Шпионский крючок

– Помните прошлый раз, – сказал я, – когда мы были вместе в этой комнате, Фрэнк?

Взглянув на меня, после секундной паузы он сказал:

– Ту ночь, когда ты пришел просить меня помочь Брету Ранселеру соскочить с крючка? Давно ли это было? Года три назад?

– Вы еще сортировали свои пластинки Дюка Эллингтона, – вспомнил я. – Они валялись по всей комнате.

– Я думал, что мне придется уйти в отставку и вернуться в Англию. – Вспоминая прошлое, он обвел взглядом гостиную и сказал: – Тогда это изменило мою жизнь. Но теперь я удалюсь на пенсию и буду выращивать розы.

– И станете сэром Фрэнком Харрингтоном, – добавил я. – Мне искренне жаль, что так все получилось, Фрэнк. – Не подлежало сомнению, что мое неожиданное появление и последовавшая за ним цепь событий лишили Фрэнка возможности получить рыцарское звание, к которому он стремился всем сердцем. Лондонский Центр был спасен от уничтожения моим предупреждением и решительными действиями Фрэнка, но они так и не простили ни его, ни меня. Мандарины из Форин Офис подтвердили, что мы действовали совершенно правильно, однако именно это было непростительным нашим грехом.

– Должно быть, в самом деле около трех лет назад, – продолжал он, разворачивая кисет и набивая табачной смесью чашечку кривой балканской трубки. О Господи, неужели Фрэнк будет курить ее? – В свое время я испытал глубокое разочарование, но теперь все пришло в норму.

– Предполагаю, хуже всего пришлось Брету.

– Я тоже так считаю, – согласился Фрэнк, раскуривая трубку.

– Говорят, ему здорово досталось, – сказал я. – Он уже вернулся к нормальной жизни?

Прежде чем ответить, Фрэнк занялся своей трубкой.

– Брет долгое время был в подвешенном состоянии, – наконец сказал он, – но теперь все позади. – Он как-то рассеянно улыбнулся и стал попыхивать трубкой. Я не мог привыкнуть к трубке Фрэнка. – Это не должно повториться, – сказал он.

– Бедняга Брет. В ту ночь, когда я вылетал из Берлина, вся палата была полна людьми в белых халатах, которые ручались, что он не доживет до уик-энда.

– Явился его брат, таща за собой на буксире какого-то жутко важного американского генерала. Брета сунули на борт американского военного самолета, и ему удалось улететь. Я слышал, его определили в ту больницу в Вашингтоне, где пользуют американских президентов. Потом Брету пришлось перепробовать на себе все больницы и госпитали: ну, ты же знаешь, что представляют собой американцы. И теперь он выздоравливает в своем доме где-то на Виргинских островах, что ли. Я получил от него открытку: пальмы, пляж и надпись: «Хочу, чтобы и вы были здесь». Я сижу в Берлине, который весь завален снегом, и центральное отопление барахлит. В то время было отнюдь не до смеха. Я подумал, не имеет ли он в виду, что принял на себя пулю, которая предназначалась мне. Не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.

Я промолчал.

Горящий табак требовал постоянного внимания. У Фрэнка было специальное маленькое металлическое приспособление для ухода за трубкой. Он возился с ней, как в давние времена тот шотландский инженер ухаживал за своей паровой машиной. Но тем самым получал время обдумать то, что ему предстояло сказать.

– Конечно, официально мне ничего не сообщалось. Я думал, что это было просто смешно. Брет всегда из кожи лез вон, чтобы быть англичанином до мозга костей. А стоило ему получить ранение, как он тут же очутился в Америке. – Еще одна пауза. – Как я говорил, по официальной версии Брет не умер, он просто исчез.

– Как исчезают старые солдаты, – сказал я.

Затем разговор перешел на другие темы. Я спросил, как дела у сына Фрэнка, летчика, который недавно перешел из «Бритиш эруэйз» на внутренние линии. Теперь он летал на небольших самолетах по коротким маршрутам, почти каждый вечер проводил со своей женой, да к тому же и больше зарабатывал. В старые времена сын Фрэнка часто бывал в Берлине, но сейчас эта часть Европы лежала в стороне от его путей, и Харрингтон-старший признался, что порой чувствует себя одиноким.

Я осмотрелся. Дом содержался в безукоризненном порядке, но для одного человека он был темноват и пустынен. Я припомнил, как в свое время, много лет назад, Фрэнк объяснял мне, что у «людей нашего рода занятий браки, как правило, бывают несчастливыми – женщины не любят тайн, к которым их не подпускают». И с тех пор я не раз вспоминал его слова.

