Шпионский крючок

Мы сидели у Лейшнера, в свое время одном из самых известных и модных кафе рядом с Потсдаммерплац. Теперь оно заметно обветшало, и тут почти не было посетителей. В таком состоянии кафе находилось уже много лет, потому что все огромное пространство Потсдаммерплац – здесь в свое время было едва ли не самое бурное в Европе уличное движение – ныне стало немноголюдным и тихим, отданным во власть вооруженных воинских патрулей, непрестанно циркулировавших среди витков колючей проволоки. Преисполненные искреннего сочувствия к собакам, которое не распространялось на соотечественников, они не позволяли животным выскакивать на минные поля. Поскольку весь прилегающий район стал тихой заводью, кафе Лейшнера превратилось в такое место, где посетители весьма осмотрительны в беседах с незнакомцами и куда регулярно наведывается полиция для проверки документов тех и других.

В свое время по соседству был расположен роскошный отель, примыкавший к огромному железнодорожному вокзалу Анхальтер, который считался самым большим в мире. Сохранившееся в музее расписание гласило, что каждый день к его перронам подходило сто сорок пять поездов, восемьдесят два из них были шикарными дальними экспрессами, с коктейль-барами, спальными вагонами и обеденными салонами. Под железнодорожными путями по специально проложенным туннелям сновали носильщики, ворочая сундуки, чемоданы, попадались даже клетки, в которых можно было видеть любую живность, вплоть до крокодилов и свиней, а персонал в аккуратных мундирах помогал избегать столкновения потокам прибывающих пассажиров, направляя их прямо в бархатный уют фойе знаменитого отеля «Эксцельсиор», который был за соседними дверями. Совсем рядом на Лейпцигерштрассе располагались известные магазины, посольства, изысканные строения, примыкавшие к Тиргартену, правительственные учреждения германского рейха и дворец императора. В те дни казалось, движение тут никогда не затихает; ночная жизнь гуляк, что так и не могли уснуть, плавно переходила в завтраки.

Теперь вокзала Анхальтер практически не существовало, если не считать большого строения желтого кирпича, в котором располагались билетные кассы. Летом его почти не было видно из-за разросшихся деревьев. За этим зданием, как нам с Вернером в школьные годы удалось выяснить, простиралось необитаемое пространство, отданное ржавым рельсам, помятым паровозным кабинам, составам старых спальных вагонов и обломкам сигнальных устройств с ручками, которые можно было крутить и дергать. После того как в апреле 1945 года отсюда в Магдебург ушел последний поезд, линии оставались пустынными. Здесь обитали лишь несколько бродяг и беженцев, они проводили ночи в развалинах, но считали их слишком негостеприимными даже для своих скромных потребностей.

Неподалеку высились мрачные развалины разрушенных при бомбежках зданий с сорванными крышами, их фасады могли сойти за чудовищные огромные декорации для какого-то фильма. Так теперь выглядело место, которое когда-то считалось центром всей Европы. Редкие машины, показывавшиеся здесь, спешили к редакциям газет на Кохштрассе или к Чекпойнт-Чарли, располагавшемуся недалеко от заваленного мусором прохода, что тянулся вдоль Стены.

А вот кафе Лейшнера осталось. Вилли Лейшнер, допустив такую оплошность, как установка музыкального ящика, все же не забыл, как наливают бокал крепкого берлинского вина, а его жена, австрийка по происхождению, раз в неделю делала самый лучший яблочный пирог в городе. Тут подавались горячие бифштексы с небольшой порцией картофельного пюре, капусту жарили на масле и сдабривали острой подливой.

Когда Вернер наконец расправился с огромной порцией мяса, положив на последний кусок слишком много хрена, настало время затронуть тему разговора, ради которого я, собственно, и явился сюда.

– Мне кажется, – сказал я, – что Лизл в отличной форме.

– Ты видел ее не больше пяти минут, – отозвался Вернер, собирая кусочком хлеба с тарелки последние остатки подливы. Острый хрен фрау Лейшнер не сказывался на Вернере, как на мне.

