Шпионский крючок

– Фиона удивительная женщина, Бернард, и ты это знаешь. Она настолько уверена в себе, что ее ничто не могло сбить с толку. Я восхищалась ею. И отдала бы все на свете, чтобы стать такой, как Фиона, спокойной и уравновешенной.

Я не ответил. Синди отпила свой тоник, разгладила платье, откашлялась и сказала:

– Причина, по которой я хотела переговорить с тобой, Бернард, заключается в том, что мне нужно знать, что за действия предпримет департамент.

– О каких действиях ты говоришь? – не скрывая удивления, спросил я.

– Относительно Джима, – уточнила Синди. Она снова стала мять платочек, не зная, чем занять руки.

– Значит, относительно Джима. – Я сдул пыль со стекол очков и начал протирать их. Мои очки просто притягивали к себе всю грязь из воздуха, и сколько бы я ни полировал стекла, чище они не становились. Мне следовало промыть их теплой водой с порошком. Оптик не советовал прибегать к такому методу, но я все равно продолжал им пользоваться. – Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, Синди.

– Будут они платить мне или той американке, так называемой жене? – гневно сказала она.

– Платить тебе? – Наконец я водрузил очки на нос и воззрился на нее.

– Не делай вид, что ты ничего не понимаешь, Бернард. Я должна знать. Должна. И конечно уж ты не можешь понять меня.

– За что тебе платить?

Выражение ее лица изменилось.

– Матерь Божья! – сказала она с интонацией, которая свойственна только набожным католикам. – Так ты не знаешь! – В голосе ее была горечь. – Джим мертв. Его убили в пятницу вечером, когда он вышел из офиса после встречи с тобой. Застрелили. Шесть пуль.

– В прошлую пятницу?

– На стоянке машин. В темноте. Он оказался просто обречен. Их было двое: они ждали его. Разве тебе никто не сообщил?

– Нет.

– Не считай меня бессердечной, Бернард. Но я хочу раньше этой женщины подать прошение о назначении мне пенсии. Что именно я должна сделать?

– О какой пенсии ты говоришь, Синди? Я думаю, он потерял на нее право, когда ушел.

– Ушел? Он никогда не прекращал работать на департамент.

– Вот тут ты ошибаешься, Синди, – сказал я ей.

Она пришла в возбуждение.

– Ты думаешь, я ничего не знаю! Господи, да я видела то, что мне не полагалось знать.

– Я прибыл в Вашингтон, чтобы убедить его съездить в Лондон и дать показания, но он не захотел, – тихим голосом объяснил я.

– Все это было только прикрытием, Бернард, – сказала она. Теперь Синди взяла себя в руки, но гневное возбуждение не покинуло ее. – Они хотели, чтобы Джим прибыл в Лондон, но сделал вид, будто явился против своей воли.

– Что и ввело меня в заблуждение, – признал я.

– Джим оказался в очень опасном положении, – сказала она. – Не о тех ли деньгах ты говорил с ним?

Я кивнул.

– Джим все это и организовал, – грустно сказала она. – Перевел миллионы и миллионы фунтов на тайные счета в иностранных банках. Несколько человек обладали правом подписи, Джим был одним из них.

– Но ты же не хочешь сказать, что Джим был убит именно из-за этого, не так ли, Синди?

– Тогда из-за чего это могло случиться? – грустно спросила она. – Грабеж?

– Вашингтон – опасный город, – возразил я.

– Два человека и шесть пуль? – пробормотала она. – На удивление странные грабители.

– Дай-ка я возьму тебе настоящую выпивку, Синди. Мне нужно время, чтобы обдумать все это.

Глава 4

Оказавшись в весьма комфортабельном кабинете Дики Крайера, я расположился в кресле работы мастера Эмса. Дики пообещал, что беседа с заместителем займет у него минут десять, но, очевидно, то, что начальство решило выложить ему, заняло несколько больше времени.

Входя в кабинет, Дики сделал отчаянное усилие, чтобы выглядеть юным и беззаботным, как всегда, но я видел, что заместитель устроил ему хорошую головомойку за кризис с Визетом.

– Все в порядке? – спросил я.

Несколько мгновений он смотрел на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такой и что тут делаю, и рассеянно запустил пальцы в шевелюру. Он был строен, худ и обладал мальчишеским обаянием, которое старательно культивировал.