Фрэнк стал расспрашивать про общих друзей в Вашингтоне, и, припомнив кое-кого из них, я спросил:

– А вы помните Джима Приттимена?

– Приттимена? Нет, – уверенно ответил Фрэнк. Затем он осведомился, все ли в порядке у нас с Глорией. Я сказал, что да, так оно и есть, и не стал вдаваться в подробности, поскольку растущий во мне страх, что я окажусь в слишком большой от нее зависимости, в данной ситуации был слишком банальной, просто детской темой для обсуждения.

– Не думаешь снова жениться? – спросил Фрэнк.

– Я не свободен, – напомнил я ему. – Ведь по закону Фиона все еще моя жена, не так ли?

– Конечно.

– У меня омерзительное предчувствие, что она потребует отдать ей детей. – Я не думал исповедоваться, но не высказаться на эту тему было невозможно.

– Надеюсь, этого не произойдет, Бернард.

– Я получил вежливое письмо от тестя. Он хочет, чтобы у него была возможность постоянно видеться с детьми.

Фрэнк вынул трубку изо рта.

– Ты считаешь, он поддерживает контакты с Фионой?

– Такой вариант отбросить я не могу, он двуличный старый подонок.

– Не стоит беспокоиться раньше времени, Бернард. А что думает об этом Глория?

– Я еще не говорил с ней.

– Бернард, ты сущий осел. Сколько можно относиться к ней, словно она ничего не понимает? Просто у Глории женский взгляд на вещи.

– Вы правы, – согласился я.

– Еще бы. Кончай ходить вокруг да около. Поговори с ней. Она отлично сойдется с детьми.

– Пожалуй, мне пора двигаться, Фрэнк, – сказал я. – Все было как в добрые старые времена.

– Я рад, что ты разделил со мной обед. Знай заранее о твоем появлении, я бы уж для тебя расстарался.

– Я чувствовал себя как дома, – сказал я.

– У тебя есть машина? – спросил он.

– Да, спасибо.

– Я бы предпочел, чтобы ты не брал машину напрокат в аэропорту. Этого не стоит делать с точки зрения безопасности.

– Скорее всего вы правы, – признал я.

Он яростно попыхивал трубкой и испускал такие клубы дыма, что сам полузакрыл глаза.

– Ты остановился у фрау Хенних? – Он всегда называл ее фрау Хенних. Не думаю, чтобы Фрэнк очень любил ее, но старался держать свои эмоции при себе, как и по отношению ко многому другому.

– Да. – Краем глаза я увидел, как, улыбаясь, в комнату скользнул Тэррент. Неизменный камердинер Фрэнка всегда материализовывался из воздуха, как тень отца Гамлета. Могу ручаться, он подслушивал у дверей. Как иначе объяснить, что он ухитрялся безошибочно выбрать момент, чтобы появиться тогда, когда нужно?

Фрэнк повернулся к нему, и Тэррент сказал:

– Звонил полковник Хэмпшир. Штаб-квартира выиграла турнир.

Я глянул на Фрэнка, который, вынув трубку изо рта, улыбнулся мне и сказал:

– По бриджу.

Вот что, из-за меня Фрэнк не принял участия в финале турнира по бриджу в офицерском собрании. Вне всякого сомнения, обед, который мы разделили, был ужином Тэррента. Но я мог и ошибаться, ибо густые брови Тэррента всегда были угрожающе сдвинуты, и он неизменно напоминал кидающегося в бой. Может, камердинер Фрэнка не был голоден и возмущен; может, он просто позволил себе выпить.

– Благодарю вас, Тэррент. Вы свободны. Я сам провожу мистера Сэмсона.

– Очень хорошо, сэр.

– Не спеши, – сказал Фрэнк. – Давай откроем еще бутылочку и усидим ее за ночь.

Предложение было достаточно заманчивым, но мне пришлось отклонить его.

– Я должен переступить порог до того, как Лизл пойдет спать.

– А сколько сейчас времени?

– Чертовски поздно, – признал я.

– Ты думаешь, она закроет двери?

– Как всегда. Вернер черкнул мне одну из своих загадочных записок.

– Она слишком много берет на себя, – сказал Фрэнк, – а вся эта чертова публика, что у нее работает, как только им позволяют, задирает нос.

– Надеюсь, вы не имеете в виду Клару? – Я назвал имя горничной Лизл Хенних, обитавшей рядом с ней с незапамятных времен.