– Утром она еще спала, мне не хотелось ее беспокоить. – Я осторожно нацепил на вилку оставшийся неизмельченным кусочек хрена и попробовал на зуб. Он был весьма и весьма острым.

– Лизл просто глупая старая женщина, – внезапно с несвойственной ему резкостью сказал Вернер. Это говорило о степени раздражения, которое им владело. – Врач втолковывал ей, что она должна следить за своим весом и не волноваться. Она же пьет, она курит, она выходит из себя, она спорит и гневается. Абсурд. – Может, в голосе его была не горечь, а грусть.

– Ты говорил, она перенесла удар?

– В больнице ей сделали анализы и сказали, что уверенности в том, что он был, у них нет. – Он кинул в рот последний кусочек хлеба и прожевал его. – В любом случае ей надо основательно отдохнуть.

– Кто будет заниматься продажей дома? – Произнеся эти слова, я сразу же представил себе весь объем хлопот: встречи с агентом по продаже недвижимости, с юристом, визиты в банк и налоговое ведомство плюс заполнение документов и преодоление бюрократических крючкотворств, которые могут превратить обыкновенную сделку в сущий кошмар. – Лучше всего было бы убедить Лизл уехать куда-нибудь вплоть до того времени, пока все будет сделано. Может, мы могли бы найти для нее местечко в Баден-Бадене. Она всегда говорила, что хотела бы провести там свободное время.

Взглянув на меня, он криво усмехнулся.

– И кому же из нас придется все это объяснять Лизл? – спросил он.

К нашему столику подошел Вилли Лейшнер, чтобы собрать тарелки.

– Что теперь закажете? – спросил он. – Пудинг? – Вилли примерно моих лет, но голова у него совершенно лысая, а большие, загнутые кверху усы, которые он когда-то отрастил в шутку, стали седоватыми от возраста и желтоватыми от никотина.

Мы все трое ходили в одну школу и понимали друг друга лучше, чем своих жен. Лично я – уж точно. Конечно, Вилли знал, мы с Вернером могли в полной мере оценить старые блюда, которые фрау Лейшнер значительно улучшила добавлением яиц и сливок. Он не стал ждать подтверждения. Вытерев пластиковый стол чистой тряпкой, он с ловкостью, которая достигается долгой практикой, водрузил на гору посуды баночки с горчицей. В свое время отец Вилли был выдающимся метрдотелем, и под его началом работала дюжина официантов в длинных передниках и с полосатыми галстуками-бабочками, да еще на подхвате дюжина юношей в белых курточках. Теперь у Вилли с братом для подмоги только пара молодых практикантов, которые по утрам являлись со стеклянными глазами и трясущимися руками.

– Я понимаю, о чем ты думаешь, Вернер, – сказал я, когда Вилли отошел.

– О чем же я думаю? – Он смотрел на почти пустынную улицу сквозь большое зеркальное окно. Вчерашний снег стаял, но похолодало, и даже берлинцы понимали, что низкое серое небо сулит новые снегопады.

– Ты думаешь, что не так уж трудно, ненадолго прилетев в город, переговорить с Лизл, а потом отправиться домой, оставив на тебя дела.

– Ты – это ты, Берни, – сказал он. – Лизл – моя проблема, а не твоя.

– Она касается и меня и тебя, – возразил я. – Что бы ни пришлось сделать, эта обязанность лежит на нас обоих. Я готов взять отпуск. – Вилли что-то мрачно пробормотал, я старался быть раскованным и оживленным. – Продать дом не так уж трудно. Но мы должны помочь Лизл куда-нибудь перебраться. Куда-нибудь, где ей будет хорошо, – неопределенно добавил я.

