Идущие алой тропой

Атаман бросил взгляд в сторону, ища поддержки, и на его лице мелькнула надежда, когда он увидел, как с пола поднимается Ларс. Везунчик Ларс — никто так лихо не управлялся с ножами, как он. Но надежда была сегодня для Дархейма обманчивой сукой, решившей сполна взыскать по старым долгам.

Ларс, пошатываясь, сделал несколько неуверенных шагов и рухнул лицом вниз, с кинжалом, торчащим из спины ровно между лопаток. Его смерть была мгновенной — лезвие достигло сердца. Но глаза Ларса продолжали таращиться в пустоту, отказываясь верить, что это конец.

Видя, что почти все его подельники мертвы, главарь разбойников принял единственно верное решение и бросился к выходу. Коул попытался преградить ему путь, как вдруг неожиданно бледный, словно смерть, Жердь, окинув быстрым взглядом тела убитых товарищей, взревел и, собрав остатки сил, бросился в атаку.

— Старая сволочь! — успело сорваться с его окровавленных губ, прежде чем рапира линчевателя проткнула тело бандита насквозь, заставив того повиснуть на клинке. Коул попытался оттолкнуть мертвеца, но лезвие крепко застряло в ребрах. Дархейм был все ближе к выходу. По комнате со свистом пролетел аркан, брошенный веснушчатым юношей; обвившись вокруг ног бандита, он заставил его, не сбавляя хода, рухнуть на пол. Последнее, что увидел атаман, — обрушившийся на его лицо сапог Джори, и мир внезапно погас, захлебнувшись темнотой.

---

Ветер гнал серые тучи на север, вдалеке бушевала гроза, а только что прошедший дождь превратил дорогу в раскисшее месиво жидкой грязи. В это время года в северо-западной провинции Тирнвола начинался сезон дождей. Полноводная река Барден, разделяющая провинцию, должна была в скором времени выйти из берегов, заливая дороги, фермы и необработанные поля.

На телеге перед корчмой сидела стройная девушка, прикладывая кусок сырого мяса к большому фиолетовому синяку под левым глазом. Глаз заплыл так, что превратился в узкую щелку.

Из конюшни Петер вывел запряженного жеребца. Конь то и дело фыркал, тряс головой и нервничал, чувствуя запах смерти.

— Эй! — окликнула его девушка. — Спасибо за помощь. — Она подкинула серебряную монету; дровосек ловко ее поймал и коротко кивнул, не в силах вымолвить и слова. Девушка молча следила, как Петер неуклюже уселся на коня и отправился за констеблем — по указанию охотника за головами.

— «Спасибо» было бы достаточно, — веснушчатый парень сдвинул каштановую косу девушке на плечо и продолжил стягивать повязку, заставляя ее морщиться от боли.

— Тебе доставляет удовольствие причинять мне боль? — переводя тему, сказала она, закусив губу. — Или хочешь довершить начатое ими? — кивнула она на тела, лежащие в телеге. Дверь гостиницы отворилась, и побагровевший от натуги Марус, пыхтя и отдуваясь, выволок очередной труп. Стараясь не смотреть на подростков, трактирщик взвалил мертвеца к остальным и поспешил скрыться с глаз подальше.

— Прекрати! Мне дышать нечем, — взмолилась девушка, чувствуя, как бинты сдавливают грудь.

— Лучше скажи спасибо, что пуля только царапнула тебя, сломав всего лишь ребро. Возьми он левее — ты бы сейчас насвистывала дыркой в легком.

— Очень ему благодарна, — сказала она, ткнув пальцем в ближайшую к ней бледную ступню, торчавшую из-под рогожи, — ту самую, с четырьмя аккуратными дырками.

— Вообще-то это мой. У твоего, похоже, с головой проблемы, — улыбнулся юноша, затягивая повязку так, что девушка вскрикнула еще громче.

— Какая разница, — отмахнулась она. — Им крупно повезло, что они вообще попали в меня. Мне несколько часов, как проклятой наседке, пришлось просидеть на той балке, и всё для того, чтоб поймать случайную пулю ради одного-единственного выстрела.

— Будь там светлее, ты бы поймала все три, — усмехнулся юноша.

— Теперь мне прикажешь благодарить скупость корчмаря? Поистине благодатный день для благодарностей! Воздадим хвалу Искателю! — пропела она, кривляясь и подражая жрецу из храма. — Джори, ты сам не пострадал? — в голосе ее неожиданно появилась забота.