– Нет, не Клару, конечно же нет. Но Клара очень постарела. Да и вообще они обе всего лишь пара старушек. Обеим пора отправляться в дом престарелых, а не мучиться с разваливающейся гостиницей.

– Что же Лизл делать в таком случае?

– Если наконец послушается советов, которые ей дают со всех сторон, она просто продаст гостиницу.

– Можно сдать ее в аренду.

Он прочистил трубку.

– Насколько я знаком с системой мышления банкиров, ни один из банков не даст больше половины того, что она может выручить за гостиницу на рынке недвижимости.

– Может, вы и правы.

– Тогда у нее хватит денег, чтобы провести остаток жизни в уюте и покое.

– Но дом для нее – смысл существования.

– Надо выбирать что-то одно, – заметил Фрэнк.

– Не представляю себе, что приеду в Берлин и не смогу заехать к Лизл, – преисполнившись эгоизма, сказал я. Мой отец обосновался на постой в этой гостинице, мать привезла меня сюда, чтобы мы жили вместе. Я провел тут детство и школьные годы. Каждая комната, каждый предмет обстановки, каждый клочок выцветших ковров остался у меня в памяти. Наверное, поэтому я так радовался, что в доме ничто не меняется. Это был мой личный музей, неиссякаемый источник ностальгии, и мысль о том, что можно лишиться его, наполняла меня ужасом. Это было равносильно тому, что кто-то попытался бы посягнуть на память об отце.

– Еще по стаканчику? – спросил Фрэнк. Он с подчеркнутой заботой положил трубку в пепельницу и подошел к столику с бутылками. – Я так и так открою бутылку.

– Да, спасибо, – сказал я, отказавшись от намерения уйти и вновь усаживаясь, пока Фрэнк наполнял мой стакан густым портвейном. – В последний раз у Лизл были заняты только три номера.

– Это лишь часть ее забот, – объяснил Фрэнк. – Врач сказал, что управлять этим заведением – непосильная нагрузка для нее. Он сказал Вернеру, что дает ей не больше шести месяцев, если она наконец не отдохнет как следует.

– Бедная Лизл.

– Да, бедная Лизл, – сказал Фрэнк, протягивая мне хрустальный стакан с портвейном. В голосе его звучала саркастическая нотка: обычно он называл ее фрау Хенних.

– Я знаю, что вы никогда не испытывали к ней симпатии, – произнес я.

– Брось, Бернард. Это неправда. – Он снова занялся трубкой.

– Так ли?

– Я считаю, что она была нацисткой, – спокойно сказал он и улыбнулся, давая понять, что лицемерит.

– Это чушь. – Лизл для меня – вторая мать. И даже если бы Фрэнка я считал вторым отцом, то все равно не позволил ему делать такие заключения на ее счет.

– Во времена Гитлера Хеннихи успешно поднимались по социальной лестнице, – сказал Фрэнк. – Ее муж был членом партии, а масса людей, с которыми она общалась, довольно сомнительные личности.

– Например?

– Да не ощетинивайся так, Бернард. Лизл и ее приятели с энтузиазмом поддерживали Гитлера, даже когда Красная Армия водружала свои знамена над Бранденбургскими воротами. – Он сделал глоток. – И только после войны она научилась держать при себе свои политические воззрения.

– Может быть, – неохотно признал я. Это было правдой: Лизл никогда не упускала возможности отметить провалы социализма.

– И еще этот Лотар Кох… Впрочем, обо всем этом мы уже говорили.

Фрэнк убежден, что у Лотара Коха, старого приятеля Лизл, нацистское прошлое. Один из немецких знакомых Фрэнка сообщил, что Кох был гестаповцем, но истории о людях, которые в прошлом служили в гестапо, вечно ходили из уст в уста, да и Фрэнк сам говорил нечто подобное о многих других. Порой мне казалось, что Фрэнка куда больше беспокоят наци, чем русские. Но это свойственно всем ветеранам.

– Лотер Кох просто чиновник. – Опустошив стакан, я поднялся. – А вы просто романтик, Фрэнк, вот в чем и заключается ваша проблема. Вы все еще надеетесь, что удастся найти Мартина Бормана, который, сидя в тростниковой хижине где-то в джунглях, помогает Гитлеру писать мемуары.

По-прежнему попыхивая трубкой, Фрэнк тоже поднялся, одарив меня одной из своих многозначительных улыбок типа «когда-нибудь-ты-увидишь». Когда мы подошли к дверям, он сказал:

– Я еще поразмыслю над запиской Дики, и мы встретимся завтра во второй половине дня, чтобы ты мог доставить ему устное послание. Это тебя устроит?

