Огни Стормхолла

Сомия Лавелль

Огни Стормхолла

Глава 1

Смолистый дым от догорающих дубовых поленьев в камине смешивался с густым ароматом сигары, сплетаясь под сводчатым потолком королевского кабинета в осязаемую пелену. Она оседала на гобеленах, изображавших сцены охоты, впитывалась в тяжелые бархатные портьеры, глушившие звуки ночной столицы. За стрельчатыми окнами Стормхолла давно властвовала ночь, но десятки свечей в серебряных канделябрах горели яростно, их пламя отражалось в отполированной до зеркального блеска столешнице из дуба и в рубиновых глубинах кубков с недопитым бургундским.

Король Генрих откинулся на спинку своего массивного кресла, больше похожего на трон, сбросив расшитый золотом и драгоценными камнями камзол. Под тонкой батистовой рубашкой, расстегнутой на груди, проступали рельефные мышцы человека, который проводил в седле и на ристалище не меньше времени, чем в тронном зале. Он лениво вращал в пальцах тяжелый золотой кубок, но его взгляд, обычно острый, как лезвие кинжала, сейчас был затуманен скукой и вином.

– Клянусь ранами Господними, Дориан, я задохнусь, – его голос был низким, с привычными властными нотками, но сейчас в нем слышалось неприкрытое раздражение.

– Задохнусь в этом проклятом болоте из мускуса, лести и отточенных до идиотизма улыбок. Каждая дама пахнет, как цветочная лавка, а каждый придворный – как ее сводник.

Дориан Торнлей, герцог Мальбург, полулежал в кресле напротив. Его длинные ноги в сапогах из мягчайшей кожи, стоивших больше, чем годовой доход иного барона, были небрежно закинуты на инкрустированный слоновой костью столик. Длинные, выгоревшие на солнце светлые волосы, падали на высокий лоб, затеняя глаза. Он медленно выпустил колечко дыма и с ленивым интересом проследил, как оно тает, достигнув сводчатого потолка.

– Болото и есть болото, Ваше Величество, – его голос был спокойным, с легкой хрипотцой от сигарного дыма. – В нем всегда дурно пахнет. Но зато в нем иногда попадается любопытная дичь. Хоть какое-то развлечение, чтобы не завыть от тоски.

– Дичь? – Генрих презрительно фыркнул и отхлебнул вина. – Нынешняя дичь? Это не ястребы, Дориан, это комнатные куропатки. Выхолощенные, напудренные, с мозгами размером с горошину. Поймаешь – а под перьями ни мяса, ни огня, ни духа. Одна пустая болтовня о сонетах Петрарки и новых фламандских кружевах. Мне осточертело. Я хочу услышать крик, а не жеманный вздох.

– С леди Фэйнворт, можно поговорить не только о кружевах, – заметил Дориан, и в уголке его глаза дрогнула почти незаметная, хищная усмешка.

Скука на лице Генриха на мгновение сменилась живым интересом.

– А! Эта? С глазами испуганной лани и мужем-ростовщиком, который больше озабочен своими бухгалтерскими книгами, чем супружеским ложем? – король усмехнулся. – Слухи и до меня дошли. Говорят, ты чуть ли не прописался в их поместье. Рассказывай, не томи.

Дориан лениво пожал широкими плечами, которые даже под тонкой льняной рубахой выглядели как высеченные из камня.

– Слухи, как всегда, преувеличивают. Не прописался. Но навещаю… да. И муж ее не ростовщик, а казначей, что, впрочем, почти одно и то же. И книги его интересуют вполне обоснованно: он должен мне три тысячи фунтов золотом. Так что его супружеское ложе, – герцог сделал глоток вина, – интересует меня куда больше, чем его самого.

Грубый, раскатистый смех Генриха потряс тяжелый воздух кабинета. Он хлопнул ладонью по столу так, что свечи затрепетали.

