахаль есть. А мой втюрился по уши – ничего слышать не хочет: только она нужна и точка. Он ей тоже, видимо, показался. На днях два дурака в логу побоище учинили, чуть не поубивали друг друга. Раз уж мы с тобой решили породниться, давай скорее сватанье устроим, пока никто не узнал.

Полина помертвела: вот почему Сашка весь в синяках! Он один, а их трое! Слышно, как мать заохала, запричитала.

– Пути Господни неисповедимы, – изрёк Егор. – Я отец, – за кого скажу, за того она и выйдет. Не волнуйся. А сватать приедешь через неделю, перед рождественским постом.

В ожидании назначенного срока мать с дочкой частенько сидели и горюнились, не знали, как поступить. И против отцовой воли не пойдёшь, и Сашку жалко – привыкли уже к нему.

– Не пойду я за Витьку, – решалась, было, Полина. А, подумав, заявляла: – Но ведь и его жалко.

Саша приходил, молчал. Только глаза тревожные тоскливо отводил. Не молчала его мать. Опять у колодца столкнулись.

– В другую деревню уйдёшь, среди чужих людей будешь жить. К мамочке не набегаешься.

И вот пришло время волнения и огорчения. Поставили под матицу скамейку и стали ждать сватов, не отходя от окон. Вот в конце улицы показалась лошадка, запряжённая в щегольские санки. Вот остановилась около их дома, и какие-то люди стали выбираться из них. Поля с плачем убежала в свою каморку. Люди, топоча, вошли, говорили обычные для этого случая слова, двигали скамейку, чтоб оказаться под самой матицей. И вдруг стало тихо. Вновь загремели шаги, вновь необходимые приветствия и слова. Полина – вся внимание. Сердце готово выскочить из груди. Послышался голос матери Саши:

– Дорогие хозяин и хозяюшка, уж не обессудьте, что пришли без предупреждения. Но мы смотрим, что нас хотят опередить и увести нашу невесту, которую мы давно считаем своей. И вы, и мы хорошо знаем, наши дети не чуждаются друг друга. И спознались они задолго до того, как вы свели её с другим парнем.

– Наш сын полюбил вашу дочку с первого взгляда и думает, что он ей тоже по нраву, – сказала мама Виктора.

– Катерина, они же первыми пришли, – промолвил хозяин. – Как же теперь быть-то, а? Я обещал богдановским, отдать дочь им.

– А вы спросили Полину, чтоб прийти свататься? Нет!– категорично заявила Сашина мама сватам из Богдановки.

– Вы тоже явились без спроса, – отозвался Федотыч.

В доме повисла гнетущая тишина. И тут раздался голос Сашиного отца:

– Раз уж мы попали в такой переплёт, я думаю выход из него один, – чтоб никому не было обидно, пусть невеста вот сейчас, перед нами всеми, сама скажет, кто ей дорог. Это будет её личный выбор своей судьбы. Ведь не на один день она выходит замуж. Как вы считаете? Согласны?.. Согласны. Позвать сюда женихов!

В комнату к невесте вошла мама.

– Доченька, я знаю, ты всё слышала. Что ты решила, кого выберешь?

– Ой, мамочка, сердце на части разрывается, голова кругом идёт! посоветуй, как быть.

– Сама решай, милая. Тебе жить с ним. Послушай, что скажет тебе сердце, – и завздыхала,– о, Господи… И всё-то не слава Богу…

В дверь просунулась голова отца:

– Выходите, што уж теперь…

Мама вывела невесту: сама она идти не могла, – еле ноги передвигала. Ей показалось, что комната полна народу. Перед глазами всё плыло, она не различала лица по отдельности. И вот она увидела женихов. Они стояли по обе стороны окна – так и остались непримиримыми соперниками. Оба статные, плечистые. Поля пригляделась и увидела – Под глазами у Саши ещё не сошли синяки, а лицо Виктора отливало чистотой.

– Ну, красавица, что скажешь? – услышала она как издалека чей-то голос. – Выбирай: кого осчастливишь, кого огорчишь. Вот они оба перед тобой – один к одному.

Поля глядела на Сашу и в голове у ней прояснялось. «Боже мой, – думала она. – Ведь он меня любит по-настоящему. Он дрался за меня один против троих! Как же я была слепа».

– Я выйду за Сашу, – произнесла она и убежала к себе.

Когда все разошлись, к ней робко вошёл Саша и замер у двери. Они оба чувствовали себя скованно, не знали с чего начать. Наконец Полина решилась:

– Теперь ты видишь, что и я тебя люблю, – прошептала она и поцеловала суженого.

– Если бы ты его выбрала, я зарезал бы его прямо на месте, – сказал он и достал из кармана нож.

А потом была свадьба, море любви и счастья. Потом был новый дом и первый ребёнок. Вторая дочка, погодок, родилась перед самой войной. Сашу забрили в первый месяц после её объявления. Нужно ли говорить, как они тосковали друг по другу. Фронтовая почта работала только на них. Как она ждала его и молилась о его благополучии. И он вернулся, хоть весь израненный, но приполз к ней. Счастье было не долгим – он умер на её руках, оставив её недолюбленную и недолюбившую…

«Вот такая вот у нас была любовь, сынок» – вздохнула она. Поднялась, отряхнула юбку, удаляя с неё воображаемые пылинки вместе с возникшими воспоминаниями, и вернулась к повседневным заботам.

