Огни Стормхолла

Щелчок тетивы. Свист болта. Олень дернулся и рухнул.

– Да! – Генрих вскинул кулак. – Ты видел? Видел этот выстрел?

– Видел, – Дориан кивнул. – Чисто.

Генрих подошел к добыче и опустился рядом на корточки. Он положил руку на еще теплый бок животного.

– Вот это охота, – его голос был хриплым от возбуждения. – Не та придворная комедия с загонщиками и музыкантами. Настоящая. Честная.

– Ты доволен?

– Доволен? – Генрих поднял голову, и его лицо светилось почти мальчишеской радостью. – Я счастлив, Дориан. Впервые за… я даже не помню, за сколько времени.

Они разделали тушу сами, работая молча и слаженно. Когда закончили, Генрих омыл руки в ручье и сел на поваленное дерево.

– Я не хочу возвращаться, – сказал он вдруг.

Дориан, вытиравший нож о траву, поднял голову.

– В Лондон?

– В Лондон. В Стормхолл. К ней. – Генрих скривился. – К этому… долгу.

– Можем задержаться. Леса здесь богатые. Местные жаловались на секача, который разоряет посевы. Огромный, говорят.

Генрих оживился.

– Секач?

– Злой, как сам дьявол. Троих собак уже убил.

– Вот это добыча! – Генрих вскочил. – Завтра идем на него!

Вечером, сидя у костра, Генрих вдруг спросил:

– Чьи это земли?

Дориан достал карту.

– Мы на границе владений Розвуда. Уиндем Кросс в десяти милях к югу.

– Розвуд… – Генрих нахмурился. – Джеймс Розвуд?

– Он самый.

– Помню его. Честный был человек. – Генрих отхлебнул из фляги. – И вино у него было отменное.

– Было. Возможно, и осталось.

Генрих посмотрел на него, и медленная улыбка растянула его губы.

– Ты предлагаешь навестить старого друга?

– Я предлагаю нормальную постель вместо корней под ребрами.

– Решено! Завтра – секач. Послезавтра – к Джеймсу.

Часть третья: Нежданные гости

Они услышали хряк раньше, чем увидели. Треск веток, глухое рычание – и из чащи вынесся чёрный, щетинистый комок ярости. Конь Дориана рванулся в сторону, встал на дыбы. Герцог успел выхватить поводья, но зверь был быстрее. Удар клыками – и конь завизжал, оседая на бок. Дориан выпрыгнул из седла, но приземлился неудачно – нога подвернулась. Он упал. Секач развернулся. Маленькие злые глазки впились в человека на земле.

– ДОРИАН!

Генрих не думал. Арбалет к плечу – прицел – выстрел. Болт вошёл зверю за ухо, и тот рухнул, пропахав землю мордой. Охота на кабана едва не закончилась трагедией.

Тишина. Только тяжелое дыхание и стук крови в ушах.

Дориан медленно поднялся. На его скуле наливался синяк, рукав был разорван.

– Благодарю, – сказал он коротко.

– Цел?

– Цел. – Дориан посмотрел на мертвого кабана. – Хороший выстрел.

– Я знаю, – Генрих ухмыльнулся, но его руки еще дрожали. – Ты мне должен.

– Запиши на мой счет.

– Ну что ж. Самое время отдохнуть и выпить хорошего вина. – сказал Генрих, подавая руку Дориану.

Когда солнце было уже уставшим, они подъехали к воротам Уиндем Кросс. Вид у них был соответствующий – грязные, потрепанные, пропахшие потом и кровью.

– Может, стоило переодеться? – спросил Дориан.

– К черту, – Генрих махнул рукой. – Пусть видит нас такими, какие мы есть.

Слуга, открывший ворота, побледнел и бросился в дом. Через минуту на крыльце появился граф Розвуд.

– Ваше Величество! – он поклонился, стараясь скрыть изумление. – Какая… неожиданность.

– Джеймс! – Генрих спешился и шагнул к нему. – Старый друг! Прости, что без предупреждения. Мы охотились в твоих лесах и решили навестить.