— Синяки да ссадины, ничего серьезного, сестренка. Болеть, конечно, будет, но, благодаря припаркам из грибов паслена, заживет быстро, — с самодовольством сказал он, заканчивая перевязку.

— Паслена? Они же ядовитые! Когда ты успел освоить травничество? — с недоверием спросила девушка.

— Было время, — явно не желая углубляться в воспоминания, отмахнулся юноша. — Верь мне, Лора, средство испытанное.

Он внимательно осмотрел синяк на ее лице и одобрительно хмыкнул.

— Твой нос вроде цел, это хорошо. А то картофелина на пол-лица испортила бы и без того страшную мордочку. Большего уродства от тебя я бы не пережил.

Джори едва увернулся от сапога, нацеленного ему в голову. Но пущенный следом кусок мяса со звонким шлепком метко угодил парню в лицо.

— Прикройся этим, — морщась от боли, едко произнесла Лора.

— Я просто позволил этому случиться, — ответил он, вытирая лицо. — Не хотелось разрушать веру в твою непревзойденную меткость. Ведь в чем-то ты должна быть не хуже меня.

— Разве что самую малость в фехтовании, верховой езде, ловкости… и совсем чуть-чуть в скромности, — задумчиво загибая пальцы, парировала Лора.

— Да, но ум, красота и очарование, к сожалению, в этот список не входят, — продолжал подначивать Джори.

— Мне так жаль, — тяжело вздохнула Лора, изобразив притворную скорбь, — что Коул всякий раз расплачивается с купцами твоим телом. Если бы не твоя красота и очарование — с голоду бы подохли.

Наступила долгая пауза. Джори пристально смотрел на Лору, двигая желваками; та с невозмутимым видом смотрела поверх него. Уголок ее губы дрогнул, и против воли она рассмеялась — несмотря на боль, звонко, но в смехе этом слышалась горечь, как у людей, слишком рано познавших цену жизни.

— Опять проиграла, — покачал головой юноша, но смех его тоже вышел невеселым.

Рассмеявшись, Джори посерьезнел:

— Пойдем! Старик, наверно, уже все подготовил, не хотелось бы заставлять его ждать.

— Я не люблю, когда ты его так называешь, — с упреком сказала Лора. — Он наш отец.

— Я уважаю его не меньше тебя, — тихо ответил Джори. — Но осуждаю, что разрешил тебе в этом участвовать. Вы двое — это все, что есть в моей никчемной жизни, — юноша опустил глаза, пряча взгляд.

— Знаю, — сказала она ласково, обняв его со спины. — Ответь только честно: в чем секрет твоего хладнокровия?

— Всё просто, глупышка. — Джори заглянул в глаза девушки. — Ты смотришь на них как на людей, колеблешься, сочувствуешь, а они давно утратили человеческий облик. Как-то я был в плену у речных контрабандистов, питался рыбьими потрохами и дождевой водой, стекающей по стенам. После такого волей-неволей станешь другим — озлобленным и жестокосердным. Но ты другая, несмотря на потерю...

Юноша внезапно осекся, поняв, что сказал лишнего. Последнего, что ему хотелось, — это тревожить душевные раны девушки.

— Не бери в голову. Это наш осознанный выбор. Пошли уже к старику.

Лора на мгновение замешкалась, позволив Джори пойти первым, и незаметно смахнула слезу со своей щеки.

На заднем дворе стоял могучий старый дуб — ствол его был весь исполосован топором, видимо, хозяин таверны не раз пытался избавиться от дерева, но так и не преуспел. Дубы вообще неохотно расстаются с жизнью — цепляются корнями за землю до последнего, как люди, которым нечего терять, кроме самой жизни.

Под дубом верхом на лошади сидел Дархейм. Руки его были стянуты за спиной сыромятным ремнем, на шее красовалась туго затянутая петля, второй конец которой был переброшен через толстый сук. На суку, терпеливо дожидаясь развязки, сидели три вороны — черные, как сажа, молчаливые, как сама смерть. За последние несколько лет висельники стали основным блюдом в их рационе; они научились ждать.

Перед лошадью, раскуривая трубку, стоял Коул. Он пускал кольца дыма, наблюдая, как ветер рвет их в клочья и уносит прочь, в серую муть.

— На чем мы с тобой остановились? — спросил он, задумчиво почесывая седую щетину.