– Шефу стоило быть в курсе дела, – сказал Дики, снисходительно намекая на неопытность заместителя. Пока сэр Генри, генеральный директор, постоянно находился на месте, его заместителя, сэра Перси Вэбкока, почти не было видно в здании. Но с тех пор, как старик стал показываться нерегулярно, заместитель взял на себя все дела, которыми старался руководить с ревностью новообращенного. Первое значимое указание из его уст было обращено к Дики, которого он обязал носить костюм, более отвечающий мере его ответственности. Поэтому с недавних пор Дики пришлось отказаться от своего изысканного гардероба, состоявшего из выцветших джинсов, спортивных рубашек и золотого медальона на шее. Теперь, ничем не отличаясь от прочего мужского состава, он каждый день надевал деловой костюм. Но я как-то с трудом привыкал к новому облику Дики, окрашенному печалью.

– Ты не присутствовал на прощальной вечеринке, которую прошлым вечером устроил Чарльз Биллингсли? – спросил Дики. – Было шампанское… и вообще очень стильно.

– Даже не слышал о ней, – признался я. Биллингсли, с той или иной степенью полезности осуществлявший функции связного между немецким отделом и Центром данных, не входил в число моих близких друзей. К тому же он, видимо, опасался, что я слишком много выпью его дорогого шампанского. – Так мы избавились от него?

– Исключительно секретно – тс-с-с! Назначение в Хонкер. Сорок восемь часов на сборы. Значит, он даже не сообщил тебе о вечеринке? Ну что же, такое хамство вполне в его стиле.

– Для чего он понадобился в Гонконге?

– Никто не знает, даже сам Чарльз. Велено быстро собраться и ждать. Так обычно и бывает, верно?

– Может, заместитель просто хотел избавиться от него? – предположил я.

Дики оживился. Вполне возможно, что после вызова на ковер он прикидывал, не очутится ли сам в один прекрасный день на реактивном лайнере, который унесет его в дальние края.

– Избавиться от Чарльза – но почему?

– Представления не имею, – сказал я.

– Нет, тут что-то не так. Чарльз – толковый парень.

По своей инициативе явилась секретарша Дики, неся большой серебряный поднос со споудовской фарфоровой посудой и большим кофейником свежесваренного кофе того сорта, который предпочитал Дики. Я прикинул, что, хватив основательную порцию кофеина, Дики приободрится. Вдохнув ароматный парок из кофейника, он издал одобрительное бормотание прежде, чем налить себе кофе. Чтобы отдать ему должное, он пересел, расположившись за большим столом розового дерева, который служил ему письменным.

– До чего хорошо! – воскликнул Дики, отпивая еще глоток. – Налей себе, – предложил он, убедившись, что кофе приготовлен хорошо.

Я взял одну из согретых чашек, плеснул себе кофе и добавил сливок. Я всегда предпочитал кофе со сливками, а Дики пил черный. Мне часто хотелось понять причину его пристрастий. Какое-то время мы пили кофе в молчании. У меня было ощущение, что Дики надо не менее пяти минут, чтобы оправиться после недавней встречи с руководством.

– Со временем он станет абсолютным деспотом, – сказал Дики наконец. Покончив с большой чашкой кофе, он вынул из жилетного кармана небольшую сигару и, раскурив ее, выпустил клуб дыма. – Мне следовало бы дать ему понять, что тут нельзя себя вести как в юридической фирме. Я не могу снять с полки справочник и зачитать ответы на его вопросы.

– Ему придется приспосабливаться, – заметил я.

– Со временем так и будет, – согласился Дики. – Но тогда уже я стану стар и сед. – Для этого должен пройти длительный срок, ибо Дики был молод и подтянут. Он на два года моложе меня. Стряхнув пепел в большую стеклянную пепельницу, Крайер продолжал разглядывать ковер, погрузившись в раздумье.

Я вытащил свои бумаги из папки и сказал:

– Ты не хотел бы просмотреть эти материалы? – Я протянул ему пачку листов, но он не обратил на них никакого внимания.

– Старик говорил о вертикальной реорганизации.

– Что это такое? – спросил я.

Дики, который заслуживал Сталинской премии за знание внутренней политики нашей конторы, сказал:

– Боже праведный, Бернард! Вертикальное планирование! Немецкий отдел делится на группы – в соответствии с регионами. Он сказал, что мне достанется Берлин, словно я должен был прийти в восторг от этого. Берлин! Другие подразделения будут заниматься Бонном, Гамбургом и так далее. Отдельная команда поддерживает связи с американцами в Мюнхене. Ты можешь себе представить?

