Идущие алой тропой

— Четыре дня спустя человека, подходящего под его описание, нашли в окрестностях Шепчущего леса и доставили сюда. При поступлении пациент был невменяем. Последствия трагедии сломили разум этого благочестивого человека. Речь его… граничила с ересью и богохульством. — Барлоу вновь сделал паузу, давая Норману время написать слова, скрипя в тишине пером. — В протоколе отметить: невменяемость больного подтверждена профессором фон Кейцелем. К делу прилагаются копии отчётов, в которых Самуэль подробно излагает свои наблюдения и беседы с Руфусом Бриером.

Человек на кровати не реагировал. Он лишь раскачивался, и его тень на стене раскачивалась вместе с ним, словно жила своей, отдельной жизнью.

— Тот ли это человек? — спросил Барлоу, глядя на ссохшуюся фигуру. — Руфус Бриер был тучен и гораздо моложе.

— Это он, — тихо, устало проговорила девушка из-под капюшона. — Я коснулась его сознания. Имя своё он помнит, но разум его — осколки в темноте. Обычный допрос бесполезен. Только погружение.

— Для этого ты здесь, Ванесса, — кивнул Барлоу. — Ментальный допрос. Третий уровень.

Он смотрел ей в глаза и видел в них немой укор, но был непоколебим.

— Я готов принять любой груз, — он положил руку ей на плечо. — И ответственность за всё, чем бы это ни обернулось.

— Хорошо, — выдохнула она, отворачиваясь и пряча блеснувшие в глазах слёзы.

Старик, кряхтя и постанывая, опустился на колени. Достал из-за пазухи циркуль и с ювелирной точностью вычертил на каменном полу большой круг, внутри которого расцвела сложная пентаграмма. Затем он расставил по углам камеры четыре чёрные свечи и зажёг их. Воздух наполнился тяжёлым, сладковатым запахом ладана, серы и корицы.

Гастон подошёл к койке и, словно куклу, уложил обессиленного Руфуса на спину. Связал ему ремнями руки и ноги. Тот не сопротивлялся, глядя в потолок пустыми глазами.

Архивариус приблизился к пленнику и надел ему на шею кожаный кисет, на котором гномьей вязью были вырезаны руны. В мешочек он вложил обгорелое перо, мышиный хвост и немного земли, собранной на пепелище храма. Заботливо посмотрел на Ванессу:

— Они помогут тебе в качестве якоря, чтоб не пропасть во мраке.

Девушка вымученно улыбнулась и, склонившись, нанесла белой краской на лоб и щёки бывшего священника сдерживающие символы.

— Мы готовы, господин, — прошептал Норман Джакоби, осеняя себя знаком защиты и отходя в угол, где принялся бормотать молитву.

Ванесса сбросила мантию. В дрожащем свете свечей её хрупкое тело, обёрнутое лишь в тонкую, полупрозрачную шаль, казалось обнажённым. Сквозь ткань проступали контуры розоватых ореолов сосков. Бледную кожу рук до плеч покрывали письмена — они, казалось, слабо светились в полумраке. На запястьях змеились жёлтые браслеты. Гастон, стараясь не смотреть, закрепил на каждом из них по ладанке, из которых тут же потянулся белый, пахнущий полынью дым.

Их взгляды встретились. Воин поспешно отвёл глаза, чувствуя, как краска заливает щёки, — медиум, без сомнения, прочла его мысли, скользкие и постыдные в этом месте скорби. Ванесса слабо улыбнулась уголками губ, распустила длинные, чёрные как смоль волосы и, когда все отвернулись, едва заметно подмигнула Гастону, заставив его сердце пропустить удар.

Босая, она ступила в центр круга. Пламя чёрных свечей заметалось, письмена на её руках вспыхнули ярче, словно по ним пробежал огонь. Она воздела руки, и тело её начало медленно извиваться в такт музыке, которую слышала только она. Белый дым от ладанок окутал её, струясь меж пальцев, обвивая стройные ноги. Архивариус заворожённо следил за ней, но, спохватившись, уткнулся взглядом в пыльный пол. Ванесса замерла, закатив глаза так, что видны были только белки. Тяжкий, вырвавшийся из самой глубины стон сорвался с её губ, и она рухнула на колени.