— На том, что ты целуешь мой зад, — прохрипел бандит и попытался плюнуть в линчевателя, но туго натянутая веревка сдавила горло, не позволив сделать это. — Заканчивай уже. Я не буду молить о пощаде.

— Ты, наверное, думаешь, что твой нынешний вид доставляет мне удовольствие? — улыбнулся Коул. — Отчасти так и есть. Но я не гонюсь за справедливостью и не ищу правды. Для меня это работа, за которую платят деньги. Убийство всегда остается убийством. Даже такого ничтожества и подонка, как ты.

— Пошел ты, старик! Строишь из себя праведника, а у самого руки по локоть в крови. Думаешь, поступаешь по совести? На деле ты такой же алчный ублюдок. Разница между нами — только в цене, — главарь разбойников хотел добавить еще что-то, но слова его перешли в сиплый хрип, когда Коул слегка потянул лошадь за поводья. Веревка впилась в шею, сдавив гортань.

— В цене? — Коул удивился искренне. — Расскажи мне, сколько стоили жизни семьи того мельника? Явно не дешевле жизни дезертира и убийцы? А может, ты мне расскажешь про интересное клеймо на твоем запястье? Какова его цена?

Линчеватель улыбнулся — зловеще, медленно, и бросил взгляд на метку, видневшуюся сквозь рваный рукав.

— Ты набит дерьмом под самую завязку, парень. Клеймо похоже на древний символ баасов.

Мне оно не знакомо, но тёмным культом воняет за лигу.

Дархейм молчал. Лицо его сделалось каменным, во рту пересохло от внезапного понимания: он на крючке. Липкий страх сковал тело, холодными пальцами пробрался под кожу, сжал внутренности в тугой узел.

— Смотрю, храбрости у тебя поубавилось, — отметил Коул. — Похоже, ты в некоторой степени осведомлен, как у нас обходятся с темными культами и их пособниками. — Он затянулся трубкой и, смакуя момент, выпустил струю дыма прямо в лицо бандиту. — Либо ты рассказываешь все, что знаешь, и все закончится для тебя быстро. Либо тобой займутся бичеватели. — Коул закатил глаза и неодобрительно покачал головой. — Они будут пытать тебя долго. Умело. Со знанием дела. И поверь: ты расскажешь все, умоляя о смерти, а потом сгоришь на костре. Мучительно медленно. Страшно? На твоем месте я бы уже обмочился.

Он внимательно следил за реакцией бандита.

— У тебя не так много времени. Я уже отправил местного за констеблем. Если продолжишь упорствовать — очень скоро познакомишься с теми, кто не предлагает сделок.

Дархейм смотрел в упор на Коула. Было видно, что такая участь страшит его больше самой смерти — пыток он боялся всегда, а слухи об охотниках на ведьм превращали этот страх в животный ужас.

— Чего ты хочешь? — Голос разбойника дрогнул, сорвался.

— Думаю, ты не слишком осведомлен. Расходный материал редко посвящают в планы, — покачал головой Коул. — Но имя хозяина ты должен знать.

— У меня нет хозяина! — сквозь зубы процедил Дархейм, но, понимая, что гордость сейчас — непозволительная роскошь, добавил: — Он называл себя, Ганомар.

Коул расхохотался, но лицо его внезапно окаменело. Послышался нервный скрежет зубов по мундштуку трубки. В одно мгновение весь привычный мир Коула рухнул словно карточный домик.

— Ты считаешь, я настолько глуп, чтобы проглотить столько дерьма за раз?! Ганомар — мёртв. Я лично приложил к этому руку! Высоко берешь, убийца.

— Мое слово ничего не стоит, как и моя жизнь, — голос разбойника дрожал, — но как солдат солдату…

— Дезертир! — резко оборвал его Коул. — Ты, кажется, забыл: слова дезертира — еще большее ничто.

Они долго смотрели друг другу в глаза, и Коулу показалось, что сказанное им задело бандита сильнее любой угрозы. Не страх смерти, не ужас перед пытками — именно это презрение отразилось на лице убийцы отчаянием. На краткий миг линчевателю стало почти жаль его.

— Хорошо. Последние слова?

— Смерть — всего лишь начало, — закрыв глаза, произнес Дархейм.

Коул хлестнул лошадь по крупу; та, испуганно заржав, рванула с места. Бандит слетел с седла и повис, задергавшись в воздухе. Ноги его бешено засучили, пытаясь найти опору, пальцы скребли пустоту, горло издавало жуткие булькающие звуки. Глаза выпучились, наливаясь кровью, рот искривился в последней судорожной попытке заглотнуть воздух. Тело дергалось все медленнее, слабее, пока не обмякло совсем, медленно покачиваясь на суку под равнодушным взглядом трех ворон.