– Мой дом всегда открыт для вас.

– К черту церемонии! Мы здесь как два усталых путника. Нам нужны крыша, горячая ванна и твое знаменитое вино.

Через час они сидели в малой гостиной у камина. Генрих, отмытый и переодевшийся, с наслаждением вытянул ноги к огню.

– Я помнил, что у тебя хорошее вино, Джеймс. Но не помнил, что настолько.

– Бургундское, Ваше Величество. Урожай двадцать восьмого года.

– Превосходно. – Генрих сделал долгий глоток. – Расскажи, как ты тут живешь? Не скучаешь по двору?

– Ни единого дня, Ваше Величество, – Джеймс рассмеялся. – Здесь тихо. Спокойно. Книги, сад, охота…

– Охота! – Генрих оживился. – Ты бы видел, какого секача мы сегодня завалили! Чудовище! Едва не распорол Дориану ногу!

– Не ногу, – поправил Дориан из своего кресла. – Коня.

– Какая разница! Суть в том, что я спас ему жизнь. Он теперь мой должник.

Джеймс рассмеялся. Как давно он не слышал этого – их привычную перепалку, этот мальчишеский задор, который не могли вытравить ни годы, ни война, ни тяжесть короны. Они сидели в его гостиной, и были похожи не на короля и полководца, а на тех двух молодых забияк, которые когда-то, лет пятнадцать назад, точно так же ввалились к нему после охоты, пропахшие лесом и порохом, и просидели до рассвета, споря о лошадях и женщинах.

– Господи, – сказал Джеймс, качая головой, – вы ничуть не изменились. Оба.

– Это оскорбление или комплимент? – поднял бровь Дориан.

– Это диагноз, – Джеймс подлил им вина. – Неизлечимый.

Генрих расхохотался и поднял кубок.

– За старых друзей, Джеймс! За твой дом, за твоё вино и за то, что хоть кто-то в этом королевстве умеет жить по-человечески!

Они выпили. Огонь потрескивал. Дориан лениво пускал дым к потолку. Генрих рассказывал об охоте на оленя, размахивая руками и безбожно привирая. Дориан поправлял его – скупо, точно, с невозмутимым лицом. Джеймс слушал, улыбался, подливал вино. Ему было хорошо. Просто, по-настоящему хорошо – как бывает только в компании людей, с которыми не нужно подбирать слова.

И в этот момент дверь отворилась.

– Папа! – голос Элин звенел от возбуждения. – Ты не поверишь, что мы нашли у озера! Там целая поляна земляники, и Летиция говорит, что…

Она осеклась на полуслове. В комнате были незнакомые мужчины. Один – широкоплечий, с черными как ночь волосами и властным лицом – сидел в отцовском кресле. Второй – светловолосый, с холодными серыми глазами – курил у окна.

За спиной Элин влетела Летиция, раскрасневшаяся и смеющаяся.

– И еще там были такие цветы, синие, я не знаю, как они… – она замерла, увидев гостей. Ее улыбка застыла на лице.

Тишина была оглушительной. Летиция узнала их первой. Ее глаза расширились, и она присела в глубоком реверансе.

– Ваше Величество, – ее голос дрогнул. – Ваша Светлость.

Генрих обернулся на звук её голоса – и на мгновение замер. Совсем короткое мгновение, которое заметил бы только очень внимательный наблюдатель.

Потом он улыбнулся – широко, тепло, по-королевски.

– Боже правый, – сказал он, переводя взгляд на Джеймса. – Неужели это та самая Элин? Та маленькая разбойница, которая пряталась от нас за портьерами и подслушивала взрослые разговоры?

– Она самая, Ваше Величество, – Джеймс рассмеялся и поднялся навстречу дочери. – Несколько дней назад вернулась из Флоренции, спустя долгих 7 лет.