В то же мгновение Руфуса Бриера затрясло. Тело его выгнулось дугой, силясь порвать ремни. На губах выступила розовая пена, и в гнетущей тишине раздался жуткий, леденящий душу звук — скрежет зубов, который, казалось, шёл не изо рта, а из самой преисподней. Гастон, не мешкая, шагнул к нему, с силой разжал челюсти и вставил между зубов рукоять ножа, чтобы несчастный не откусил себе язык.

Барлоу замер, сжимая в руке круглый металлический амулет. Он знал цену таким допросам. Для Ванессы это было не впервые: мигрени, рвота, носовые кровотечения — лишь малая часть последствий. Её будут преследовать кошмары. Настоящая цена — для допрашиваемого. Кровоизлияние, разрыв сердца, удушье, вечное безумие. Или, что хуже, возвращение из-за грани не одного. Ванесса боялась не смерти подопечного. Она боялась того, что может прицепиться к его разуму, как репей, и притащиться следом за ней в явь. За тонкой гранью грёз, куда она проникала, обитали фантомы. Обычно они были бессильны, но однажды один из них прорвался, оставив в её душе рваную рану, которая не заживала до сих пор. Барлоу знал об этом. И молчал. Цель оправдывала средства.

---

Мир грёз распахнулся перед Ванессой, приняв в свои холодные объятия. Без труда она скользнула в чертоги разума Руфуса Бриера. То, что она там увидела, заставило бы содрогнуться любого. Жизнь этого человека — от беззаботного детства до жуткого финала — пронеслась перед её внутренним взором, как страницы книги, написанной кровью на коже мертвеца. Недели назад это был другой человек. Теперь же от него осталась лишь пустая, гулкая оболочка, в которой поселился ужас. Ужас, у которого был голос. И голос этот она слышала сейчас так же ясно, как биение собственного сердца. Он звал её. Он звал их всех.

---

Предзакатное солнце клонилось к горизонту, и его последние лучи, густые и тягучие, как растопленный янтарь, лизали шпиль собора Искателя — покровителя путешественников, торговцев и авантюристов, к вящему негодованию местных святош, вынужденных делить небесного заступника с проходимцами и плутами. Жители Гацбурга вытекали из храма после вечерней мессы, торопливо разбегаясь по своим делам, пока свет не покинул улицы окончательно.

Рыжий кот, грациозно потянувшись всем телом, спрыгнул с нагретого забора. Он скользнул в приоткрытые ворота, ловко лавируя меж сапог лоточника Фераса, пропахших тухлой рыбой, и едва увернувшись от пинка его младшего отпрыска — мальчишки с жестокими глазами, что мучил животных ради забавы. Кот проник в просторный зал собора в поисках покоя и, быть может, подачки. Служители в серых рясах, шаркая мётлами по каменным плитам, готовили храм к ночи и не обращали на животное внимания.

— Пушок, — ласковый детский голос разрезал тишину нефов. — Иди ко мне, малыш. Я для тебя рыбки оставил.

Кот узнал голос, и в нём словно что-то дрогнуло. Задрав хвост трубой, он неторопливо, с достоинством, подошёл к светловолосому мальчику лет двенадцати, трущемуся у колонны. Ребёнок подхватил кота на руки, прижал к груди и принялся гладить за ухом, шепча что-то ласковое. На раскрытой ладони появилось лакомство, мгновенно исчезнувшее под одобрительное урчание.

— Руман, мальчик мой, что это у тебя? — раздался спокойный, глубокий голос. Коротко стриженый мужчина средних лет в золотисто-зелёной рясе настоятеля приблизился к ним бесшумно.

— Прошу простить, отец Бриер, — мальчик виновато опустил глаза, но кота не выпустил. — Это всего лишь кот. Не прогоняйте его, пожалуйста.

— С чего ты взял, что я прогоню такого красавца? — мягко улыбнулся Руфус Бриер, источая доброту морщинками в уголках глаз. — Благодаря Пушку в нашем погребе нет мышей. Он тут свой.

Настоятель протянул мозолистую ладонь, и кот с удовольствием потёрся о неё, жмурясь от удовольствия.