Коул потер переносицу и выругался сквозь зубы. Дело, казавшееся несколько минут назад завершенным, обрастало новыми вопросами — тяжелыми, липкими, не сулящими ничего хорошего. Он обдумывал последние слова убийцы, ощущая, как внутри разрастается тревога. Всё ещё пребывая в легком оцепенении, охотник сорвал с левой руки перчатку, обнажив изуродованную ожогами левую кисть.

Стараясь унять бешеный стук сердца, он всё таки нашёл в себе силы и прикоснулся к ещё тёплой руки повешенного.

— Отец, все хорошо? Ты несколько минут стоишь неподвижно, уставившись на мертвеца, — спросила Лора с беспокойством. — Его слова задели тебя?

Голос девушки заставил Коула вздрогнуть и отдернуть руку от мертвеца. Поспешно стараясь чтоб Лора не увидела, он быстро натянул перчатку обратно на руку.

— Нет, — ответил Коул, выдавив улыбку. — Не переживай. С годами стал мнительным, лезет в голову всякое. — Он старался говорить спокойно, но руки предательски дрожали.

— Нам пора ехать в Дубни за наградой. Думаю, крестьянин уже сообщил констеблю о случившемся, — с нетерпением произнес Дженри, подходя к сестре.

— Похоже, констебль решил не тянуть и лично засвидетельствовать, — тихо проговорила Лора, глядя вдаль на приближающегося к трактиру всадника.

— Не похоже на бравых служителей закона, — скептически заметил юноша.

Тревожные мысли стучали в висках тяжелыми молотами. Слова Дархейма разжигали волнение все сильнее. Коул спрятал дрожащие руки в карманы плаща.

Это был вестовой,курьер имперской почтовой службы. Его изумрудного цвета плащ расшитый золотом, хлопал на ветру словно парус.

Всадник энергично спешился с лошади и подошел к троице.

— У меня срочное послание для господина, Альбрехта Форга, охотника за головами — произнес он сухо. Встреченный мной в Дубнях крестьянин, сказал что я могу найти его здесь, за работой.

Он спокойно посмотрел на покачивающегося в петле мертвеца и перевёл взгляд на Коула.

Полагаю это вы?! И протянул свёрток запечатанный большой восковой блямбой.

Альбрехт Форг был псевдонимом чтоб отвадить, от себя ненужное внимание. Коул справился с дрожью и принял послание. Его опасения не были напрасными — они обретали ужасающую плоть.

— Что это? — с любопытством спросил Джори.

— Проблемы. Большие проблемы! — тяжело вздохнул Коул, разглядывая ухмыляющийся череп, изображенный на алой печати.

Глава 2

---

Вторая глава. Голос во мраке

Некоторое время назад. Восточная окраина провинции Тирнвал. Лечебница для душевнобольных «Ангестхолл».

Процессия текла по каменным жилам коридоров, мимо ячеек, где в сырости и полумраке копошились живые человеческие отголоски — страха и безумия. Пламя факелов отбрасывало на стены корчащиеся тени, заставляя обитателей келий жаться по углам. Тишина здесь была обманчивой и гнетущей: её то и дело разрывали шепот, всхлипы, бессвязное бормотание и тот особый, истеричный смех, от которого у здорового человека стынет кровь в жилах.

Первым, то и дело поправляя пенсне дрожащими пальцами, шёл невысокий лысый мужчина — профессор Самуэль фон Кейцель. Возбуждение его было лихорадочным, почти непристойным: редко когда в заведение с такой дурной славой являлись столь высокопоставленные гости. Хозяин этих скорбных мест вёл их в самое сердце тьмы — в отделение для особо буйных.

За ним, чеканя шаг, следовал высокий мужчина средних лет с благородным лицом, точно вырезанным из слоновой кости: острые скулы, хищный нос, аккуратная чёрная эспаньолка. Белый плащ на его плечах казался пятном света в этом царстве мрака, но свет этот был холодным, как зимняя луна. Рядом с ним, не уступая в росте, двигался широкоплечий воин с квадратной челюстью и коротко стрижеными чёрными волосами. Тёмный нагрудник, надетый поверх кольчуги, был испещрён царапинами, а нашитые на кожаные ремни пергаменты с молитвами тихо шелестели при каждом шаге, словно утешая своего хозяина. Странно, но тяжёлые сапоги воина ступали по каменным плитам беззвучно, будто он шёл по пеплу.