– Более чем! Я как раз хотел побродить днем.

Он понимающе кивнул, но энтузиазма я не почувствовал. Фрэнк явно не одобрял некоторые мои берлинские знакомства.

– Думаю, что тебе представится такая возможность, – сказал он.

Было примерно полвторого, когда я наконец добрался до маленькой гостиницы Лизл. Мы с Кларой договорились, что она не будет запирать двери на засов. Я поднялся по широкой центральной лестнице, которую украшали потрескавшиеся и затянутые паутиной фигурки херувимов. Из-под абажура маленькой лампы со стойки свет падал на рассохшийся паркет салона, украшенного огромным зеркалом с завитушками в стиле барокко, – хотя оно пошло пятнами и щербинами, в нем смутно еще отражались столы, накрытые для завтрака.

Когда необходимость подниматься по лестнице стала пыткой для пораженных артритом суставов Лизл, небольшой чуланчик у задней лестницы был переоборудован в спальню для нее. Из-под двери пробивалась полоска желтого света и слышалось странное гудение. Я осторожно постучался.

– Заходи, Бернд, – отозвалась она ясным голосом, в котором не было и намека на старческую хрипотцу. Со свойственным ей бодрым видом Лизл сидела в постели. Спиной она опиралась на подушки, на полу и стеганом одеяле валялись газеты. Чтение прессы было страстью Лизл.

Светящийся пергаментный абажур превращал ее взлохмаченные волосы в золотой нимб над головой. В руках она теребила небольшую пластмассовую коробочку.

– Ты только посмотри на это, Бернд! Только взгляни!

За спиной у меня раздалось громкое жужжание и металлический лязг. Я не мог скрыть своего изумления, и Лизл расхохоталась.

– Смотри, Бернд, осторожнее! Ну разве не прелесть! – Она с наслаждением хмыкнула. Я сделал шаг в сторону, и мимо меня по ковру с дребезжанием пронесся маленький джип оливкового цвета, свернул в сторону и направился к камину, в медную решетку которого, не успев притормозить, врезался с треском и лязгом, качнулась антенна, после чего машина снова помчалась по комнате.

Лизл, которая отчаянно осваивала искусство управления этой радиоигрушкой, была просто вне себя от счастья.

– Ты видел что-нибудь подобное, Бернд?

– Нет, – сказал я. Мне не хотелось огорчать ее сообщением, что все игрушечные магазины на Западе завалены такими изделиями.

– Это для внучатого племянника Клары, – сказала она, хотя я так и не понял, почему надо было возиться с игрушкой в столь поздний час. Она положила коробочку управления на ночной столик, где рядом с допотопным граммофоном и стопкой пластинок на семьдесят восемь оборотов стоял стакан вина. – Поцелуй меня, Бернд! – приказала она.

Я миновал маленький игрушечный джип, уткнувшийся в складку ковра, с подчеркнутой нежностью обнял ее и поцеловал. От нее пахло крепким табаком, понюшку которого она просыпала на ночную рубашку. Ужасно было себе представить, что я могу потерять эту взбалмошную старушку.

– Как ты вошел? – спросила она, глянув на меня с подозрением. Я отодвинулся от Лизл, пытаясь придумать подходящий ответ. Она надела очки, чтобы получше меня разглядеть. – Так как ты вошел?

– Я…

– Уговорил эту паршивую девчонку не запирать двери на засов? – гневно спросила она. – Сколько раз я ей говорила! Нас когда-нибудь убьют в постелях. – Она ткнула пальцем в разбросанные газеты, отчего бумага возмущенно зашуршала. – Неужто она газет не читает? В этом городе в наши дни людей убивают из-за десяти марок… полно шпаны! наркоманов! извращенцев! преступников всех мастей! Стоит пройти сто метров до Ку-Дамм, чтобы увидеть, как они фланируют. Разве можно оставлять двери распахнутыми настежь! Я же говорила ей, чтобы она дождалась твоего прихода! Глупая девчонка!

Эта «глупая девчонка» была почти возраста Лизл и поднималась затемно, чтобы накрыть стол к завтраку, приготовить кофе, нарезать сосиски и сварить яйца, которые составляли неизменную часть немецкого завтрака. Клара заслуживала того, чтобы выспаться, но я решил промолчать. Лучше пусть Лизл сама выкипит.

– Где ты был?