— Его многие обижают, — в голосе мальчика послышался горький упрёк. — Он ведь не сделал ничего плохого. Или он заслужил это только потому, что слабее?

Руфус положил тяжёлую руку на плечо ребёнка.

— Ты хороший мальчик, Руман. В твоём сердце живёт добро, а это редкий дар в нашем мире. Те, кто причиняет боль слабым, носят в груди лишь ледяной страх. Они боятся собственной тени, поэтому им нужно кого-то ломать. Мы же служим здесь для слабых. Ты и я несём в сердцах любовь Искателя, а он не делит людей на сильных и слабых. Он видит лишь чистоту помыслов. Обещаю тебе: я не дам в обиду Пушка. Как и всякого, кто ищет защиты под этими сводами.

Он ласково потрепал мальчика по светлым волосам, и в этот миг все трое — священник, ребёнок и кот — казались островком покоя в угасающем дне.

Кот зашипел внезапно, яростно, разрывая тишину. Шерсть на его спине встала дыбом, превратив рыжего зверька в ощетинившегося демона. В то же мгновение все свечи в храме погасли разом, словно великан задул их одним дыханием. Полумрак рухнул на зал, тяжёлый и вязкий, как болотная жижа, сомкнувшаяся над головой утопленника. Мальчик вскрикнул — острые когти полоснули по руке — и выпустил кота. Животное, подчиняясь древнему, животному инстинкту, метнулось прочь, в самую глубокую тень, мелькая пушистым хвостом меж деревянных лавок.

В глазах галки, кружившей над куполом храма в вечернем небе, отражались первые огни зажигающихся уличных фонарей. С высоты птичьего полёта фантом Ванессы, притаившийся в зрачке пернатой твари, увидел их. Силуэты, скрытые тенями, бесшумно занимали позиции вокруг святилища, держась на почтительном, выверенном расстоянии. Их было двенадцать. Двенадцать фигур в алых мантиях, глубокие капюшоны скрывали лица. Они стояли на равном удалении друг от друга — живые вехи, расставленные чьей-то жестокой волей.

Поодаль замерли ещё четверо. Эти выделялись даже сквозь пелену сумерек.

Первый — лысый мужчина, чей череп был сплошь покрыт письменами, уродуя кожу словно ожоги. Бардовый плащ тяжёлыми складками лежал на его плечах. В руках он сжимал витой деревянный посох, увенчанный бледно-зелёным кристаллом размером с куриное яйцо. Камень пульсировал тусклым светом, словно дышал в такт чему-то древнему.

Слева от него застыла фигура в приталенном чёрном камзоле, полы которого ниспадали до самой земли. Андрогинные черты лица и острые, нечеловеческие очертания ушей выдавали эльфа. Но бледная, почти прозрачная кожа и глаза, красные, как капли крови на снегу — альбинос, выродок, изгой даже среди своих.

Справа возвышался боров. Массивный, немыслимых габаритов, он нависал над остальными, как каменная глыба. Тело его было почти обнажено, под бочкообразным животом болталась набедренная повязка, едва прикрывающая пах. Раскосое лицо великана с узкими щёлочками глаз и длинными, тонкими усами, свисавшими до подбородка, казалось почти комичным, если бы не исходящая от него волна звериной, нечеловеческой мощи. Голова была выбрита наголо.

Позади троицы, почти растворяясь в сумерках, стояла четвёртая фигура — худая, сгорбленная, в жёлтом, как осенний лист, плаще. Лицо скрывала белая фарфоровая маска с изображением плачущего женского лика. В провалах глаз зияла лишь чернота — абсолютная, непроницаемая.

Вся нелепая компания, казалось, упиралась в невидимую стену. Никто не мог ступить ни шагу вперёд. Лысый колдун резко вонзил посох в землю у своих ног. Из складок плаща он извлёк кривой, змеящийся кинжал и, не сводя взгляда с собора, полоснул им по собственной ладони. Плоть послушно раскрылась, кровь хлынула на иссохшую землю. Нараспев, гортанно читая заклятье, слова которого не предназначались для человеческого слуха, он окровавленной рукой схватился за кристалл.