– Эта идея давным-давно носится в воздухе, – сказал я, начав разбирать материалы, которые принес. Я понимал, что он слишком возбужден и будет довольно трудно заставить его уделить им внимание. Поэтому на самый верх я положил листки, которые следовало подписать. Всего там должно быть пять подписей.

– Да это просто смешно! – сказал Дики так громко, что секретарша заглянула в приоткрытую дверь убедиться, что все в порядке. Она была новенькой, ибо в противном случае перепугалась бы до смерти, увидев Дики в таком приступе раздражения.

– Как мне кажется, рано или поздно это должно было случиться. – Я держал ручку наготове, чтобы Дики смог расписаться, разглагольствуя о чем-то другом.

– Ты уже раньше слышал об этом? – недоверчиво спросил Дики, когда до него наконец дошел смысл моих слов.

– О да. Около года тому назад, но тогда речь шла о каких-то новых именах.

– Господи, Бернард! Тебе бы стоило рассказать об этом мне.

Я разложил перед ним принесенные бумаги, сунул ему авторучку и проследил, чтобы он начертал свое имя. Конечно, я ничего раньше не слышал о вертикальном планировании, но предположил, что заместитель просто придумал его, чтобы побудить Дики к более энергичным действиям, и лучше не разоблачать старика.

– А это ты должен просмотреть, – сказал я, показывая самое важное.

– Тебе надо повидаться с Фрэнком, – предложил он, наконец подписавшись и отодвигая остальные бумаги в угол, предполагая со временем посмотреть, настолько ли они интересны, чтобы их стоило читать.

– О'кей, – согласился я. Дики поднял на меня глаза. Он ожидал моих возражений против поездки в Берлин, но у меня было хорошее настроение. Берлин я посетил месяц назад или около того, и для путешествия туда теперь появилась официальная причина. – Что мне сказать Фрэнку? – Я хотел добиться полной ясности, ибо мы имели дело с абсурдной системой, в которой Дики и Фрэнк Харрингтон – берлинский резидент, древний как Мафусаил, – обладали одинаковой властью.

Он оторвал взгляд от ковра и сказал:

– Боюсь, Фрэнк сделает неправильные выводы. Не мое это дело – советовать, как ему руководить полевой группой в Берлине. Фрэнк знает оперативную обстановку в своем районе лучше, чем все мы вместе взятые. – Это было, конечно, сущей правдой, но Дики редко опирался на нее.

– Насколько я понимаю, речь пойдет о Бизете?

– Верно. Фрэнк захочет кого-то направить туда. Ведь до Франкфурта-на-Одере рукой подать от его местопребывания.

– Дело не в расстоянии, Дики. Это…

Он немедленно остановил меня жестом.

– Конечно. Я знаю, знаю.

– Ты предполагаешь, он что-то сумеет сделать?

– Мне просто нужен его совет, – сказал Дики.

– Ну, оба мы не сомневаемся, какой совет последует от Фрэнка, – сказал я. – Ничего не предпринимать. То же, что советует нам всегда.

– Поэтому Фрэнк и пребывает тут с давних времен, – сказал Дики, который пережил не один кризис и не одну реорганизацию, придерживаясь той же политики ничего не предпринимать.

Я удостоверился, что Дики все подписал и подписи его стоят там, где надо. Затем почти допил кофе, оставив его на один глоток. Это дало мне хорошую возможность намекнуть о деле Приттимена.

– Ты помнишь Приттимена? – с наивозможным равнодушием спросил я.

– А я могу его помнить?

– Джим Приттимен, занимался черными ящиками. Уйдя, перебрался в Америку.

– Из кодов и шифров, внизу? – Вторгаться в эту область Дики не рисковал.

– Он был в комитете специальных операций вместе с Бретом. Прекрасно играл в снукер. Разве ты не помнишь, как однажды вечером мы отправились к «Большому Хенти» и он просто фантастически всех разложил?

– Я в жизни не был у «Большого Хенти».

– Да был, Дики, был. И много раз. Джим Приттимен. Молодой человек, который получил работу в Вашингтоне.

– Порой мне кажется, в этом здании ты знаешь всех до одного, – пробурчал Дики.

– Я уверен, что ты знал его, – мягко настаивал я.