ГЛАВА 2

Поступая в институт, Валерий не терзался сомнениями. Считая себя продолжателем династии земледельцев, со школьной скамьи не представлял он для себя другой специальности, кроме агротехника. Его отец, Григорий Валентинович Колосов, выходец из крестьян, всю свою жизнь, все свои силы и знания посвятил, полученному от рождения делу. С детства пытливый и целеустремлённый, он прошёл всю карьерную лестницу на наследованном поприще вплоть до значительных должностей в Министерстве. Выйдя на пенсию, он получил место преподавателя в родной альма-матер[1], и, к моменту завершения Валерием выбранного курса, заведовал там кафедрой механизации и электрификации. С Еленой, мамой Валерия, отец познакомился в этом же институте. Григорий уже бился над дипломным проектом, а Леночка только осваивалась на первом курсе факультета зоотехнии. Закончив его с отличием, она, по распределению, осталась здесь же эту науку преподавать.

Встретившись, и полюбив друг друга, они, тем не менее, поженились, только крепко встав на ноги, как выражался отец при случавшихся иногда нотациях сыну. Валерий появился на свет перед самой войной. Григорий Валентинович загремел на фронт. Елене пришлось отвезти сына к матери в деревню, где он провёл все военное лихолетья и жил ещё после, пока родители опять не «встали крепко на ноги». Как все деревенские дети он, едва подрос, участвовал в хлопотливой сельской жизни бабушкиной семьи. Работа в огороде, в поле, в лесу была для него привычной, – он втянулся в неё. Когда у родителей появилась возможность взять сына к себе в город, тот на школьные каникулы не редко отправлялся «на природу» и помогал родным в их непростом труде хлебопашцев. Он любил землю. Любил работать на ней. Любил наблюдать, как пробиваются первые ростки посеянных семян. Как растут всходы, и как наливаются и созревают плоды.

Учёба давалась ему легко. После школы, идя по стопам родителей, он без труда поступил в родной ему институт. Чтобы не прослыть у однокашников маменькиным или папенькиным сынком, он подал документы на отделение агрономии, который в своё время успешно одолел. При распределении он попросил комиссию направить его куда-нибудь в дальний угол области. Его просьбу удовлетворили. Придя домой, Валерий объявил родителям, что ему оказано доверие, и что его направляют в самое трудное хозяйство.

– И где же это место подвигов? – спросил отец

– Тебе оно неизвестно. Его даже на карте нет, – ответил сын.

– Да куда уж нам, бумажным червям, – хитро подмигнул жене отец. – Вот и просвети старика. Открой белое пятно в географии нашей земли.

– Зазимье, – с воодушевлением сообщил Валерий.

– Зазимье?. – протянул отец. И помолчав, задумчиво повторил. – Зазимье, Зазимье… – Затем поднялся и вышел в другую комнату. Он не стал огорчать сына, так как знал, что тот рвётся к самостоятельной работе. Он не хочет, чтобы про него говорили: в работе ему помогает авторитет отца, – желает сам всего добиться. И если ему сказать сейчас, что председатель колхоза в Зазимье его фронтовой товарищ, и, что это хозяйство не на плохом счету в управлении он, чего доброго, откажется от назначения, которым гордится.

– А как же Аня? – воскликнула Елена Ивановна. – Она тебя отпускает?

Аня – его девушка. Однокурсники, они познакомились на первой студенческой вечеринке. Сначала встречались иногда, просто для времяпрепровождения; усмотрев родство душ, не расставались уже все годы студенчества. Мало кто назвал бы Аню красавицей, но ему она очень понравилась. Круглолицая, милая, какая-то удивительно домашняя. С этаким добрым лукавством в глазах, которым, похоже, не случалось отражать ни страдания, ни страха. Аня понравилась родителям Валеры, стала своей в семье Колосовых и всё говорило о скором вхождении девушки в неё в качестве желанной снохи. И вдруг такой фортель!..

– Аню угораздило получить красный диплом, – она остаётся на кафедре. И вообще нам надо, как отец говорит, сперва крепко встать на ноги.

Раздался заливистый звонок. Елена Ивановна поспешила к двери.

– Ах, Анечка, как хорошо, что ты пришла. Проходи, проходи…– прозвучал её приветливый голос. – Гриша, Аня пришла! А Валера только что заявился.

Поздоровавшись, Аня прошла в зал и села на диван рядом с Валерой.

– Мы с ним, тётя Лена, только что расстались. Я решила навестить вас, – сказала она.

– Очень хорошо поступила, Анна, – входя, сказал Григорий Валентинович. – А мы тут обсуждаем намечающиеся подвиги Валерия. Ты в курсе его намерений?

– Конечно, Григорий Валентинович, – это наше общее решение. Три года поработает на периферии, получит необходимый опыт, а потом уже можно будет заняться и научной работой.