Дориан выпустил тонкую струйку дыма, не двигаясь с места. Его глаза скользнули по ней – мимолётно, почти равнодушно. Но что-то в повороте её головы, в том, как она опустила взгляд, заставило его задержать внимание на секунду дольше, чем следовало.

Элин наконец пришла в себя. Она опустилась в реверанс – глубокий, безупречный, как учили.

– Ваше Величество. Для меня великая честь.

Генрих подошел к ней. Он двигался медленно, словно боялся ее спугнуть. Взял ее руку и поднес к губам.

– Леди Элин, – его голос был мягким, почти нежным. – Ваш отец скрывал настоящее сокровище.

Его рука была теплой и шершавой. Его глаза – голубые, яркие – смотрели на нее с такой интенсивностью, что Элин почувствовала, как кровь приливает к щекам.

– Вы слишком добры, Ваше Величество.

– Я всего лишь честен.

Дориан встал и подошел ближе. Он не пытался взять ее руку – просто стоял рядом, изучая ее лицо. Только чуть наклонил голову – коротко, по-военному.

– С возвращением на родную землю, леди Элин.

Голос ровный, низкий, вежливый – и совершенно ничего не выражающий. Так говорят с женой посла на приёме. Так произносят тост, который произносили сотню раз.

Элин присела в реверансе.

– Благодарю, Ваша Светлость.

Их глаза встретились – на секунду, не больше. Серые, спокойные, непроницаемые. Элин не смогла бы сказать, о чём он думал. Она не смогла бы сказать даже, смотрел ли он на неё вообще – или сквозь неё.

Летиция, всё ещё стоявшая в реверансе, осторожно выпрямилась. Она была слегка напряжена, но держалась – четыре года при дворе не прошли даром.

– Ваше Величество, – она откашлялась. – Мы не знали о вашем визите. Простите наше… вторжение.

– Какое вторжение, леди Хэрроу? – Генрих одарил её широкой улыбкой, от которой при дворе расцветали даже самые стойкие скептики. – Рад видеть, что вы в добром здравии. Деревенский воздух вам к лицу.

Взгляд снова вернулся к Элин. – Джеймс, я надеюсь, эти очаровательные дамы присоединятся к нам за ужином?

– Разумеется, Ваше Величество! – Джеймс улыбнулся. – Уверен, у них найдётся немало интересных историй. Элин наверняка есть чем удивить.

– Не сомневаюсь, – Генрих улыбнулся Элин.

Элин присела в еще одном реверансе.

– Благодарю, Ваше Величество. С вашего позволения…

Она вышла, чувствуя их взгляды на своей спине. Летиция шла рядом, вцепившись в ее руку. Генрих медленно вернулся к своему креслу. Взял кубок, но не поднес к губам, а просто держал в руке, глядя на игру пламени в темном вине.

– Джеймс, – сказал он наконец, не отрывая взгляда от огня. – Сколько ей сейчас?

– Восемнадцать, Ваше Величество.

– Восемнадцать, – Генрих с усмешкой покачал головой. – Боже правый. Кажется, еще вчера она пряталась под столом и дергала меня за камзол.

Джеймс рассмеялся.

– Да, она была отчаянной проказницей. Однажды она украла мой лучший перстень и закопала его в саду. Сказала, что хочет вырастить дерево с золотыми яблоками.

– И выросло?

– Увы. Только счет от ювелира за чистку.

Они рассмеялись. Дориан выпустил тонкую струйку дыма и потянулся к графину, чтобы подлить себе вина.

– Италия пошла ей на пользу, – заметил Генрих. – Совсем взрослой стала.

– Алисия постаралась, – с гордостью кивнул Джеймс. – Языки, музыка, книги. Теперь Элин образованнее половины придворных дам.

– И красивее, – добавил Генрих, отпив вина.

Джеймс довольно, по-отечески, улыбнулся.

– Вся в мать. Та же упрямая складка у губ, те же глаза.

Дориан медленно опустился в кресло, закинув ногу на ногу.

– Надолго вернулась?

– Надеюсь, навсегда, – вздохнул Джеймс. – Без неё в доме было слишком пусто.

Их взгляды встретились – короля и герцога. И в этом коротком обмене было все: понимание, соперничество, предвкушение.

Часть четвёртая: За закрытой дверью

Дверь захлопнулась, и Элин прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

– Боже милостивый, – она закрыла лицо ладонями. – Король. В нашей гостиной сидел король.

– И герцог, – добавила Летиция, стягивая перчатки. Ее пальцы двигались быстро и нервно. – Не забывай про герцога.

– Как тут забудешь? – Элин отошла от двери и провела рукой по шее. – Я чуть не упала в обморок от одного его взгляда.

– От взгляда короля или герцога?

– От обоих! От всего! – она рассмеялась – коротко, натянуто. – Я выглядела полной дурой, да? Ворвалась как ураган, с криками про землянику…

– Ты выглядела очаровательно, – Летиция подошла ближе, и её голос стал тише и серьёзнее. – Слишком очаровательно.

Элин обернулась.

– Что ты имеешь в виду?

Летиция помолчала, изучая лицо подруги. Потом медленно опустилась на край кровати, поправляя юбки.

– Элин, ты видела, как на тебя смотрел король?

– Он был вежлив…

– Вежлив? – фыркнула Летиция. – Дорогая моя, Генрих смотрел на тебя не как на дочь старого друга. Он смотрел на тебя как мужчина на женщину.

Элин замерла. Потом рассмеялась – резко, отрывисто.

– Ты с ума сошла! Он помнит меня ребенком! Я воровала у него из кармана леденцы и пряталась под столом!

– Это было десять лет назад.

– Семь.

– Неважно, – Летиция встала и подошла к ней вплотную. – Элин, я при дворе с самого детства. Я научилась читать по взглядам мужчин, потому что от этого умения зависит, проснешься ли ты завтра в своей постели или в чужой. И я говорю тебе: король смотрел на тебя с интересом. С очень определенным интересом.

– Ты преувеличиваешь…

– А герцог?

Элин моргнула.

– Что – герцог?

– Ты заметила, как он на тебя смотрел?

– Он почти не смотрел, – Элин пожала плечами. – Он был… вежлив. Сдержан. Едва ли сказал пару слов.

Летиция медленно покачала головой.

– Вот именно. Дориан Торнлей не из тех, кто молчит без причины. Он молчал, потому что смотрел. Изучал. Запоминал.

– Летиция, прекрати, – Элин отвернулась к окну. – Ты видишь интриги там, где их нет. Они друзья моего отца. Старые друзья. Они приезжали сюда, когда я была совсем маленькой. Однажды Генрих поймал меня, когда я пыталась украсть его кинжал с рукоятью из слоновой кости, помнишь, я тебе рассказывала? А у Дориана я стащила перо со шляпы. Страусиное, белое. Я хотела сделать из него веер для кукол.

– И что?

– Как – что? – Элин обернулась. – Они помнят меня той девчонкой. Вороватой, нелепой, с косичками. Как они могут видеть во мне… что-то еще?

Летиция подошла к ней, взяла за плечи и развернула к себе.

– Элин, послушай меня внимательно. Мужчины видят то, что видят сейчас. А не то, что было семь лет назад. И сейчас перед ними стояла не та девочка с косичками. Перед ними стояла ты. Семнадцатилетняя, только что вернувшаяся из Италии, с янтарными глазами и кожей, от которой исходит свет. И король это увидел. И герцог тоже.

– Ты фантазируешь.

– Предупреждаю, – голос Летиции стал жестче. – При дворе я видела, как Генрих влюбляется. Это происходит быстро, ярко и разрушительно. А когда Дориан Торнлей обращает внимание на женщину… – она помолчала. – Это происходит тихо. Холодно. И неизбежно.

Элин покачала головой, но улыбка уже не была такой уверенной.

– Ты видишь то, чего нет. Они приехали к отцу. Охотились в наших лесах. Это визит старых друзей, не более.

– Может быть, – Летиция пожала плечами с деланной лёгкостью. – Может быть, ты права и я выдумываю. Но, Элин… – она подошла ближе и взяла подругу за руки, и голос её стал тихим, без обычного задора, – …если я не выдумываю, то будь осторожна. Это не мальчишки из Флоренции, которые краснеют, когда ты на них смотришь. Это два самых опасных человека в королевстве.

Элин мягко высвободила руки.

– Я – дочь графа Розвуда. Я умею себя вести. А сейчас мне нужно переодеться к ужину и как-то уложить этот кошмар, – она указала на свои волосы, – во что-то, от чего отец не схватится за сердце.

– Кошмар? – Летиция окинула её взглядом и покачала головой. – Если бы все кошмары выглядели так, мужчины не просыпались бы до полудня. Ладно, иди сюда. У нас полчаса, и я намерена сделать из тебя что-то невозможное.

– Не нужно невозможного, – Элин улыбнулась. – Нужно приличное.

– Скучная ты, Розвуд. Невыносимо скучная.

Глава 3

Длинный стол в большой столовой был накрыт безупречно. Серебро, хрусталь, белоснежные салфетки. Свечи в тяжёлых канделябрах отбрасывали мягкий, тёплый свет на лица собравшихся.

Стол, за которым обычно ужинали двое – отец и дочь, – теперь был накрыт на пятерых, и старая кухарка Марта, раскрасневшаяся от волнения, превзошла себя: жареная оленина с травами и чесноком, паштет из дичи, запечённые корнеплоды, хлеб, ещё горячий, и три вида сыра. Вино стояло в двух графинах – бургундское для гостей, яблочный сидр для Элин.

Генрих занял место во главе стола. Джеймс сел по правую руку. Дориан – по левую, чуть откинувшись на спинке стула, с той ленивой грацией, которая делала любую позу похожей на позу хищника в засаде. Элин оказалась напротив отца, рядом с Летицией, которая перед выходом к столу успела шепнуть ей единственное слово: «Дыши».

Первые минуты прошли в блаженной безопасности мужского разговора. Генрих, оживлённый вином и охотой, рассказывал Джеймсу о секаче – в третий раз за вечер, и в третий раз история обрастала новыми подробностями.

– Клыки – вот такие, – он раздвинул ладони на ширину, вдвое превышавшую реальность. – И глаза! Красные, как у демона. Он несся на Дориана, как…

– Как обычный кабан, – вставил Дориан, не отрывая взгляда от бокала. – Средних размеров. С обычными глазами.

– Средних? – Генрих возмутился. – Джеймс, не слушай его. Он преуменьшает, потому что лежал в грязи и не видел ничего, кроме собственной смерти.

– Я видел твой выстрел, – Дориан чуть поднял бокал в его сторону. – Он был хорош. Это я преуменьшать не стану.

Генрих просиял. Дориан знал, какие комплименты ему дарить – скупые, точные, мужские. Джеймс подливал вино и смеялся в нужных местах. Летиция слушала с вежливой улыбкой фрейлины, привыкшей к застольным историям. Элин резала мясо на тарелке и думала о том, что руки у неё всё ещё подрагивают.

– А вы, леди Элин? – голос Генриха обратился к ней так неожиданно, что она вздрогнула и чуть не выронила нож. – Вы охотитесь?

Она подняла глаза и встретила его взгляд – прямой, тёплый, с искрой любопытства.

– Нет, Ваше Величество. Но я хорошо езжу верхом. В детстве, я не слезала с лошади.

– Не слезала – мягко сказано, – вставил Джеймс. – Она в десять лет угнала мою лучшую кобылу и ускакала в лес. Одна. Без седла.

– Папа!

– Без седла? – Генрих поднял бровь. – И что случилось?

– Кобыла вернулась через три часа. Без Элин. Ну все, подумал, заблудилась. Мы с егерями прочёсывали лес до темноты. Нашли её на поляне у ручья – сидит, плетёт венок.