– Умный поймет с полуслова. – Дики вознес палец, словно определяя направление ветра. – Заведи я с тобой разговор в этой комнате о Приттимене, ты бы тут же сменил тему и заговорил о Фрэнке Харрингтоне или о деле Бизета. Не стоит обижаться, старина, но это сущая правда. Подумай, и ты согласишься.

– Не сомневаюсь, что ты прав, Дики.

– Ты должен постараться сконцентрироваться на своих непосредственных проблемах. Ты когда-нибудь занимался йогой? – Дики отодвинул в сторону бумаги, о которых я думал, что он их прочтет.

– Нет, Дики, – признался я.

– В свое время мне довелось вплотную заниматься ею. – Он провел пальцем по листу сверху донизу, словно таким образом усваивал его содержание. – Тренировка мозга: помогает усиливать концентрацию внимания.

– Я тоже займусь, – пообещал я, вытягивая у него из-под руки подписанные бумаги, которые Дики решил не читать, и складывая их в папку.

Когда я встал, Дики, снова не отрывая взгляда от ковра, сказал:

– Умерла кузина моей матери и оставила мне большую львиную шкуру. Вот я и прикидываю, не разложить ли ее здесь.

– Смотреться будет неплохо, – согласился я, оглядывая антикварную мебель и фотографии в рамках на стене за его спиной.

– Дома она лежит в гостиной, но кое-кто из моих приятелей осуждает меня за то, что я потворствую уничтожению диких животных и тому подобное.

– Пусть тебя это не волнует, Дики, – сказал я. – Просто они завидуют.

– Вот это я и втолковываю Дафни, – сказал он. – Да кроме того, зверюга давно мертва. Не могу же я вернуть льва к жизни, верно?

Глава 5

Многие штатские всю жизнь в глубине души лелеют пристрастие к армии. Некоторых очаровывает зрелище мундиров, фанфар и стягов; других откровенно привлекают размеренный распорядок армейской жизни, четко отдаваемые приказы, которые надо исполнять не раздумывая, за что у тебя на столе каждый день будет горячая похлебка. Кое-кому армия представляется в виде вызова, с которым им никогда не приходится сталкиваться в обыденной жизни; другим – тесным мужским союзом, помогающим укрыться от реальности.

Какой из перечисленных аспектов солдатской жизни казался наиболее привлекательным Фрэнку Харрингтону, – или были какие-то совершенно иные, – я так никогда и не смог уяснить. Но Фрэнк не обретается в своем офисе или ухоженном поместье в Грюневальде, которое полагалось берлинскому резиденту, – я знал, что найду его в каком-нибудь блиндаже, где в окружении грязных, измазанных пороховой копотью офицеров он будет предельно счастлив, давая указания, как им следует вести военные действия.

Облаченного в потертый армейский комбинезон с грязными пятнами на локтях и коленях, его доставила в Грюневальд большая армейская машина.

– Извините меня, Бога ради, Фрэнк, – сказал я ему.

– Да я всего лишь играл в солдатики, – со свойственной ему обезоруживающей откровенностью отозвался он. – А Дики сообщил, что это очень срочно. – Вид у него был такой, словно он готов тут же увлечь меня в кабинет.

– Ну, не настолько срочное, чтобы вы не могли переодеться и принять душ, – сказал я, вручая ему послание из Лондона.

Взяв конверт, он поднес его к уху, словно бы предполагая услышать исходящее от него рычание. Фрэнк ухмыльнулся. Иония – оба мы знали Дики.

– Отправляйся в гостиную и налей себе выпить, Бернард, – сказал он. – Если ты не сможешь найти то, что надо, позвони Тарранту. Ты, надеюсь, перекусишь со мной?

– Да. И с удовольствием, Фрэнк.

День, проведенный в армейском окружении, воодушевил его, он был в приподнятом настроении. Поднимаясь по лестнице, на середине он повернулся ко мне и сказал:

– Добро пожаловать домой, Бернард.

Харрингтон знал, как приятна мне будет такая встреча. Независимо от того, куда я направлялся и с какой целью, Берлин всегда для меня дом родной. В давние времена мой отец, – еще до того, как получил во владение поместье и приличное жалованье, – был тут резидентом, и с Берлином неизменно связаны самые счастливые воспоминания моего детства.

