Омут

Улыбка на лице профессора на мгновение поблекла, словно свет погасили одним неловким движением, и он с трудом сдержал тяжёлый, выматывающий вздох. Толпа студентов всё ещё плотным кольцом окружала его, звучали голоса, шуршали тетради, кто-то смеялся, но мысленно он уже был далеко отсюда – рядом с Амаль, в том пространстве тишины и боли, где любое воспоминание отзывалось утратой. Ощущение пустоты и беспомощности ударило в грудь, как резкий порыв холодного ветра, и внутренний голос настойчиво напоминал ему о той глубокой трещине, что давно пролегла между ними. Как бы он ни пытался отогнать тени прошлого, они неотступно следовали за ним, омрачая каждый, даже самый светлый миг.

Но Джонатан не позволил этому мгновению ускользнуть. Собрав остатки воли, он расправил плечи, заставляя себя выпрямиться, и, чтобы заглушить предательскую дрожь в голосе, произнёс громко, отчётливо, с той холодной профессорской интонацией, которая всегда подчиняла аудиторию:

– Мисс Амаль Грейвс-Веласкез, прошу вас задержаться на несколько минут.

Голос профессора эхом прокатился по аудитории – отчеканенный, резкий, почти болезненный, словно выстрел в спину. Амаль, уже почти скрывшаяся за дверью, резко остановилась. Рывок был таким внезапным, что она налетела на Мелиссу Картер, идущую впереди. Та дёрнулась и тут же обернулась – точно по команде, – и весь её тщательно выстроенный фасад моментально вспыхнул яростью.

– Смотри, куда прёшь, идиотка, – прошипела Мелисса, и в её голосе плескалась настоящая отрава.

Она развернулась к Амаль всем телом, демонстративно резко, с той театральной выразительностью, какой обладают люди, привыкшие превращать любое раздражение в сцену. Блестящие локоны хлестнули воздух, а в глазах вспыхнул огонь – не просто злость, а уязвлённое самолюбие, растоптанное с особой, почти изысканной жестокостью. Мелисса кипела – и не столько от боли в задетом локте, сколько от куда более глубокой ярости: её тонко выверенный, почти победоносный план соблазнения профессора рассыпался на глазах, и принять это унижение она была не в силах.

Амаль медленно прищурилась. Её изумрудные глаза вспыхнули так, словно в темноте сверкнули острые лезвия. В этот миг она была готова испепелить высокомерную блондинку одним взглядом. Та глубокая, давняя неприязнь, которую она всегда испытывала к Мелиссе, вышла наружу во всей своей силе. Они были словно из разных миров – и каждое их столкновение лишь подливало масла в огонь взаимной ненависти.

Мелисса высокомерно вскинула подбородок; тонкие губы искривились в усмешке – холодной, колючей, как зимний ветер. Она с вызовом уставилась на Амаль, и в её взгляде сквозила смесь презрения и самодовольного, нарциссического удовольствия – взгляд хищницы, уверенной в своём превосходстве.

– Думаешь, ты здесь что-то из себя представляешь? – процедила она. – Просто жалкая тень своего папочки, которая отчаянно пытается вылезти из собственной ничтожной оболочки.

Слова падали, как ледяные осколки, и Мелисса произносила их с той насмешливой уверенностью, будто любое сопротивление Амаль казалось ей заранее обречённым и смешным.

Дочь профессора с трудом сдержала едкую улыбку. Она слишком хорошо знала этот тип – людей, привыкших получать всё по щелчку пальцев, для которых достаточно намёка, взгляда, правильно выставленного плеча, чтобы мир услужливо расступался. Но сейчас в воздухе уже витал тонкий, почти пьянящий аромат грядущего поражения соперницы – и для Амаль он был особенно сладким. Она слегка подалась вперёд, не отрывая взгляда от Мелиссы, словно нарочно сокращая дистанцию.

– Ты действительно считаешь себя значимой, если думаешь, что все обязаны падать к твоим ногам от этих дешёвых приёмов соблазнения? – холодно произнесла она.

Её голос был ровным и острым, как стальной клинок, без усилия рассекающий завесу фальшивого обаяния, за которой привыкла прятаться блондинка.

Слова легли точно и беспощадно – как хлёсткий удар, разбивающий иллюзию. Мелисса на мгновение застыла. Самоуверенность, ещё секунду назад светившаяся в её взгляде, помутнела, сменилась злостью и растерянностью. Она явно не ожидала отпора – тем более такого точного. Ответ не находился, и эта пауза говорила громче любых слов.