– Я еврей, – неожиданно сказал Вернер. – И был рожден во время войны. Мое имя Яков, но меня стали звать Вернером, потому что это звучало по-арийски. Лизл прятала моих родителей. Она делала это не из-за денег, которых у них не было. Она рисковала жизнью. Нацисты отправляли людей в концлагеря за куда меньшие прегрешения. Я так и не знаю, почему она пошла на такой риск. Порой я спрашивал себя, мог бы, говоря по правде, я такое сделать для в общем-то незнакомых людей. И не уверен, что смог бы. Но Лизл дала им приют и, когда я родился, спрятала и меня тоже. А потом мои родители умерли и Лизл воспитывала меня, словно я был ее собственным ребенком. Теперь ты понимаешь?

– Мы сделаем это на пару, – сказал я.

– Что сделаем?

– Продадим гостиницу. Организуем спокойную, приятную жизнь Лизл. И Кларе.

– Ты рехнулся? – спросил Вернер. – Да ее не вытащить из этого дома и за миллион лет.

Я посмотрел на него. Лицо Вернера приняло упрямое выражение, знакомое мне еще со школьных времен.

– Так о чем ты ведешь речь? Она что, будет тащить на себе этот дом до скончания века?

– Я собираюсь взять на себя управление гостиницей, – сказал Вернер. Он, ощетинившись, смотрел на меня, словно ожидая с моей стороны возражений или взрыва смеха.

– Управление гостиницей?

Видя мое изумление, он насупился.

– Я ведь вырос в ней, не так ли? Умею вести счета и достаточно разбираюсь в деле.

– Она не даст тебе что-либо менять, – предупредил я его.

– Я все равно сделаю по-своему, – тихо сказал он. Я и забыл, что под сахарной оболочкой таится твердая сердцевина. В этом суть Вернера.

– И сделаешь эту гостиницу доходной?

– Просто придется навести порядок.

– А как же с твоей работой?

– Я ее брошу.

– Тщательно все обдумай, Вернер, – встревожился я, представив себе, как все будет выглядеть на самом деле.

– Я уже принял решение.

– Где же ты будешь жить?

Он улыбнулся, увидев мой испуг, что, может быть, стало для него своеобразной компенсацией. Скорее всего Вернер и об этом подумал.

– Я перееду из квартиры в один из верхних номеров.

– А что думает Зена? – спросил я об его непреклонной молодой жене, которой был свойствен определенный снобизм. Вряд ли она согласится на одну из верхних комнат или даже номер с переоборудованной ванной, которым гордится Лизл.

– Зене это трудно понять, – сказал Вернер.

– Могу себе представить.

– Зена говорит, что она ничего не должна Лизл, и в определенном смысле права, – грустно добавил он.

– В богатстве и бедности… до конца дней ваших… Или теперь благодаря движению за равноправие женщин это звучит по-другому?

– Мне хочется, чтобы ты получше узнал Зену. Она не эгоистка. Во всяком случае, не в той мере, как тебе кажется, – умоляюще сказал он, понимая, с чем ему придется столкнуться.

– Так что Зена будет делать?

– Она останется в нашей квартире в Далеме. Иного выхода нет, учитывая, сколько у нас там мебели. Мы просто не сможем разместить ее у Лизл.

– Это серьезный шаг, Вернер. – Человек бросает работу, шикарную квартиру и, как выясняется, свою жену. Впрочем, он потерял ее раньше: верность Зены Вернеру была не того свойства, о которой поэты пишут стихи. Разве что ехидные. Скорее всего именно из-за этого я и сторонился ее.

– Выбора у меня нет, Берни. Если я оставлю Лизл в таком положении, то никогда не смогу смотреть людям в глаза. Ты понимаешь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Дым» – так англичане в шутку называют Лондон. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Барристер (англ. Barrister) – в Великобритании – адвокат высшего ранга, имеющий право выступать во всех судах.

3

Солиситор (англ. Solicitor) – в Великобритании – адвокат низшего ранга, не имеющий права выступать в высших судах.

4

Снукер (англ. Snooker) – бильярд небольшого размера с двухцветными шарами.