Тенью между ними скользила стройная фигура женщины в бирюзовой мантии — лицо её скрывал глубокий капюшон с вуалью. Замыкал шествие сгорбленный старик с седой бородой, заплетённой в жидкую косицу. В руках, похожих на птичьи лапы, он сжимал огромный фолиант, окованный медью. Одет он был в простую серую рясу, какие тысячи носят служители храмов по всей Империи. Несмотря на возраст, старик держался с той особой важностью, что даётся лишь хранителям забытых знаний.

— Господа, прошу вас держаться середины коридора. Подальше от решёток, — голос профессора слегка вибрировал от волнения. — Не хочу, чтобы вы пострадали от моих подопечных.

Какофония звуков, сотканная из отчаяния, могла сломать неподготовленного, но Самуэль фон Кейцель чувствовал себя здесь как рыба в воде. Посетители, а особенно те, от кого за версту веяло властью и тайной, питали его тщеславие, заставляя сердце биться быстрее.

Они остановились перед массивной дверью, обитой проржавевшим железом. По бокам от входа, точно каменные истуканы, застыли двое дюжих мужчин в кожаных куртках и глухих железных масках, с дубинками на поясе. Профессор откашлялся, сглотнув подступивший к горлу комок.

— Мы на месте. Прошу вас держаться рядом. При виде чужаков они нервничают, — предупредил он, бросив быстрый взгляд поверх очков.

За порогом их встретил спёртый, тяжёлый воздух, пропитанный запахом застарелой мочи, гниющей плоти и немытых тел. Свет здесь был еще тусклее — словно сама тьма нехотя уступала дорогу огню.

— Не обращайте внимания, — зашептал профессор, но его голос тут же разнёсся под сводами гулким эхом. — Большинство моих пациентов яркого света не переносят.

Внезапно из-за решётки ближайшей двери метнулась костлявая рука, силясь ухватиться за край бирюзовой мантии. Движение воина было быстрым, словно бросок змеи: латная перчатка обрушилась на запястье. Хруст ломающихся костей прозвучал на удивление громко, заглушив последовавший за ним дикий, полный боли и торжества вопль.

— Гастон, не надо! — голос мужчины в белом плаще прозвучал строго и устало.

— Он угрожал Ванессе, — прогудел воин, опуская руку.

— Ай-яй-яй, — профессор засуетился, заглядывая в камеру. — Это Глум. Он очень агрессивен. Обычно мы привязываем его к койке. Примите мои извинения. — Он склонился в раболепном поклоне и, обернувшись к выходу, дрожащим голосом прокричал: — Марта! Кто-нибудь, позовите сестру! Здесь требуется помощь!

Из темноты коридора уже спешили охранники в масках, а следом за ними, шурша крахмальным передником, бежала сестра милосердия с холщовой сумкой.

— Он здесь! — заверещал Глум, когда его скручивали. Сквозь прутья решётки был виден его иссохший палец с длинным жёлтым ногтем, указующий прямо на девушку в капюшоне. — Я слышу, как он скребётся в моей голове! Он зовёт меня! И ты скоро услышишь! — Его голос сорвался на хриплый, булькающий хохот, когда сестра насильно влила ему в рот снотворное. — Скоро услышишь! Все услышите!

Девушка прижималась к широкой спине воина. Её тонкая рука легла на его плечо, останавливая. Этого мгновения хватило, чтобы Глума усмирили, и он затих, обмякнув в руках охранников.

— Прошу дальше, — голос профессора выдернул их из оцепенения. — Тот, кто вас интересует, в конце коридора. Самое любопытное, — в его голосе появились нотки мрачного восхищения, — нам пришлось принять некоторые меры. Соседи его… становились невменяемыми, впадали в ярость. А после того, как один покончил с собой, мы решили изолировать объект полностью.

— Как он умер? — тихо спросил старик в серой рясе, увлечённо разглядывая двери камер.

— Проглотил язык и задохнулся, — буднично ответил профессор, копаясь в связке ключей. — Смерть в этих стенах — не редкость. Все мы здесь лишь гости, господа. Но страх… — он поднял глаза на спутников, и в них плеснулось что-то похожее на ужас. — Страх, застывший в глазах того бедняги… — он снова смахнул пот со лба. — Боюсь, это останется со мной до конца моих дней.