Амаль усмехнулась, уловив это мгновение уязвимости, и, чуть склонив голову, добавила с медленной, почти ленивой насмешкой:

– Всё ещё мечтаешь о моём папочке, неудачница? Сколько раз за ночь ты фантазируешь о нём, представляя его в своей убогой спальне?

Эта фраза подействовала, как яд. Лицо Мелиссы вспыхнуло алым, будто её обдали кипятком. В глазах вспыхнули огоньки унижения и ярости, смешанные с больно задетым самолюбием. Вся её безупречная, выверенная маска треснула. Она выглядела нелепо – в то время как Амаль лишь прищурилась, и её выражение лица напоминало довольного Чеширского Кота, который только что напакостил Алисе в Стране Чудес. Её улыбка была полна удовлетворённого злорадства – она наслаждалась тем, как раскраснелась её соперница.

– Да как ты смеешь! – прошипела Мелисса, и голос её сорвался на высокий, истеричный оттенок. – Я уничтожу тебя, мерзкая тварь!

Её тело дрожало от ярости; пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. В глазах полыхало безумие оскорблённой гордости – то самое состояние, в котором люди перестают разумно принимать решение. В этот момент она была готова броситься на темноволосую соперницу, не думая ни о последствиях, ни о мнении окружающих.

Амаль ответила лишь коротким, холодным смешком. В её изумрудных глазах сверкнуло тёмное, почти ленивое торжество. Она видела – её слова попали точно в цель, пробили Мелиссу до самой глубины, и это доставляло ей мрачное, опасное удовольствие. Амаль давно научилась распознавать чужие слабости и играть на них, как на струнах, – и сейчас блондинка оказалась слишком предсказуемой жертвой.

Но это чувство победы длилось недолго.

– Мисс Грейвс-Веласкез, прошу вас подойти ко мне! У вас ещё будет время пообщаться с мисс Картер, – раздался властный, глубокий голос Джонатана, наполненный такой твёрдостью и требовательностью, что на мгновение все замерли. Его строгий взгляд остановился на двух девушках, и в напряжённой тишине пустеющей аудитории каждый уловил в этом тоне некую недвусмысленность.

Джонатан нервно провёл рукой по своим слегка взъерошенным волосам, пытаясь удержать самообладание. Он не знал, что именно стало причиной их стычки, но сердитые лица девушек ясно указывали на то, что обстановка накалилась до предела. Ему было трудно оставаться спокойным, ведь он знал характер Мелиссы как свои пять пальцев – её злопамятность и умение впиваться в слабости других. Он опасался, что эта дерзкая студентка могла сказать что-то действительно болезненное для его дочери. Это предположение тревожило его, как заноза, застрявшая в сердце.

За годы работы Джонатан привык к дисциплине, к равнодушию в любой ситуации, но, когда дело касалось Амаль, в нём пробуждалось что-то первобытное, древнее, как сам инстинкт защитника. Невысказанное обещание оградить её от всего, что может причинить ей боль, разлилось по его сознанию, как раскалённое железо. Он чувствовал, как его тело напряглось, как стальная пружина, готовая в любой момент рвануться вперёд и встать на её защиту. В этот миг ему было всё равно, кто стоял перед ним – студентка, коллега или посторонний человек. Он был готов быть её щитом, её опорой, и никто, ни один человек в этом зале, не посмеет причинить ей боль.

Амаль наслаждалась своим маленьким триумфом, но в её глазах промелькнула тень старой боли, которую она скрывала за маской агрессии.

Мелисса осталась стоять на месте, тяжело дыша, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Её губы дрожали от безмолвного гнева, но она понимала, что сейчас не в её интересах раздувать скандал. Любое лишнее слово могло только усугубит её унижение, но внутренний гнев пылал, как огонь, который она не могла потушить. Её взгляд метался между Джонатаном и Амаль, и она, кажется, искала способ сохранить своё достоинство в этот момент.

Джонатан внимательно следил за дочерью и её соперницей. Он был наслышан о том, что их противостояние длилось уже давно, но сегодня напряжение достигло предела. В воздухе витало ощущение, что ещё немного – и конфликт вспыхнет с новой силой, выйдя из-под контроля. Мужчина был готов вмешаться, но предпочитал дождаться подходящего момента, чтобы не усугубить ситуацию.

– Adiós, милая. Меня ждёт мой любимый папочка, – протянула Амаль с ленивой, тягучей усмешкой, от которой воздух между ними словно мгновенно похолодел, покрывшись тонким инеем. – А тебе… остаётся твоя коллекция вибрирующих утешителей под кроватью. Печально, правда?

Её глаза сверкнули – не от вспышки злости, а от хищного, почти эстетического наслаждения. Каждое слово она вкладывала точно и расчётливо, как иглу под кожу – без спешки, без истерики, с холодной, анатомической жестокостью. Амаль наблюдала за эффектом с вниманием хирурга, почти с тёмным удовольствием, отмечая, как фразы входят глубже, чем предполагалось. Слова вонзились в Мелиссу, как тонкое лезвие, и теперь Амаль видела, как тщательно выстроенная маска самодовольства сползает с её лица, обнажая под ней голую, дрожащую ярость.

Глаза Мелиссы метнулись, будто в отчаянном поиске спасения; губы дёрнулись в жалкой попытке выдавить ответ, но слова застряли, как кость в горле. Унижение, бессилие и злоба вспыхнули одновременно, переплетаясь в выражении, которое уже нельзя было назвать ни надменным, ни грозным – оно было почти жалким, болезненно незащищённым.

В этот миг внутри Амаль разгорелось мрачное торжество – не тёплое и не победное, а тёмное, хищное, вязкое, как мёд с привкусом крови. Она чувствовала, как вытесненная годами ярость теперь струится по венам, питая её триумф – холодный, изысканный, беззвучный, как пощёчина, нанесённая рукой с тяжёлым перстнем.

Не оборачиваясь, Амаль уверенно двинулась в сторону отца, словно одним движением отрезая всё, что осталось позади. Маска спокойствия легла на лицо безупречно – гладкая, холодная, фарфоровая. Ни тени дрожи. Ни искры сомнения. Только ровная поступь и ощущение безусловной, почти опасной ясности.

Но внутри… внутри всё гремело.

Сердце колотилось беспорядочно, глухо – как барабан перед казнью. Волны ярости и напряжения поднимались одна за другой, но её лицо оставалось безукоризненно неподвижным. Она сжала губы, загоняя внутрь всё, что могло предать её настоящее состояние. Это был финальный штрих её самоконтроля – как древнее заклинание, наложенное самой на себя: не чувствовать. Не показывать. Не оступиться.

Сейчас, на глазах у Мелиссы и Джонатана, она не имела права быть уязвимой. Все слабости – только внутрь. Только глубже. Только потом.

Профессор наблюдал, как Амаль приближается, и с каждым её шагом внутри него что-то болезненно сжималось, как будто сердце сокращалось от страха – не перед ней, а перед тем, во что она превратилась. Где-то там на заднем фоне, он видел, как Мелисса Картер выбежала из аудитории, но это его совсем не волновало.

В осанке дочери – безукоризненной, выверенной до миллиметра – читалась не просто уверенность, а напряжение, натянутое до предела, как струна, готовая лопнуть от одного неосторожного слова. Под внешней непоколебимостью он чувствовал всепоглощающую ярость, тщательно спрятанную за этой ледяной маской.

И в нём снова проснулось то первобытное, мучительно живое желание – защитить её. Спрятать. Оградить. Вернуть ту ускользающую версию Амаль, которая ещё смотрела на него с доверием. Ему хотелось сказать ей что-то, найти слова, которые бы стерли все её обиды. Но он понимал: сейчас любое слово, любой жест могли стать для Амаль ещё одним ударом. Она сама воздвигла эту крепость, и теперь его единственная задача – не стать тем, кто обрушит последнюю стену, удерживающую её от полной внутренней катастрофы.

Дочь профессора держала голову высоко, её шаги были размеренными. Она направлялась к отцу, который, скрестив руки на груди, ожидал её у преподавательского стола, его поза излучала привычную уверенность и силу, но в глубине глаз скрывалось напряжение – лёгкий намёк на нечто уязвимое, на то, что лишь она могла увидеть. Их взгляды встретились, и Амаль почувствовала, как её сердце заколотилось быстрее, отзываясь на этот миг, как если бы её гнев и одновременно потребность быть услышанной становились невыносимыми. Она знала, что предстоящий разговор будет тяжёлым, что за этим скрывалось то, чего они избегали все эти годы.