Минут через тридцать или чуть больше Фрэнк вернулся, облаченный в костюм, как он считал, для неофициальных приемов: старый твидовый пиджак в клеточку и фланелевые брюки, но накрахмаленная рубашка и полосатый галстук сделали бы честь любому званому обеду. И если на мне любое новое одеяние сразу же приобретало неприглядный вид, то на Фрэнке все было словно с иголочки, даже потасканный пиджак выглядел отутюженным. Манжеты выглядывали ровно на положенное расстояние, в нагрудном кармане красовался муаровый платочек, а туфли на заказ были отполированы до блеска. Он подошел к столику на колесиках и налил себе большой бокал плимутского джина с каплей лимонного сока.

– Как ты себя тут чувствуешь? – спросил он.

– Великолепно, Фрэнк, – ответил я.

– Не хочешь ли предварительно выпить?

– Я пытаюсь отделаться от воспоминаний, Фрэнк.

– Бутылки, должно быть, и в те годы стояли тут. – Взяв бутылку, из которой я налил себе, он с интересом присмотрелся к этикетке, а потом перевел взгляд на меня. – Вермут? Это на тебя не похоже, Бернард.

– Зато вкусно, – сказал я.

Он сел напротив. Боевая раскраска лица, свойственная страстным горнолыжникам в это время года: кожа опалена солнцем, вокруг глаз светлые круги от очков. Фрэнк кое-что понимал в хорошей жизни. О жене я его не спрашивал. Она проводит большую часть времени в Англии. Миссис Харрингтон никогда не любила Берлин, и ходили слухи, что супруги серьезно поссорились, когда он принял предложение остаться тут и после официальной отставки.

Он сообщил мне, что пробежал сообщение еще в ванной. Мы оба знали – оно грубо состряпано и представляет собой уклончивую попытку ничего не сказать. Фрэнк при мне снова бегло прочел письмо и бросил:

– Дики хочет, чтобы я кого-то отрядил на это дело?

– Ему стоило больших мук не сказать вам об этом, – уточнил я.

– Я постараюсь сделать все, что возможно, для этих бедняг, которые попали в беду, – сказал он. – Но мы в Берлине. И я не вижу тут никого, кто мог бы отправиться в этот чертов Франкфурт-на-Одере и как-то помочь им. – Он коснулся своих аккуратно подстриженных усиков. Они заметно поседели.

– В Лондоне не в восторге, что им приходится сидеть сложа руки, – сказал я.

– Неужто они считают, что мне это нравится? – осведомился Фрэнк. На долю мгновения выражение его лица и интонация дали понять, каким напряжением ему даются его обязанности. Я предподожил, что агенты все время попадают в беду, но Лондон заинтересовался данным происшествием лишь перехватив советское радиосообщение. – Армия уже знает об этой истории, – сказал Фрэнк. – И они были бы только рады приложить руку.

Я так перепугался, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать.

– Армия? – переспросил я, вцепившись в стакан с напитком и стараясь не выдать себя голосом. Но Харрингтон, должно быть, увидел, как я побледнел.

– Бригадир намекнул мне, что при штаб-квартире русской армии есть военная миссия. Пока они обладают определенной свободой передвижения.

– Что еще вам сказал бригадир?

– Он сообщил, как ведут себя эти подонки из ГРУ, за которыми приходится следить нашим ребятам здесь. Учитывая тех, кто при штабе французской армии в Баден-Бадене, и тех, кто у янки, всего тут обитает около пятидесяти членов советской военной миссии. Все они агенты ГРУ, и некоторые из них подготовлены по всем правилам науки. Они носят кожаные куртки поверх мундиров и сознательно замазывают грязью номерные знаки своих машин, когда мотаются по дорогам и фотографируют все, что их интересует. «Как насчет ока за око?» – вот что еще сказал мне бригадир.

– Но вы же не сообщали своим армейским приятелям о Бизете?

– Я еще не выжил из ума, Бернард.

– Одной мысли о каком-нибудь рьяном субалтерне, который вздумает шляться по Франкфурту-на-Одере, достаточно для появления ночных кошмаров.

– Я не это имел в виду.

– Вы сказали, что армия уже заинтересовалась, – напомнил я ему.

– Неужто? Я должен был бы выразиться, что армия в курсе дела по поводу того, что у нас какие-то неприятности и мы оказались в критическом положении. – Посмотрев на меня, он добавил: – У них отличная служба радиоперехвата, Бернард.

– Чтобы слушать радиообмен русской армии.