– Дьявол! Так вот как ты теперь ведешь дела! Ссужаешь деньги бездельникам, чтобы получить доступ к их женам? Гениально, Мальбург, просто гениально! И что же, лань в постели оказалась тигрицей?

Дориан потянулся к графину, подливая себе вина. Его движения были плавными и точными, как у фехтовальщика, – ни одного лишнего жеста.

– «Тигрица» – слишком громко сказано. Скорее, кошка, которая долго голодала и наконец дорвалась до сливок. Но скучать не приходится. Она… изобретательна. И очень благодарна. Муж ее, кстати, на следующей неделе отбывает в Антверпен по своим долговым, прости Господи, «делам». На целый месяц.

– На месяц! – Генрих восхищенно присвистнул. – Ты же сбежишь на третий день от скуки, я тебя знаю.

– Возможно, – спокойно согласился Дориан. – Но пока это лучше, чем выслушивать на приемах, как твоя королева коверкает английские слова и топчется в гавоте, словно медведица на ярмарке.

Лицо короля мгновенно окаменело. Все веселье слетело с него, как позолота с дешевой монеты. Он со стуком швырнул кубок на стол. Вино плеснуло на полированное дерево, растекаясь кроваво-красной лужицей.

– Не говори мне о ней. Ради всего святого, не начинай.

– Отчего же? Тебя тоже тошнит от этого пудинга? – в голосе Дориана не было сочувствия, лишь констатация факта.

– Пудинг? – Генрих вскочил и заходил по кабинету. Его тяжелые шаги тонули в ворсе персидского ковра. – Пудинг хотя бы сладкий! А она… она безвкусная. Холодная, и от нее пахнет… благочестием и пивом. Она не умеет смеяться, Дориан! Не умеет кокетничать! Она смотрит на меня своими честными коровьими глазами и спрашивает, доволен ли я ужином. ДОВОЛЕН ЛИ Я УЖИНОМ! Я – король этой проклятой страны, а она спрашивает меня, понравилась ли мне оленина!

Он остановился у камина, упершись руками в резную мраморную полку. Огонь отбрасывал на него рваные, пляшущие тени. Его кулаки были сжаты добела.

– У тебя десятки других, – спокойно заметил Дориан, наблюдая за ним сквозь дым. – Горячих, изобретательных, готовых на все ради твоего внимания. Весь двор гудит о твоих победах. Почему же именно эта холодная рыба так отравляет тебе кровь?

Генрих остановился и с силой ударил кулаком по мраморной каминной полке.

– Потому что они – развлечение! Утеха на ночь! – прорычал он. – А она – Королева! Мое лицо. Мое отражение в глазах всего мира. И когда я смотрю на нее, я вижу не женщину, а унылый государственный долг! Она – живой укор моему правлению, моей силе, моей мужской сути! Мне не нужна очередная покорная любовница. Мне нужна королева, которая будет стонать подо мной так, будто я – весь ее мир, а не просто стоять рядом на приемах с лицом мученицы.

Он обернулся. Его лицо, обычно такое живое, властное, сейчас выглядело измученным.

– Мне нужно что-то, Дориан. Что-то настоящее. Крик ястреба на пронизывающем ветру. Запах конского пота и крови, а не этой проклятой лавандовой воды. Чувство, когда твоя кровь гудит в жилах не от злости, а от… жизни! От того, что ты еще жив, черт побери!

Дориан медленно опустил ноги со стола, отставил кубок и притушил сигару в тяжелой пепельнице.

– Охота, – сказал он просто.

– Охота? – Генрих пренебрежительно махнул рукой. – Эта комедия? С тремя сотнями придворных, с пикниками на накрахмаленных скатертях? Где оленя заранее прикармливают и почти на поводке выводят к моим ногам? Это не охота, Дориан, это еще одно представление в этом балагане. Еще бОльшая скука.

– Я говорю не об этой охоте, – Дориан наклонился вперед, и его глаза, обычно ленивые, сверкнули сталью. Голос стал тише, но в нем появилась та самая нить, которую слышали его солдаты перед атакой. – Я говорю о настоящей. Только мы двое. Конь, лук, пара верных собак и нож на поясе. Дикие леса, где можно орать во всю глотку, не боясь, что за гобеленом прячется шпион, пить прямо из ручья, спать у костра, завернувшись в плащ. На неделю. На две. Забыть, что ты король. Вспомнить, что ты мужчина.

Глаза Генриха вспыхнули. В его зрачках отразились языки пламени из камина.

– Ты серьезно? Без свиты?

– Вспомним старые времена, Генрих. До того, как на наши головы свалились эти дурацкие короны и обязанности.

Генрих снова подошел к столу, схватил свой кубок и осушил его одним долгим глотком, словно пил не вино, а саму свободу.

– Черт побери, да! Да, Дориан! Это именно то, что нужно. Глоток свежего воздуха в этой затхлой усыпальнице. Когда?

– Через три дня. Двору объявим, что ты удалился для молитв и размышлений о судьбах государства в Блэквотер. А сами – в седло и на запад, пока все спят.

– Согласен! – Генрих ударил кулаком по столу, но на этот раз в его жесте была не злость, а предвкушение. – Лучшая идея за последний год! Черт, да это лучше, чем вся эта моя женитьба!

Он снова опустился в кресло, и на его лице появилось почти мальчишеское, хищное оживление.

– А как же твоя благодарная кошечка? Бросишь ее на эти две недели?

Дориан криво усмехнулся, снова беря в руки потухшую сигару.

– Она подождет. Или не подождет. Это ее дело. Охота честнее, Генрих. Зверь либо убегает, либо бросается на тебя. Никаких этих придворных игр во взгляды, вздохи и многозначительные улыбки.

– Верно, – прошептал Генрих, глядя на огонь. – Никаких игр. Только чистая сила.

Они замолчали, каждый погруженный в свои мысли. Дым сигары и огонь в камине сплетались в единый токсичный, мужской, пьянящий эликсир побега. Побега от невыносимой правильности, от скуки, от самих себя.

Часть 2. Запах дома

Пока в душных покоях Стормхолла зрели планы побега, в сорока милях от замка, в графстве Кентберри, дорожная карета, с грохотом и скрипом, нарушавшим вечернюю тишину, въезжала в ворота поместья Уиндем Кросс.

Элин Розвуд нетерпеливо откинула тяжелую бархатную занавеску на окне и позволила ветру ворваться в душное, пахнущее кожей и дорожной пылью пространство. Ветер! Он был совсем другим, не похожим на сухой и жаркий воздух Флоренции. Этот был прохладным, влажным, густым. Он пах свежескошенной травой, полевой мятой, влажной после недавнего дождя землей и едва уловимым дымком из печных труб. Элин закрыла глаза и вдохнула полной грудью, до самого дна легких. Этот запах был запахом детства. Запахом дома.

Поместье не ослепляло роскошью столичных дворцов. Его сила была в ином – в вековой надежности каменной кладки, густо увитой плющом, в безупречно подстриженных газонах и старом яблоневом саду, утопавшем в пышном цвете. В окнах главного дома горел теплый, медовый свет, обещавший покой, ужин и безопасность.

Карета, покачиваясь, остановилась у главного подъезда. Едва грум в ливрее с гербом Розвудов успел спрыгнуть с козел и опустить подножку, как тяжелая дубовая дверь распахнулась, и на пороге появился он. Джеймс Розвуд, граф Кентберри.

Он изменился с тех пор, как она видела его в последний раз, 7 лет назад. В темных, с проседью волосах стало больше серебра, а у глаз залегла густая сеть морщинок. Но сами глаза, серые, как штормовое море, мудрые и немного усталые, светились таким чистым, безудержным счастьем, что у Элин перехватило дыхание.

– Отец!

Забыв о предписанной леди медлительности и плавности движений, она почти выпрыгнула из кареты прямо в его объятия. Он поймал ее и крепко прижал к себе. Она уткнулась лицом в его камзол из плотного сукна, вдыхая до боли знакомый запах – смесь дорогого табака, старых книг и церковного ладана.

—Моя девочка. Элин. Наконец-то ты дома

Он мягко отстранил ее, держа за плечи, и его глаза жадно, с нескрываемой любовью изучали ее лицо, словно пытаясь наверстать упущенные годы.

– Дай же на тебя взглянуть. Боже правый… Ты выросла. Превратилась… Ты вся в нее. В твою мать.

Элин почувствовала, как к горлу подкатывает знакомый комок. Она знала, что похожа. Каждое утро зеркало напоминало ей об этом, показывая ту же линию губ, те же янтарные глаза и густую копну каштановых волос, которые она, как и мать, не любила усмирять сложными прическами.

– Я дома, отец. Наконец-то дома.

– Дома, родная. И я надеюсь, навсегда, – он взял ее под руку и повел в дом, его голос звучал тепло и глубоко. – Брось все эти столичные церемонии и флорентийские манеры. Здесь мы – семья.

Просторный холл встретил их гулкой тишиной, запахом пчелиного воска, которым натирали полы, сушеных трав и старого дерева. Со стен на нее строго и бесстрастно взирали портреты предков в темных одеждах. Элин сбросила тяжелый дорожный плащ, и молоденькая служанка, раскрасневшаяся от волнения и радости, подхватила его. Элин не думала ни о прическе, растрепавшейся от ветра, ни о помятом платье. Она была дома. Это чувство было сильнее любой усталости.

– Ужин ждет в малой столовой, – сказал Джеймс, ведя ее по коридору. – Никаких гостей. Только ты и я. Я велел кухарке приготовить все, что ты любила в детстве: запеченную с яблоками утку, грибной паштет и твой любимый яблочный пирог со сливками.

– О, отец! Это звучит в тысячу раз лучше, чем все изысканные итальянские пасты и соусы, которыми меня пичкала тетушка, – она рассмеялась, и ее смех, звонкий и чистый, заполнил тишину старого дома, словно колокольчик.

За столом, накрытым простой льняной скатертью, в уютной комнате с низким потолком, они ели, пили легкий яблочный сидр и говорили без умолку. Джеймс, расспрашивал о здоровье своей сестры, о климате Флоренции, о трудностях долгого пути. Элин отвечала охотно, но ее янтарные глаза то и дело отвлекались, выхватывая из полумрака знакомые детали: маленькую потертость на спинке ее стула, где она любила качаться в детстве; узор на скатерти, вышитый рукой ее матери. Каждая вещь здесь хранила историю. Ее историю.

– Ты стала настоящей красавицей, Элин. Твоя мать гордилась бы тобой. И дело не только во внешности. Твои письма… В них зрелость мысли, глубина. Ты знаешь языки, музыку, историю. Ты получила прекрасное образование.

– Я старалась, отец. Чтобы тебе не было за меня стыдно.

– Стыдно? – он сказал это с такой простой и несокрушимой убежденностью, что у Элин снова защемило сердце. – Ты никогда не смогла бы меня опозорить, дитя мое. Но теперь, когда ты здесь, мы должны подумать о твоем будущем.

Он сделал паузу, подбирая слова. Элин почувствовала, как легкая и непринужденная атмосфера ужина неуловимо меняется, становится серьезнее.

– Ты уже не ребенок. Тебе восемнадцать. Пора подумать о замужестве.

Элин замерла, так и не донеся кубок до губ. Она ждала этого разговора, готовилась к нему, но не думала, что он состоится так скоро, в первый же вечер.

– Отец, я только что вернулась…

– Знаю. И я не собираюсь торопить события. Я лишь хочу, чтобы ты знала: я буду искать тебе достойного мужа. И под «достойным» я подразумеваю не просто титул и состояние, хотя и это, увы, важно. Я ищу человека чести, ума и доброго нрава. Такого, кто оценит не только твое приданое и связи моего дома, но и тебя саму.

– Может быть еще рано думать о моем замужестве? – тихо, почти шепотом, спросила она, опустив взгляд на свои руки, лежавшие на коленях.

Джеймс вздохнул, но в его вздохе не было гнева, лишь отцовская мудрость и немного печали.

– Тебе уже 18, все благородные девушки в этот возрасте уже обручены. Ты – моя единственная наследница. И ты – живешь в мире, где женщина без защиты мужа беззащитна и уязвима. Особенно такая, как ты.

– Что значит – «такая, как я»? – она подняла на него глаза.

– Прекрасная. Умная. И с сердцем, которое не научилось прятаться за маской, – он посмотрел на нее пристально, и его взгляд стал серьезным. – Ты слишком открыта, Элин. Как весенний луг под солнцем. В этом твоя сила и твоя величайшая слабость. Твоя жизнь только начинается, и я хочу, чтобы твой муж стал твоим щитом. Чтобы он охранял эту твою открытость, а не воспользовался ею, чтобы сломать тебя.

Элин почувствовала, как по спине пробежал холодок. В словах отца не было угрозы, только безграничная забота. Но эта забота ощущалась как мягкие, но несгибаемые бархатные тиски, медленно сжимающиеся вокруг ее будущего.

– Ты уже… нашел кого-то? – спросила она, боясь услышать ответ.

Джеймс покачал головой.

– Я не приму решения за твоей спиной. Есть несколько имен, которые я обдумываю. Но я не стану решать за тебя. Я хочу, чтобы ты их увидела, поговорила с ними. Выбор, в конечном счете, должен быть твоим. Насколько это вообще возможно в наших обстоятельствах.

Это была огромная уступка для человека его времени и положения, и Элин это понимала. Она протянула руку через стол и накрыла своей ладонью его крупную, испещренную прожилками вен руку.

– Спасибо, отец. Я… я постараюсь быть разумной. Но прошу, дай мне немного времени. Просто пожить здесь. Вспомнить, кто я, без мыслей о будущем.

Лицо Джеймса смягчилось, и он ласково улыбнулся.

– Конечно, дитя мое. У тебя есть все лето. Катайся на лошадях, читай в саду, мучай бедную лютню своими итальянскими песнями. А осенью… осенью мы, возможно, устроим скромный прием. Пригласим соседей. Посмотрим, кто из них достоин твоего взгляда.

Позже, лежа в своей старой постели с высоким изголовьем, под тяжелым стеганым одеялом, Элин смотрела на знакомые тени на потолке от ветвей старого дуба за окном. Она думала об отце, о его любви и заботе, о будущем муже, которого она должна будет выбрать из списка «достойных» и «безопасных». Она пыталась представить их лица, но видела лишь серые, безликие тени.

Она чувствовала себя птицей, вернувшейся в родное гнездо, которое оказалось уютной, но все-таки клеткой. А потом ее мысли обратились к огромному, темному лесу, что начинался сразу за поместьем. Она вспомнила его запахи, его звуки, его дикую, необузданную свободу.

Тишина Уиндем Кросс была обманчива. Это было не окончание истории. Это было лишь затишье перед бурей. Бурей, которую, сами того не ведая, уже направили в эту сторону два самых могущественных и опасных охотника.

Глава 2

Часть первая: Гостья из прошлого

Третий день в Уиндем Кросс тянулся медленно, как патока. Элин сидела у окна с пяльцами на коленях, но игла давно застыла в ткани. Грохот колес по подъездной аллее вырвал ее из задумчивости. Она прижалась лбом к стеклу, пытаясь разглядеть, кто приехал. Легкая дорожная карета остановилась у крыльца, и из нее выпорхнула фигурка в дорожном плаще.

Элин вскочила так резко, что пяльцы полетели на пол. Она сбежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, едва не сбив с ног горничную.

– Простите, Марта!

– Леди Элин, осторожнее!

Но Элин уже влетела в холл, где гостья отдавала плащ слуге. Та обернулась – и ее лицо, раскрасневшееся от дороги, озарилось такой широкой улыбкой, что, казалось, осветило весь сумрачный холл.

– Элин! – Летиция Хэрроу распахнула объятия. – Боже милостивый, ты еще красивее, чем я помнила!

– Летиция!

Они столкнулись посреди холла, обнимаясь и смеясь, кружась на месте, как две девочки.

– Ты с ума сошла! – Элин отстранилась, держа подругу за плечи. – Почему не написала? Я бы встретила тебя!

– И испортить сюрприз? Ни за что! – Летиция тряхнула головой, и ее золотистые локоны рассыпались по плечам. – О, дай мне на тебя посмотреть! Италия явно пошла тебе на пользу. Эти глаза! Эта кожа! Флорентийские мужчины, должно быть, штабелями падали к твоим ногам!

– Летиция! – Элин покраснела. – Я жила у тетки, а не в борделе!

– Одно другому не мешает, дорогая, – Летиция подмигнула и расхохоталась. – Шучу, шучу! Хотя, зная твою тетку… нет, все равно шучу.

Элин схватила ее за руку и потащила в малую гостиную.

– Идем. Ты замерзла, промокла, и я хочу знать все. Все-все-все!

– Все – это много, – Летиция плюхнулась на диван с такой непринужденностью, словно была здесь хозяйкой. – Но для тебя – что угодно.

Элин позвонила в колокольчик и отдала распоряжения служанке. Потом устроилась рядом с подругой, поджав ноги под себя.

– Как ты здесь? Как двор? Как королева тебя отпустила?

– О, это целая история! – Летиция закатила глаза с театральным драматизмом. – Я сказала ей, что у меня мигрени и мне нужен деревенский воздух. Она посмотрела на меня своими добрыми коровьими глазами и сказала: «О, конечно, бедное дитя». Она вообще всем все разрешает. Ей лишь бы никто не плакал в ее присутствии.

– Ты ужасна, – Элин прыснула. – Бедная королева.

– Бедная? – Летиция фыркнула. – Она единственная, кому не нужно притворяться. Она просто… существует. Как мебель. Очень дорогая мебель, которую все обходят стороной, потому что не знают, куда ее поставить.

Служанка принесла поднос с вином и пирожными. Летиция схватила кубок и сделала долгий глоток.

– О, блаженство! В Лондоне такого не подают. Там все либо кислое, либо разбавленное, либо отравленное.

– Отравленное?

– Шучу. Хотя… – она понизила голос до заговорщицкого шепота, – …не совсем. Леди Рочфорд клянется, что кто-то подсыпал ей в вино слабительное на прошлом балу. Она провела весь вечер в уборной, а ее муж тем временем танцевал с леди Сеймур. Совпадение? Не думаю!

Элин расхохоталась.

– Боже, я скучала по тебе! В Италии было не скучно, но тебя мне всегда не хватало!

Они смеялись, перебивая друг друга, наверстывая годы разлуки. Летиция рассказывала о придворных интригах с таким азартом, словно это была увлекательная игра, а не опасное болото.

– А король? – спросила Элин, когда смех утих. – Какой он?

Летиция помолчала, и на ее лице впервые появилась тень серьезности.

– Генрих… – она покрутила кубок в руках. – Он как погода в марте. Утром – солнце, к обеду – гроза, вечером – снег. Никогда не знаешь, чего ждать. Когда он в духе – весь двор сияет. Он щедр, остроумен, танцует лучше всех. Но когда находит туча… – она поежилась. – Лучше стать невидимкой.

– Отец говорил что-то подобное.

– Твой отец – мудрый человек. Он вовремя уехал. – Летиция отпила вина. – Сейчас при дворе… душно. Все ждут, что король разведется с Маргаритой. Или что она умрет. Или что случится что-то еще. Никто не знает что, но все чувствуют – буря близко.

– А герцог Мальбург? – имя само сорвалось с губ Элин.

Летиция подняла бровь.

– О-о-о! Откуда такой интерес?

– Отец упоминал его. Я помню его как что-то очень большое и опасное.

– Опасное? – Летиция хмыкнула. – Это как сказать, что море мокрое. Дориан Торнлей – это… – она задумалась, подбирая слова. – Представь себе волка. Красивого, ухоженного волка в дорогом камзоле. Он не рычит, не скалится. Он просто смотрит. И ты понимаешь, что он уже решил, съесть тебя сейчас или оставить на потом.

– Звучит ужасно.

– Звучит восхитительно! – Летиция рассмеялась. – Половина дам при дворе мечтает оказаться в его постели. Вторая половина уже там побывала. Говорят, он сейчас развлекается с леди Фэйнворт. Ее муж стар и болен, и она… утешается.

– Летиция!

– Что? Это все знают! – она пожала плечами. – При дворе секреты живут примерно полдня. Потом становятся сплетнями.

Дверь отворилась, и в гостиную вошел граф Розвуд. Увидев Летицию, он остановился, и на его лице появилась теплая улыбка.

– Леди Хэрроу! Какая радость!

Летиция вскочила и присела в изящном реверансе.

– Милорд! Простите, что ворвалась без предупреждения. Я просто не могла ждать!

– Вы всегда желанная гостья, – Джеймс подошел и взял ее руку. – Как ваш отец?

– Ворчит, что я слишком много трачу на платья. То есть в полном здравии.

Джеймс рассмеялся.

– Рад слышать. Элин, распорядись насчет комнаты для леди Летиции.

– Уже, отец.

– Вот и славно. – Он посмотрел на дочь, потом на ее подругу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. – Вам обеим полезно побыть вместе. Здесь, вдали от… суеты.

Когда он вышел, Летиция повернулась к Элин.

– Завтра мы пойдем в наши любимые места. Озеро, лес, ту поляну, где мы в детстве клялись выйти замуж за принцев!

– Мы клялись никогда не выходить замуж, – поправила Элин.

– Правда? – Летиция нахмурилась. – Хм. Тогда я нарушу клятву первой. Но только если принц будет достаточно богат!

Часть вторая: Охота

В то самое утро, когда Летиция въезжала в ворота Уиндем Кросс, в двадцати милях к северу два всадника продирались сквозь густой подлесок.

– Дьявол! – Генрих пригнулся, уворачиваясь от ветки, которая едва не выбила ему глаз. – Этот олень издевается над нами!

– Он просто хочет жить, – отозвался Дориан, ехавший чуть позади. – Странное желание для оленя, я знаю.

– Три часа! Три проклятых часа мы за ним гоняемся!

– Два с половиной.

– Не умничай.

Дориан усмехнулся, но промолчал. Он читал следы на влажной земле – олень, которого они преследовали, был стар и хитер. Он уводил их все глубже в чащу, петляя между оврагами.

– Он идет к реке, – сказал Дориан, придержав коня.

Генрих обернулся. Его лицо было красным от напряжения, рубашка потемнела от пота, но в глазах горел азарт.

– Уверен?

– След свежий. Копыта глубже вдавлены – он устал. И ищет воду.

– Тогда вперед!

Они спешились и привязали лошадей. Дальше пошли пешком, стараясь не шуметь. Лес здесь был старый, нетронутый – вековые дубы смыкали кроны, почти не пропуская свет.

– Тихо, – прошептал Дориан, поднимая руку.

Олень стоял у ручья, склонив голову к воде. Он был великолепен – матерый самец с ветвистыми рогами. Генрих медленно поднял арбалет. Дориан замер рядом.