Тревога вспыхнула в её груди, как внезапное пламя, но вместе с ней поднялось нечто более сложное – странная, противоречивая смесь надежды и страха. Этот момент тянул её к себе, манил, словно обещал хотя бы на мгновение прикоснуться к утерянной связи. Внутри всё заклокотало – пальцы невольно сжались в кулаки, а лицо оставалось бесстрастным, вылепленным словно из мрамора. Но её глаза выдавали ту глубокую невыразимую боль, которая пряталась за равнодушной маской. Она не могла позволить себе показать слабость, но что-то подсказывало ей, что, возможно, именно эта встреча и откроет для них обоих путь к давно утраченному пониманию.

Джонатан не сводил с неё взгляда, словно пытаясь прорваться сквозь невидимую преграду, которую Амаль воздвигла между ними. Её холодность была ощутима, почти материальна, но он знал – теперь у него нет права отступать.

Когда-то он наивно верил, что страх способен удерживать баланс, что контроль может навести порядок в хаосе. Но теперь он видел: стены, которые он возводил, не защищали их, а только отдаляли, разрушая всё, что когда-то связывало их души.

«Любовь или страх?» – философский вопрос, который он столько раз обсуждал со студентами, теперь предстал перед ним не как отвлечённая теория, а как жестокая, неумолимая реальность. Теперь этот выбор касался не кого-то абстрактного, а его самого. Несмотря на все разногласия, на тьму, заполнившую их отношения, профессор не мог просто смириться с этим. Он был готов бороться за её сердце, даже если эта борьба окажется самой трудной в его жизни.

И сейчас, глядя на Амаль, он вдруг осознал с болезненной ясностью: в этот раз он выберет любовь. Не ту, что приносит покой и умиротворение, а ту, что жжёт изнутри, обнажая раны. Ту, что заставляет падать, но даёт силы подняться. Любовь, которая может исцелять – если только ей позволить. Страх создает дистанцию, любовь – строит мосты. И сегодня он решил строить мосты, даже если они будут хрупкими и временными.

Глава 4. Тени Орфея.

«А если стал порочен целый свет, то был тому единственной причиной сам человек: лишь он – источник бед, своих скорбей создатель он единый».

– Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Ещё несколько минут назад в аудитории царил настоящий хаос. Студенты, разгорячённые интеллектуальными баталиями, больше походили на средневековых рыцарей, готовящихся к смертельному бою с невидимым противником. Каждый вырывал своё место в этом академическом ринге, пытаясь уловить как можно больше от прозвучавших на лекции идей. Особенно комично было наблюдать за тем, как они покидали помещение: толкаясь, споря на ходу и горячо обсуждая услышанное, студенты цеплялись за рюкзаки и сбивались в небольшие группки, напоминающие взбудораженных бойцов после ожесточённой схватки. Лекция Джонатана произвела на них столь сильное впечатление, что многие из них ощущали себя новыми Сократами, Платонами или Диогенами. Некоторые даже пытались переубедить друг друга, бросая цитаты древних философов в попытке показать свою эрудицию. Интеллектуальные дискуссии превратились в бурные споры, больше напоминающие детские препирательства, ведь каждый был уверен, что понял сказанное лучше других.

Джонатан часто, с ироничной улыбкой, называл этот момент «церемонией молодых философов на поле боя», обсуждая его в таком шуточном ключе со своим коллегой и лучшим другом – Мигелем Альваресом. Для них это было своего рода традицией – с лёгким сарказмом наблюдать за тем, как студенты, окрылённые новой информацией, на ходу превращали её в оружие в своих спорах, словно участники интеллектуальной битвы.

Доктор Альварес, возглавлявший департамент психологии и психиатрии в Университете имени Джорджа Вашингтона, был для Джонатана чем-то большим, чем просто коллегой или другом – он стал для него тем самым hermano mayor, «старшим братом», как с лёгкой иронией называл его сам профессор. Их дружба, зародившаяся когда-то в гулких аудиториях Стэнфорда, выдержала испытание временем, пережив четверть века интеллектуальных споров, личных утрат и редких мгновений тихой радости. Мигель оставался единственным человеком, перед которым Джонатан позволял себе быть не безупречным мыслителем, а уязвимым человеком, ищущим опору среди собственных сомнений.