– Я обедал с Фрэнком.

– Фрэнк Харрингтон, змея ползучая!

– Что он такого сделал?

– Ах да, он же англичанин. Ты должен защищать его.

– Я его не защищаю. Просто не знаю, что он такого вам сделал, – сказал я.

– Он просто из кожи вон лезет, когда ему что-нибудь нужно, но думает только о себе. Сущая свинья.

– Что вам Фрэнк сделал? – повторил я.

– Хочешь выпить?

– Нет, спасибо, Лизл.

Успокаиваясь, она отпила шерри или что там у нее было и сказала:

– Год или два тому назад я оборудовала новую ванную в двойном номере на первом этаже. Она просто восхитительна. Не хуже, чем в любой другой гостинице в Берлине.

– Но Фрэнк обитает в том большом доме, Лизл.

Она отмахнулась от меня, давая понять, что я говорю что-то не то.

– Я имею в виду сэра Кливмора. Он останавливался тут давным-давно, еще при твоем отце. Еще до того, как стал «сэром», он с удовольствием обитал здесь. И был бы счастлив остаться здесь. Я-то знаю.

– Сэр Генри?

– Кливмор.

– Да, понимаю.

– Фрэнк снял ему номер в «Кемпи». Ты только подумай, во сколько это ему обошлось. Здесь ему было бы куда лучше. Я-то знаю.

– О каком времени идет речь?

– Месяц… два месяца тому назад. Не больше.

– Вы, должно быть, ошиблись. Сэр Генри болен вот уже полгода. И он не был в Берлине лет пять.

– Клара видела его в холле «Кемпи». У нее там работает приятельница.

– Это был не сэр Генри. Говорю вам, он болен.

– Не будь таким упрямым, Бернд. Клара говорила с ним. Он узнал ее. А я была просто вне себя. Собиралась позвонить Фрэнку Харрингтону, но Клара убедила меня не делать этого.

– Она его с кем-то спутала, – сказал я. Мне не хотелось разоблачать Клару, которая время от времени выдумывала подобные истории, чтобы уязвить свою властную и вспыльчивую хозяйку.

– Номер прекрасный, – сказала Лизл. – Ты еще не видел ванную комнату. Биде, термостатный контроль на батареях, стены в зеркалах. Потрясающе!

– Все прекрасно, но то не был сэр Генри, – сказал я. – Так что можете спать спокойно. Я бы знал, если бы сэр Генри Кливмор оказался в Берлине.

– С чего бы тебе знать? – Она расплылась в улыбке от уха до уха, довольная тем, что поймала меня на оговорке, ибо я продолжал убеждать ее, что работаю на некую фармацевтическую компанию.

– Такие вещи становятся известны, – неубедительно попытался выкрутиться я.

– Спокойной ночи, Бернд, – по-прежнему улыбаясь, сказала она. Я еще раз поцеловал Лизл и отправился наверх к себе.

Едва только я ступил на первую ступеньку лестницы, как на меня обрушилась волна звуков. Диксиленд, в котором было слишком много духовых, врезал грохочущим ритмом «Святые маршируют в рай». Просто перепонки могли лопнуть. Ничего нет удивительного, что гостиница Лизл не страдала от наплыва посетителей.

Я расположился как обычно под крышей. Здесь я провел детство, в этой заставленной мебелью комнатушке, откуда открывался вид на двор и задние фасады домов. Ночью стоял легкий морозец. В наши дни у горячей воды не хватало сил добираться до верхних этажей, и массивные радиаторы были чуть теплыми. Но заботливая Клара успела сунуть бутылки с горячей водой между льняными простынями, и я очутился в их уюте.

Наверное, мне стоило бы подумать, прежде чем выпить у Фрэнка большую чашку крепкого кофе, потому что несколько часов я не мог заснуть, думая о Фионе, которая скорее всего нежилась в постели в нескольких кварталах от меня – одна или вдвоем? Меня захватил и понес поток воспоминаний и размышлений. О Лизл и о том, что станет с этим старым домом, когда она наконец продаст его. Он стоял в очень выгодном месте, совсем недалеко от Ку-Дамм. В конце концов найдется коммерсант, который сделает то, что и должен сделать: избавится от обитателей этого дома, семейных магазинчиков и старомодных кафе вокруг, снесет все бульдозером и выстроит уродливое административное здание из бетона и стекла, за которое можно будет взимать высокую арендную плату и платить высокие налоги правительству. Эти мысли навеяли на меня тоску.