Внезапно старика пробрал озноб. Такой лютый, будто он шагнул из душного коридора в ледяную могилу. Воздух вырвался изо рта облачком пара. Он оглянулся на спутников — те, казалось, ничего не заметили. Но ощущение чужого, липкого взгляда в спину было невыносимым. Старик обернулся. Коридор пустовал, но из камеры, где недавно умер пациент, донёсся тихий, надсадный вздох, полный предсмертной тоски.

Он встретился глазами с Гастоном. Воин смотрел туда же, нахмурившись.

— Что-то не так, Норман? — голос его прозвучал глухо.

— Мне почудилось… звук… — старик указал дрожащим пальцем на обитую дверь пустующей камеры.

Все замерли. Профессор покачал головой.

— Исключено. Там пусто, — заверил он.

Гастон, не спрашивая, шагнул к двери и рванул её на себя. Петли жалобно взвизгнули. Внутри была лишь затхлая тьма и запах сырости.

— Это место меня тревожит, — прошептал Норман, потирая слезящиеся глаза. — Оно давит.

— Как и всех нас, господин архивариус, — мягко произнесла девушка. Её тонкие прохладные пальцы коснулись его плеча, и старик почувствовал, как тревога отступает, сменяясь тупым, вязким спокойствием.

— Для вас любое место в тягость, старина, если вы не в своей келье с интересной книгой и бутылкой вина, — добродушно усмехнулся воин.

— Ты прав, Гастон, — вымученно улыбнулся старик. — Архивы сделали из меня затворника.

— Знания, добытые вами, бесценны для нашего дела, — холодно, но одобрительно заметил мужчина в белом плаще.

Старик расправил плечи, на его лице появилась тень гордости.

— Вы преувеличиваете, мастер-дознаватель. Я лишь скромный слуга, как и вы.

Диалог прервал скрип ржавых петель. Профессор фон Кейцель распахнул дверь нужной камеры и, подобострастно кланяясь, пригласил внутрь.

— Прошу вас. Я останусь здесь. Присмотрю, чтобы нам не мешали.

Первое, что бросилось в глаза, когда свет факелов ворвался внутрь, — стены и пол, покрытые письменами. Пентаграммы, иероглифы, символы, начертанные чем-то бурым с жёлто-зелёными разводами. Чаще других повторялись фразы: «ОН УЖЕ ЗДЕСЬ», «ОН ВСЁ СЛЫШИТ». Архивариус почувствовал, как кровь стучит в висках, а к горлу подкатывает тошнота. Он слишком хорошо знал эти знаки. Лишённые какой-либо последовательности и логики, хаотичные призывы инфернального зла — сомнений не оставалось: тот, кто это сделал, был безумен.

В углу, на краю убогой койки, сидел человек. Худой, костлявый, в грязных лохмотьях, он раскачивался вперёд-назад, не обращая внимания на посетителей. Сальные длинные волосы закрывали лицо, руки и ноги были кое-как замотаны грязными бинтами — из-под которых сочилась свежая «краска».

— Итак, — нарушил тишину мужчина в белом плаще, — архивариус, начинайте протокол.

Старик развернул фолиант, обмакнул перо в чернильницу, встроенную в переплёт, и замер в ожидании. Гастон зажёг ещё несколько факелов, превратив камеру в подобие склепа, освещённого погребальными огнями.

— Допрос ведёт охотник на ведьм второго ранга Джон Барлоу, — голос его звучал ровно, как стук метронома. — Также присутствуют дознаватель Гастон Фэлс и секретарь Норман Джакоби.

Старик запнулся, покосившись на девушку, но, поймав тяжёлый взгляд Гастона, уткнулся в чистый лист. Ванесса была тайной, инструментом в расследовании сложных, запутанных дел. Большинству охотников этого знать не полагалось. Норман знал, но предпочитал держать язык за зубами.

— Некоторые детали допроса в протокол не вносить, — добавил Барлоу, избавляя старика от необходимости лгать на бумаге.

— Шесть дней назад в храме Искателя города Гацбург произошёл трагический инцидент, — слова в гнетущей тишине гулко срывались с уст, как камни, падающие в глубокий колодец. — В результате вмешательства тёмных сил, согласно свидетельству очевидцев, храм был разрушен. Погибло семнадцать человек. Письменные показания прилагаются к протоколу. Главный настоятель храма, Руфус Бриер, не опознан среди погибших.

Джон на мгновение запнулся, перевёл дыхание и продолжил: