Огни Стормхолла

– Какое начало?

– А такое! – Летиция схватила подушку и прижала к груди. – И Дориан. Ты заметила?

– Он молчал почти весь ужин.

– Почти! А потом спросил тебя о Боттичелли. Не о погоде, не о дороге – о Боттичелли. Дориан Торнлей, который при дворе разговаривает с женщинами исключительно о пустяках, вдруг спрашивает семнадцатилетнюю девушку, что она думает о «Рождении Венеры». Тебе не кажется это странным?

– Может, ему просто интересно искусство.

– Ему интересна ты, – Летиция ткнула в неё пальцем. – И «интересная мысль» из уст Дориана – это больше, чем все комплименты Генриха, вместе взятые. Поверь мне.

Элин отошла от окна и села рядом с подругой.

– Летиция, – сказала она мягко. – Ты все выдумываешь! Ты устала. Все о чем ты говоришь смешно и просто невозможно!

– Невозможно, – она передразнила подругу. Потом легла на спину и уставилась в потолок. – Знаешь, при дворе это слово произносят чаще всего. Обычно – за неделю до того, как всё начинается.

Элин рассмеялась – тихо, устало.

– Спи, Летиция. Завтра будет обычный день.

– Конечно, – пробормотала та, закрывая глаза. – Обычный день. С королём и герцогом за завтраком. Совершенно обычный.

Элин задула свечу. Темнота заполнила комнату, мягкая, знакомая. Тени от ветвей старого дуба танцевали на потолке – те самые тени, которые она помнила с детства.

Она думала о том, как странно было сидеть за столом, за которым она выросла, и чувствовать себя так, словно пол под ногами чуть заметно качнулся – как палуба корабля, который только что отчалил от берега. Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл – был глубоким и без сновидений.

Часть третья: Дымовая завеса

Комната Дориана в гостевом крыле пахла дымом – он успел раскурить сигару ещё до того, как Генрих вошёл без стука, как входил всюду.

– Не спишь? – король плюхнулся в кресло у камина, вытянув ноги. Его лицо светилось тем особенным возбуждением, которое Дориан знал слишком хорошо.

– Сложно уснуть после такой оленины, – Дориан выпустил кольцо дыма. – Или ты пришёл поговорить не об оленине?

– Чёрт побери, Дориан, – Генрих не стал притворяться. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени. – Ты видел её?

– Видел. И?

– И? – Генрих уставился на него. – И всё? Ты слепой или каменный?

– Трезвый. Что хуже.

– Нет, ты видел, как она говорила? Эти глаза, этот смех, эта чёртова история про скульптора и персики. Когда последний раз женщина говорила мне что-то, от чего я не хотел зевнуть? Я даже не помню.

– Леди Фэйнворт неплохо рассказывает. Когда рот не занят.

– К чёрту Фэйнворт! – Генрих вскочил и заходил по комнате. – Изабелла – это мясо. Сытно, но забываешь через час. А эта девочка… – он остановился, голос стал ниже. – Когда она смеялась, её шея изгибалась так мягко… тонкая линия от уха до ключицы, будто нарочно создана, чтобы её коснуться губами. И эти губы – живые, чуть приоткрытые, без всякой искусственности. Хочется узнать, как они дрожат, когда дыхание сбивается.

– Понимаю, – Дориан затянулся. – Ты хочешь её.

Генрих обернулся. Его глаза блеснули.

– Да. Хочу. Скажешь, ты бы не хотел? Эти руки, эти глаза – и ты сидишь тут как монах со своей чёртовой сигарой, и у тебя ничего не шевельнулось?

– Я не монах. Но я и не кобель, который теряет голову от каждой новой юбки. Хотеть – твоё право. Ты король. Но она – не придворная шлюха с удобным мужем, которого можно отослать в Антверпен. Она – дочь Джеймса. Единственная дочь человека, который только что налил тебе своё лучшее вино и доверяет тебе, как другу.

– Я помню, чья она дочь. – с раздражением ответил Генрих.

– Тогда помни и то, что с ней нельзя как обычно. Поиграл, наигрался, бросил. Джеймс тебе этого не простит. Генрих скривился, как от зубной боли.

– Какого чёрта ты всегда всё портишь?

– Не порчу. Предупреждаю. Ты сейчас думаешь не головой, Генрих.

Дориан молча выпустил дым.

– Я хочу увидеть её завтра, – продолжил Генрих. – На воздухе. Верхом. Не за столом, не при свечах. Хочу увидеть её раскрасневшейся, живой, без этих проклятых реверансов. Хочу услышать как смеётся, когда не думает о реверансах.

– Джеймс обещал показать андалузца.

– Вот именно. Элин покажет окрестности. Она знает эти места.

Дориан кивнул.

– Разумно. Нужно же кому-то показать тебе дорогу, а то опять три часа по кругу.

– Я не…

– По кругу, Генрих.

Тот фыркнул, но рассмеялся – и напряжение чуть отпустило, как отпускает канат, который перестали тянуть.

– А ты? – Генрих посмотрел на него в упор, и смех ушёл из глаз. – Ты-то что думаешь о ней? Как мужик мужику.

Это был тот момент, когда важно было сказать ровно столько, сколько нужно. Ни словом больше, ни словом меньше. Дориан знал эти моменты, как знал запах пороха перед залпом.

– Думаю, что у неё красивые ноги, – он стряхнул пепел, не меняя выражения лица. – И что она понятия не имеет, что с ними делать. Но вся эта свежесть интригует лишь в начале. Затем становится утомительно. Мои вкусы проще. Мне нужна женщина, которая понимает правила игры. Которая знает, что её тело – валюта, а удовольствие – сделка. Которая не станет мучить тебя вопросами о чувствах наутро. Изабелла, например, прекрасно осознаёт свою ценность. И цену моему вниманию. С ней нет этой… липкой, сладковатой чепухи. Только взаимный расчёт и хорошо исполненные роли.

Генрих долго смотрел на него – молча, тяжело. Потом отвернулся к окну. Дориан видел, как Генрих стоит у окна, упершись кулаком в подоконник, и думает. Голова чуть наклонена, челюсть сжата, взгляд – в одну точку. Дориан знал это состояние. Так Генрих выглядел, когда на карте появлялась новая линия наступления. Когда из хаоса рождался план.

– А что если вернуть Джеймса ко двору? – сказал Генрих, не оборачиваясь.

Вот оно. Дориан замер с сигарой у губ. Двадцать минут. Двадцать минут понадобилось Генриху, чтобы из «хочу быть рядом» выстроить стратегию.

– Он ушёл сам. Пять лет назад.

– Он ушёл, потому что устал от Волиса и его крысиной своры. Волис давно сдох и гниёт в земле. Двор изменился. Джеймсу самое место в Тайном совете – он умнее половины тех болванов, которые там заседают, и честнее их всех, вместе взятых.

– И вместе с Джеймсом приедет Элин, – тихо сказал Дориан.

Генрих обернулся. И не стал прятаться – это было то, за что Дориан его уважал, несмотря ни на что. Генрих мог лгать послам, епископам, жене, всему двору – но не ему. Не в этой комнате, не в два часа ночи.

– Да, – сказал он просто. – И вместе с Джеймсом приедет Элин. В этом весь смысл.

Дориан затянулся. Выпустил дым. Подождал.

– Джеймс в совете – это сильный ход, – продолжил Генрих, и теперь в его голосе зазвучала та стальная нотка, которая появлялась, когда он переставал мечтать и начинал действовать. – Он уважаем, он независим, он не продался ни одной фракции. Мне нужен такой человек. Это – правда. Чистая, голая правда.

– А вторая правда? – спросил Дориан.

– Вторая правда – что она будет жить при дворе. Каждый день. Каждый вечер. За ужином, на балах, на прогулках в саду. Не в этой деревенской глуши, куда нужно скакать два дня, а рядом. И я не собираюсь от этого отказываться.

Он сказал это так, как говорил о военных кампаниях. Без бравады, без похоти – с холодной, расчётливой ясностью человека, который видит цель и убирает всё, что стоит между ним и ею.

Дориан долго смотрел на него сквозь дым.

– Ты опасный человек, Генрих.

– Я король. Это одно и то же.

– Не всегда. Но сейчас – да.

Генрих усмехнулся. Подошёл к столику, плеснул себе из графина, выпил одним глотком.

– Одобряешь?

– А у меня есть выбор?

– Нет, – Генрих оскалился. – Но мне нравится делать вид, что он у тебя есть.

Он поставил кубок и двинулся к двери. На пороге остановился.

– И, Дориан. Про её ноги. Я запомнил.

– Спокойной ночи, Ваше Величество.

– Пошёл ты.

Дверь закрылась. Тяжёлые шаги стихли в коридоре, и дом снова стал тихим – той особенной деревенской тишиной, в которой слышно, как потрескивают угли и скребётся мышь за стеной.

Он не солгал Генриху. Ни слова. «Красивые ноги – факт. Глаза, в которые хочется смотреть дольше, чем положено – факт. Кожа, которая светилась в полумраке так, что руки сами тянулись проверить – нежная ли – тоже факт. Дориан видел сотни красивых женщин. Спал с доброй половиной из них. Он умел оценить женское тело так же точно, как оценивал породистую лошадь – быстрым, холодным, профессиональным взглядом. Элин Розвуд была хороша. Чертовски хороша. Это он заметил в первую же секунду, когда она влетела в гостиную со своей дурацкой земляникой.»

Он затушил сигару о каминную полку – точным, коротким движением. Но вот что его злило. Любую другую он бы уже разложил по полочкам. «Фигура – хороша. Лицо – ещё лучше. Характер – покладистый или с норовом, и то, и другое решается за пару ночей. Точка. Следующая.

С этой не получалось. Что-то мешало, как камешек в сапоге – мелкий, незаметный, но не дающий идти ровно. «Никто не видит, что ей холодно». Вот что мешало. Эта чёртова фраза. Потому что так не говорят девочки, которые только что воровали персики и плели венки у ручья. Так говорят люди, которые знают, каково это – стоять голым перед чужими глазами и чувствовать холод.

А откуда, чёрт возьми, ей это знать? В восемнадцать лет? После тётушкиной Флоренции? Дориан лёг и натянул одеяло. Хороша. Молода. Не его дело.

Генрих хочет – пусть берёт. Имеет право. Он король, она – никто. Красивая дочь старого друга, каких десятки».

Он закрыл глаза.

«Каких десятки».

Сон не шёл. Дориан перевернулся на другой бок, выругался сквозь зубы и уставился в темноту.

Глава 4

Утро в Уиндем Кросс было ясным и звонким, будто вымытым ночным дождем. Сол