Смерть Анны расколола его жизнь надвое, оставив в душе рану, которая не заживала – напротив, с каждым днём становилась глубже и темнее, словно сама память отказывалась отпускать боль. Альварес одним из первых заметил, как его друг всё чаще уходит в себя, как за внешней сдержанностью нарастает тихая, опасная пустота. Именно он настоял на терапевтических сессиях, понимая то, о чём редко говорят вслух: даже самые блестящие умы бессильны перед собственными тенями.

Для Джонатана эти встречи стали своеобразным убежищем. Он говорил о страхах, о вине, о той вязкой безысходности, которая подступала всякий раз, когда перед глазами всплывал образ Анны или когда он видел, как медленно гаснет Амаль. И всё же, несмотря на искренность разговоров, внутри него оставалось чувство одиночества – ощущение, что даже Мигель, со всей своей мудростью и братской преданностью, не способен до конца постичь ту бездонную трещину, в которую он сам себя загнал.

Как это горько иронично, – думал Джонатан, наблюдая, как студенты торопливо покидают аудиторию, оставляя за собой шум шагов и обрывки разговоров. – Я, профессор философии, десятилетиями учивший других стойкости и ясности разума, сам не нахожу утешения ни в одной из собственных доктрин. Эти мысли возвращались к нему снова и снова, словно ядовитые змеи, скользящие по краю сознания и медленно отравляющие остатки внутреннего равновесия. Лишь в разговорах с Мигелем он ощущал слабый отблеск понимания – но и там всё чаще прорывалась усталость, окрашенная едва скрытым отчаянием.

Может ли кто-то вообще понять, что значит жить, искалеченным собственной болью? Или это и есть моя участь – нести этот груз в одиночку? – размышлял он, уже предчувствуя необходимость новой беседы с другом.

И всё же реальность не оставляла времени для философских размышлений. Он заметил, как Амаль уверенно направляется к нему, и с каждым её шагом напряжение в висках нарастало, словно незримая струна натягивалась до предела. Она почти вызывающе швырнула рюкзак на ближайший стол – жест резкий, демонстративный, будто адресованный не только ему, но и самому миру. Затем, нервно отодвинув стул, она с дерзкой небрежностью уселась на край стола, позволив себе чуть развалиться, словно подчеркивая собственное презрение к условностям. В её движениях угадывалась знакомая Джонатану смесь – скрытая агрессия, упрямство и странная, почти трагическая гордость, с которой она привыкла встречать каждое столкновение с реальностью.

– Прекрасно… – с горькой иронией подумал Джонатан, ощущая, как внутри него медленно рвётся последняя нить самообладания. – Похоже, сегодняшний день настойчиво требует вмешательства Мигеля. Только он ещё способен вытащить меня с того обрыва, на котором я балансирую, теряя равновесие с каждым вдохом.

Его терпение растворялось в вязком, бескрайнем океане напряжения, а истощённая нервная система, измученная годами внутренних конфликтов, подбиралась к опасной грани, за которой уже не оставалось ни разума, ни контроля.

«Ещё шаг – и я взорвусь… как оппенгеймеровская бомба, разметав всё вокруг вместе с собой,» – мелькнула мысль, холодная и пугающе ясная. Он на мгновение прикрыл глаза, стараясь собрать расползающееся сознание в единое целое, тогда как Амаль, демонстративно игнорируя его присутствие, словно нарочно усиливала внутренний пожар своим ледяным равнодушием.

«Чем дальше – тем хуже… Я должен оставаться спокойным… обязан…» – убеждал он себя, но каждое её движение, каждый мимолётный взгляд резал его изнутри, как тончайшее лезвие, превращая молчание в пытку.

«Она даже не пытается скрыть свою неприязнь… к собственному отцу. Как я оказался в этой роли – чужого в собственной жизни?»

Опустевшая аудитория, погружённая в напряжённую тишину, казалась замкнутым пространством, где время остановилось, оставив лишь двоих – связанных неразрешимым противостоянием. Их взгляды сцепились, словно два клинка, встретившиеся в безмолвной дуэли. Амаль смотрела на него пристально, почти хищно, изучая каждое его движение с настороженной сосредоточенностью. Джонатан же, не отводя глаз, медленно снял очки и, сдержанно и выверенно, зацепил их за карман тёмно-синего пиджака – жест холодный, почти ритуальный, в котором угадывалась усталость человека, привыкшего скрывать бурю за безупречной формой.

Его лицо оставалось неподвижным, как маска, но под этой ледяной оболочкой нарастало напряжение, способное разорвать его изнутри. Взгляд стал острым, беспощадным – словно клинок самурая перед решающим ударом. В ответ изумрудные глаза Амаль вспыхнули ярче, отражая не страх, а непоколебимую решимость. Она сидела напряжённо, словно натянутая струна, чувствуя, как между ними сгущается невидимая энергия – опасная, неуправляемая, готовая вырваться наружу.

Воздух в аудитории стал тяжёлым, предгрозовым. Напряжение нависло, как туча, готовая разорваться ослепительными вспышками. В её взгляде мелькали дикие отблески – первобытная сила молодой хищницы, сдержанная лишь тонкой гранью самоконтроля. Это была уже не просто оборона – это был вызов, открытый и дерзкий, демонстрация независимости, почти болезненной в своей решимости.

Она больше не пряталась. Не искала защиты. В этом молчаливом поединке не было ни оправданий, ни просьб – только взгляды, холодные и острые, как сталь перед ударом. И в этой беззвучной схватке каждый из них стоял на своей стороне – не как отец и дочь, а как два равных противника, связанных общей болью и не способных отступить.

Джонатан вглядывался в неё, почти не дыша, словно боялся спугнуть зыбкое мгновение, и вдруг – среди этой вязкой, напряжённой тишины – его пронзила мысль, холодная и ослепительная, как вспышка молнии на ночном небе:

«Она так похожа на Анну…»

Осознание обрушилось стремительно, без предупреждения, оставив его без привычной внутренней опоры. На мгновение реальность словно потеряла очертания: прошлое и настоящее сплелись в тугой узел, где образы накладывались друг на друга, стирая границы времени. В этом пересечении воспоминаний остался горько-сладкий привкус – боль, растворённая в нежности, и нежность, отравленная утратой.

Это было почти болезненное откровение. Длинные каштановые волосы Амаль мягко ложились на плечи, повторяя плавный изгиб прядей его покойной жены, будто сама память обрела плоть и силу. Изумрудные глаза с янтарно-коричневым отблеском – наследственный знак Анны, едва уловимая гетерохромия – казались теперь не просто чертой внешности, а бездонным порталом, в котором дрожало эхо прежней жизни. Лёгкая горбинка на утончённом носу, выражение лица, где упрямство переплеталось с внутренней стойкостью, – всё это накрыло его ледяной волной прошлого, нарушив выстроенную годами броню самоконтроля и дисциплины.

Он замечал это сходство и раньше, но лишь теперь, в неподвижной тишине аудитории, оно обрело почти мистическую остроту. В этом зеркале памяти было что-то тревожное – неуловимое, ускользающее от рационального объяснения, но цепляющееся за самое сердце.

Почему раньше он не позволял себе всматриваться в это так глубоко? Что изменилось сейчас – в нём или в ней? Его разум, всегда строгий и дисциплинированный, словно пересёк незримую границу, оказавшись в пространстве, где логика теряла чёткость, а чувства начинали говорить на языке, от которого невозможно было укрыться.

«Почему я не могу вырваться из этих мыслей? Что за наваждение тянет меня обратно – туда, где всё уже давно должно было исчезнуть?» – спрашивал он себя, ощущая, как едва заметные трещины внутреннего беспокойства разрастаются, превращаясь в глубокие разломы.

Перед лицом Амаль он ощутил себя обнажённым, почти беспомощным, словно его собственные чувства, тщательно скрытые и выверенные, начали жить собственной жизнью. Ему казалось, что утраченная часть его собственной души пробудилась, нарушив многолетний покой, и теперь она вела за собой, затягивая вглубь этих неясных и всё более тревожных раздумий.

«Разве не естественно скучать по любимой женщине и узнавать её черты в собственной дочери?.. Ведь в этом нет ничего предосудительного… так ведь?» – пытался он убедить себя, цепляясь за стройные аргументы разума, как за спасательный круг. Профессор попытался успокоить себя, погружаясь в собственные умозаключения, отчаянно цепляясь за логику и разум, но тягостный осадок от странных мыслей никуда не исчезал. Его мысли звучали безупречно логично, выверено, почти неоспоримо. Но глубоко внутри, на уровне интуиции поднималось другое чувство – тягучая, липкая тревога, словно предчувствие надвигающейся беды. Он ощущал, будто ступил на незримый рубеж, где привычные законы внутреннего мира начинают расползаться, где ясность уступает место зыбкости, а здравый смысл теряет прежнюю власть.