– Вдоль границ, это верно. Но здесь, в Берлине, в сердцевине ГДР, они слушают и прочий радиообмен. Они засекают любые передвижения КГБ и ГРУ; они хотят знать все, что у тех происходит. И я против этого никогда не возражал, Бернард. Армия должна держать руку на пульсе.

– Может, понадобится что-то более основательное, – начал было я. Но в этот момент вошла немецкая горничная и сказала, что обед подан.

Тревоги, возникшие было при упоминании Фрэнком армейских кружков, я задвинул подальше в подсознание. Мы расположились в огромном обеденном зале, по торцам длинного полированного стола. Он перелил в графин бутылку отменного кларета и отставил в сторону пустую емкость. Лучшие вина Фрэнк держал для особых посетителей, тем самым он оказал мне честь, во всяком случае так Харрингтон потчевал не многих. Он плеснул мне для дегустации несколько капель, когда появилась яичница с ветчиной. Порции были весьма невелики, и мне показалось, что повар постарался за счет Фрэнка положить мне побольше. Похоже, Фрэнк не обратил на это внимания. Он изъявил желание послушать последние сплетни из департамента, и я рассказал ему, как заместитель медленно, но уверенно подчиняет себе контору.

Лично я мог бы только приветствовать новые идеи. Пришло время как следует встряхнуть старую команду. Фрэнк согласился, но особого энтузиазма не выказывал.

– Я слишком стар, чтобы радоваться переменам как таковым, Бернард. Вместе с твоим отцом я пришел в департамент еще в 1943 году. Курсом нашей подготовки руководил сэр Генри Кливмор, мы звали его Прыщ, – чертовски огромный и неуклюжий тип. Во время одного из учебных полевых занятий он свалился в дренажную канаву, и мы вчетвером еле вытащили его. – Он отпил вина и, задумчиво помолчав, добавил: – Моя жена говорит, что я отдал департаменту всю жизнь, да еще и немалый кусок ее жизни. – В этих идущих от сердца словах слышались гордость, отвращение и печаль.

Он продолжил говорить о департаменте, пока мы расправлялись с творожным пудингом и сыром чедер. Сколько бы Фрэнк ни жил здесь, как бы ни ассимилировался, кухня носила отчетливые черты меню британской публичной школы. Я с удовольствием слушал его, особенно когда он упоминал моего отца. Он, конечно, догадывался об этом, и во всех историях отец представал в таком ослепительном свете, что я понимал – это делалось специально для меня.

– Отец твой день за днем сидел безвылазно в какой-то трущобе в компании с одним лишь немцем. Почти все время они ругались, спорили и ждали сообщений о покушении на Гитлера. Когда стало известно, что попытка покушения провалилась, явился агент гестапо. Твой отец уже был готов прыгать из окна, но тут вдруг выяснилось, что гестаповец – брат того парня… Я бы скорее всего просто рехнулся, – с улыбкой признался Фрэнк. – Не сомневаюсь, это лишь одна из историй, связанных с твоим отцом. Но что бы он ни рассказывал, мне или другим, все обычно выглядело очень смешно. – Никто из нас, конечно, не был в нацистской Германии. И мы ловили каждое слово твоего отца. А порой он просто безжалостно пудрил нам мозги.

– Как-то мне намекнули, что департамент может прихватить меня из-за отца, – сказал я с наивозможной небрежностью.

– Прихватить тебя?

– Сложилось такое впечатление. Почему они хотят это сделать, Фрэнк? Неужели отец что-то…

– Ты серьезно, Бернард?

– Я хотел бы знать, Фрэнк.

– То есть, насколько я понимаю, ты хочешь обелить себя перед тем, кто подбросил эту дурацкую идею.

Пришлось сменить тему разговора.

– Как Фиона? – с той же небрежностью спросил я.

Он пристально взглянул на меня. Наверное, он догадывался, как мне ее не хватает.

– Она старается не давать о себе знать.

– Но она все еще в Восточном Берлине?

– Скорее всего да. Насколько я слышал, процветает. А что?

– Просто поинтересовался.

– Выкинь ее из головы, Бернард, с этим покончено. Я сочувствую тебе, но настало время забыть прошлое. Расскажи мне о своем новом доме. Детям нравится возиться в саду?

Наш разговор перешел на домашние дела. И к тому времени, когда мы вернулись в гостиную выпить кофе, Фрэнк совсем размяк.