Я вспомнил историю о том, что Клара вроде бы видела генерального директора в отеле «Кемпи», рассказанную мне явно с провокационной целью. Этого не могло быть по целому ряду причин. Во-первых, ГД был болен и находился в таком состоянии вот уже несколько месяцев. Во-вторых, он терпеть не мог выезжать за пределы Англии. Насколько мне помнилось, ГД не был в Берлине самое малое лет пять. И в-третьих, даже окажись он здесь, конечно же, не стал бы занимать номер в большой берлинской гостинице: ГД был бы гостем Фрэнка или же, если его визит носил официальный характер, командования Британских вооруженных сил. Но главное, из-за чего стало ясно, что история Клары выдумана, было ее упоминание, будто он узнал ее. ГД не мог припомнить имя кого бы то ни было без того, чтобы справиться у Моргана, своего преданного помощника.

Я пытался уснуть, но сон все не шел. Мне было о чем подумать. Я не мог не обратить внимание на решительность, с которой Фрэнк сказал, что он не помнит Джима Приттимена. Он не запнулся, не мямлил и не спросил, почему я упомянул это имя. Он коротко и безапелляционно отверг мое предложение и сменил тему разговора. Отсутствие любопытства несвойственно Фрэнку: в сущности, он повел себя как-то странно.

Глава 6

– Я говорил Вилли, что не стоит ставить тут эту чертову машину. – Оторвав взгляд от блюда с массивным бифштексом, Вернер посмотрел на двух мастеров в белых халатах, которые тыкали отвертками во внутренности старого музыкального ящика, казалось, замолчавшего навсегда. На мрачном лице Вилли Лейшнера, владельца заведения, застыла скорбь, как при прощании с близким родственником. Собравшиеся в этот вечерний час поклонники поп-музыки выразили свое отношение к происходящему, направившись к выходу.

Мы сидели в одной из ниш около окна. Мальчишками Вернер и я твердо верили, что тем, кто садится у окна, накладывают порции побольше, чтобы их видом привлекать прохожих. Я так и не узнал, правда это или нет, но теперь уже это нас не интересовало.

– Могу ручаться, что этот музыкальный ящик даже не застрахован, – продолжал Вернер. В силу особенностей своего мышления он воспринимал мир как комбинацию расходов, процентных ставок, доходных вкладов и страховок.

– Он ему достался дешево, – объяснил я. – И Вилли решил, что музыка привлечет подростков.

– Он рассчитывал разжиться за счет безденежных мальчишек? – с мрачной иронией осведомился Вернер. – Вместо того чтобы привлекать их внимание, лучше бы держаться от них подальше.

Хотя мы дружили с детских лет, Вернер продолжал удивлять меня. Он не раз высказывал мнение, что отклоняющимся от традиций поведением молодежи мы обязаны телевидению, неполным семьям, безработице и обилию сахара в пище. А может быть, неприязненное отношение к подросткам – признак того, что Вернер стареет?

Деньги мой приятель зарабатывал тем, что финансировал экспорт из Восточной Европы на Запад в твердой валюте, которую раздобывал всюду, где только мог. Зарабатывать на жизнь таким образом было непросто, но Вернер, казалось, чувствовал себя как рыба в воде среди опасностей и водоворотов финансового мира. Как и многие из его конкурентов, он не обладал банковским опытом, образование же его не пошло дальше умения ловко орудовать с японским калькулятором.

– А я думал, тебе нравится молодежь, Вернер, – сказал я.

В ответ он ухмыльнулся. Вернер постоянно обвинял меня в нетерпимости и узколобости, но по поводу лозунга «свободу молодежи» он, как, впрочем, и большинство берлинцев, был согласен со мной. Мы считали, что всеобщая воинская повинность пошла бы тинэйджерам только на пользу.

Но сегодня Вернер был какой-то не такой. И дело не в его новой бороде – переходящая в усы, она придавала ему вид процветающего пивного барона времен короля Эдуарда. И не в том, что он заметно прибавил в весе, это случалось с ним неизменно, стоило лишь чуть ослабить режим. Дело было даже не в том, что он явился необычно рано, до назначенного часа встречи. Казалось, его разбирает какое-то странное беспокойство. Дожидаясь, пока принесут мясо, он крутил в пальцах то солонку, то перечницу, теребил мочку уха, потирал нос и рассеянно глядел в окно, будто о чем-то размышлял. Можно было предположить, будто он готовится к другой встрече, тем более сшитый на заказ костюм и шелковая рубашка Вернера явно не предназначались для этого заведения.