– Я не заблудилась, – запротестовала Элин. – Просто там были красивые цветы.

– Да, жаль кобыла не оценила, – с иронией заметил Джеймс.

Генрих смеялся, Дориан позволил себе усмешку.

Разговор потёк дальше. Генрих расспрашивал Элин о Флоренции – с живым, неподдельным интересом, который он умел включать, как зажигают лампу. Какие дворцы она видела? Правда ли, что итальянцы едят руками? Правда ли, что их художники рисуют святых с лицами своих любовниц?

Элин отвечала – сначала робко, короткими фразами, прячась за «Ваше Величество» и «Благодарю за интерес». Но Генрих обладал даром, который не давался ни одному придворному: он умел слушать так, что собеседник забывал бояться. Он наклонялся ближе, задавал уточняющие вопросы, смеялся её шуткам – не из вежливости, а потому что они были смешные. И постепенно, незаметно для себя, Элин начала оттаивать.

– … как-то в палаццо к тетушке пришел один скульптор. он уговаривал тетушку разрешить ему вылепить мои руки для статуи Грации. Она ответила: «Знаете, эти руки только что украли персик с кухни»

Генрих расхохотался – громко, раскатисто, запрокинув голову. Даже Дориан позволил себе усмешку – короткую, почти незаметную, но настоящую.

– Твоя сестра – опасная женщина, Джеймс, – сказал Генрих, утирая глаза.

– Алисия всегда была своенравной, – вздохнул Джеймс. – Элин в неё пошла. К сожалению.

Летиция, до сих пор хранившая учтивое молчание, тихо рассмеялась. Элин поймала её взгляд – быстрый, предупреждающий. «Ты слишком расслабилась», – говорили глаза подруги. Элин чуть выпрямилась, вспомнив, где находится и с кем.

Но было поздно. Что-то уже изменилось. Воздух в комнате стал плотнее, как перед грозой, хотя за окном светили звёзды.

– Расскажите ещё, – попросил Генрих, и его голос стал чуть тише, чуть мягче. – О Флоренции. Об искусстве. Обо всём. У нас целый вечер.

– Ваше Величество утомится от моих историй, – Элин улыбнулась, но отвела взгляд.

– Я семь лет слушаю истории придворных, – Генрих наклонился к ней через стол. – И ни одна из них не стоила дослушать ее до конца. Ваша – первая, которую я не хочу прерывать.

Тишина. Свечи потрескивали. Джеймс медленно поднёс бокал к губам.

Дориан, не глядя ни на кого, разрезал кусок оленины. Его нож двигался точно и плавно. Он заговорил – впервые за весь ужин обращаясь к Элин напрямую.

– Вы видели «Рождение Венеры» Боттичелли? В палаццо Медичи?

Элин повернулась к нему. Его голос был ровным, нейтральным, как будто он спрашивал о погоде.

– Да, Ваша Светлость. Тётя водила меня туда дважды.

– И что вы думаете?

Вопрос был простой. Но в нём не было ничего светского, ничего дежурного. Он не спрашивал «понравилось ли вам». Он спрашивал «что вы думаете». Это была другая интонация. Другой уровень внимания.

Элин помедлила.

– Я думаю, что она грустная.

Дориан чуть приподнял бровь. Это было похоже на начало интереса – или на его имитацию.

– Грустная? Венера?

– Да. Она стоит обнажённой перед всем миром, —сказала Элин, и голос её стал тише, задумчивее. – Все смотрят на её красоту. Но никто не видит, что ей холодно. Дует ветер, волосы разлетаются… а она прикрывается руками. От стыда и от одиночества.

За столом стало очень тихо.

Генрих смотрел на неё, и его лицо – живое, подвижное, привыкшее к быстрым сменам масок – на мгновение стало открытым.

Дориан молча кивнул. Потом вернулся к своей тарелке.

– Интересная мысль, – сказал он.

Ужин продолжился. Генрих вернулся к шуткам и охотничьим историям. Дориан – к ироничным комментариям и вину. Летиция поддерживала беседу с безупречной лёгкостью профессиональной фрейлины. Джеймс следил за тем, чтобы бокалы не пустели, а голос дочери не звенел слишком ярко.

Но что-то сдвинулось. Элин чувствовала это, хотя не могла назвать словами. Как будто комната, в которой она прожила всю жизнь, вдруг оказалась сценой. И все – включая её саму – играли роли, значения которых она пока не понимала.

Когда подали десерт – яблочный пирог Марты, – Генрих попробовал кусочек и закрыл глаза.

– Боже, – сказал он. – Вот это настоящее. Никаких марципанов, никакой позолоты. Просто яблоки, тесто и масло. Почему при дворе так не умеют?

– Потому что при дворе пекут для глаз, а Марта печёт для живота, – сказал Джеймс.

– Переманю, – Генрих ткнул вилкой в сторону Джеймса. – Честно предупреждаю.

– Марта не поедет! – выпалила Элин и тут же осеклась, сообразив, кому перечит. – Простите, Ваше Величество. Просто… после Мартиной стряпни всё остальное кажется несъедобным. Я просто умру от голода.

Генрих рассмеялся.

– Ну, ради спасения жизни леди я готов отступить.

– Джеймс, утром – обязательно покажи мне своих лошадей. Я слышал, у тебя есть андалузский жеребец?

– Есть. Нортвинд. Моя гордость.

– Завтра проедемся. – Генрих посмотрел на Элин. – Надеюсь, леди Элин покажет нам окрестности? Раз уж она так хорошо ездит верхом.

– С удовольствием, Ваше Величество.

Летиция тронула Элин за локоть – мягко, незаметно для остальных. Элин поняла.

– Ваше Величество, Ваша Светлость, – она поднялась и присела в реверансе. – Благодарю за чудесный вечер. С вашего позволения…

– Разумеется, – Генрих встал, и за ним поднялись Дориан и Джеймс. – Завтра проедемся. – Генрих повернулся к Элин и поклонился – не формально, а как кланяются даме, а не дочери друга. – Леди Элин. Благодарю за вечер. Он был… не похож на другие вечера. Доброй ночи, леди Элин. Леди Летиция.

Дориан коротко наклонил голову. Ничего больше.

Элин улыбнулась отцу, и они с Летицией вышли. Дверь закрылась за ними мягко, почти беззвучно.

Они просидели ещё долго – допивая бургундское, вспоминая старые времена, шутя и перебивая друг друга, как в те далёкие годы, когда никто из них ещё не знал, какой ценой достаётся всё то, что казалось таким простым. Трое мужчин и на несколько часов ни корон, ни титулов, ни расчётов. Только вино, огонь и смех.

Часть вторая: Тени на потолке

В своей комнате Элин стояла у окна, скрестив руки. За окном – тёмный сад, за садом – лес, за лесом – весь огромный мир, о котором она так мало знала. Летиция сидела на кровати, расчёсывая волосы, и смотрела на подругу с выражением человека, который очень хочет сказать «я же говорила», но ждёт подходящего момента.

– Ну? – не выдержала она наконец.

– Что – ну? – Элин не обернулась.

– Элин Розвуд, повернись и посмотри на меня.

Элин повернулась. Её лицо было задумчивым, но спокойным.

– Ты видела? – Летиция отложила гребень. – Ты хотя бы теперь видела?

– Что именно?

– Господи, дай мне терпения, – Летиция возвела глаза к потолку. – Король. Генрих. Он весь вечер смотрел только на тебя. Он смеялся твоим шуткам. Он попросил тебя рассказать ещё. Он сказал, что этот вечер не похож на другие. Элин, при дворе за такие слова женщины продают душу!

– Он был любезен…

– Любезен? – Летиция вскочила. – Он сказал, что за несколько лет не слышал истории, которую хотел бы дослушать до конца. И сказал это тебе. За ужином. При твоём отце. Это не любезность, Элин. Это… – она поискала слово, – …начало.