Я тебя никому не отдам

За те годы, что Алевтина жила в родительском доме, Ираида так и не вышла замуж. Сначала было некогда – учеба отнимала много времени, а с кавалерами хороводиться мешали соски да пеленки. Потом её обязанностью стало забирать Алю из садика и отводить туда по утрам; к этому времени Ираида уже и сама работала в школе. Она была учителем начальных классов, и вела по совместительству географию и природоведение. Потом Аля пошла в первый класс, но не к сестре, а туда, где работала их мама. Ираида перешла в специализированную школу-интернат и теперь Мария Михайловна сама заботилась, чтобы Аля вовремя попадала на уроки и делала домашние задания. Но Ираиде всё равно приходилось помогать матери по хозяйству – отцу было хорошо за пятьдесят, побаливало сердце, шалило давление, прихватывало застуженные в окопах ноги. Ираиде просто элементарно не хватало времени на серьёзные отношения. Несерьёзные были, конечно, как не быть! В старых девах оставаться она не собиралась, но и направо-налево не гуляла, держала себя с достоинством. Ещё одной причиной, по которой она не выходила замуж, было то, что она не хотела уезжать из дома. Это было для неё всё равно как в плен сдаться, самолично. Это рассматривалось ею как поражение. И положа руку на сердце – ну не было вокруг приличных женихов! И это она тоже ставила в счёт родителям и сестре. Если бы не они, Ираида давно была бы замужем. Самые лучшие свои годы она провела, нянькаясь с малолетней сестрой. Кому нужна была возлюбленная, которая всё время таскала за собой младенца, или, придя в кои-то веки одна, вскакивала во время вечеринок, не дожидаясь их окончания, и сломя голову, бежала домой варить кашу; кого могла интересовать прекрасная незнакомка, таскавшая сумки с продуктами на всю семью, которая жаркие летние дни проводила не на пирсе, сверкая белозубой улыбкой, а в песчаных дюнах, вдали городских пляжей, с малолетней сестрой, выстраивая для неё из воды и песка кривобокие куличики?

Но как только Алевтина съехала к мужу, Ираида Львовна моментально привела домой своего последнего ухажёра, с которым её связывали пока ещё недолгие, но бурные отношения. Ей самой на тот момент было уже почти тридцать восемь, он был двумя годами старше. Звали его Пётр Иванович, фамилия у него была Заславский, он служил бухгалтером на производстве, не шиковал, но и не бедствовал. Очень гордился своим именем (Пётр, как известно, означает «камень»), и датой рождения. Он появился на свет в год Великой Победы, в 1945-ом, да ещё и в мае, правда, в самом конце его, в последний день, тридцать первого. Родители прочили ему участь победителя во всём, но покорённые магией чисел и совпадений захвалили его с детства, забаловали – и вышел из Петра Ивановича совсем не герой, а любитель тишины и покойной жизни; трусоватый, слабоватый и скучноватый, честно говоря, субъект. Властную Ираиду Львовну он, однако же, устраивал, так как льстился к ней и не перечил. Финансово он был обеспечен, и хотя жилья своего не имел, но снимал хорошую квартирку в приличном районе недалеко от центра и близко к набережной, с её барами и ресторанами. Ираида Львовна вышла за него замуж, и они переехали к её родителям. Гостиную молодожены – так и быть! – оставили в общем пользовании, а папу и маму добрая дочь выселила к Алевтине, забрав в дополнение к своей комнате ещё и родительскую спальню.

Когда в июле 1991 года вышел закон о приватизации жилья, родители оформили всё сразу же и доли расписали поровну, на четверых. На Ираиду и Алю были оформлены завещания, после смерти родителей их части переходили к сёстрам, и квартира оказывалась у них в собственности поровну. Ираида Львовна потребовала выделить часть и её мужу, раз уж он здесь живёт и прописан, но отец отказал ей наотрез. Квартира была построена, куплена и приватизирована полностью на средства его и матери, они оба сделали для старшей дочери всё, что было в их силах, и завещания уже написаны – мама завещала свою долю Але, а он свою – ей, Ираиде; Петра они прописали как её супруга, и все с этим согласились и никто не возражал, хотя он до сих пор не внес ни копейки в общий котел, и даже коммуналку до сих пор оплачивают они с мамой, а не Ираида с мужем. Так что если она всё-таки хочет поделиться с Петром Ивановичем квадратными метрами, то она может выделить ему что-то от себя – нужно просто пойти к юристам и узнать, как правильно всё оформить.

Скандал, который в ответ закатила Ираида, был столь грандиозен, что отца увезли в больницу с сердечным приступом. Мама поехала с ним в «Скорой», а когда вернулась – заперлась в своей комнате и два дня не выходила из неё. А когда выходила, то не заговаривала сама, и не отвечала на вопросы. Она ничего почти не ела, и за два дня её красивые приталенные платья вдруг обвисли на ней, как мятые мешки.

Отца выписали, и они с матерью переехали к его дальней родственнице, которая жила на другом краю географии, до неё даже на машине было почти два часа. Это был самый край области, дальше начинался другой административный округ. У родственницы был большой двухэтажный дом в небольшом посёлке, на главной его улице. Соседний дом принадлежал её женатому сыну, пространство между домами было объединено и огорожено. Рена, так её звали, сокращенно от Ренаты, разводила фазанов, втихаря продавала их, вкалывала с утра до ночи и заставляла работать с тем же усердием всех, кто попадался ей под руку. Льву Иосифовичу она выделила небольшой флигелёк на краю своего обширного двора, обставила мебелью, вытащенной из дровяного сарая, выстелила внутри полы для тепла старыми толстыми коврами, и предложила ему уволиться с работы. «Ты уже давно пенсионер, – сказала она ему, – денег тебе хватит, тем более здесь. Кормить буду вас бесплатно, за жилье денег брать не буду. Вот только свет сами оплачивайте. И на дрова налог учрежу, будем скидываться все в один котел. А ты, мать, – повернулась она к Марии Михайловне, – отдыхай. Здесь, кстати, твоё учительство пригодится. Репетиторствовать сможешь запросто. Твоих познаний для здешних оболтусов – выше крыши. В общем, живите. Ирке ещё аукнется её борзость. Вот увидите».

– Можем и не увидеть, – грустно пошутил Лев Иосифович, – глаза-то уже подводят.

– Даже если помрёте раньше, – безжалостно отрубила Рената, – всё одно аукнется. За всё надо платить. Она заплатит.

– Мы бы не хотели… – начала было Мария Михайловна, но Рената оборвала и её:

– Это уже не в вашей власти. «Мне отмщение и Аз воздам». Это дело уже там, наверху.

Она ткнула пальцем в небо.

– Оно уже там, у Него на столе. Поздно пить боржоми. А теперь устраивайтесь и спите. Мы рано встаём. И шумим сильно. Так что спокойной вам ночи.

Мать прожила у Ренаты всего три месяца. Она была слишком городской, чтобы комфортно чувствовать себя на сельской ферме, а вот отец продержался целых четыре года и умер в девяносто пятом, уже после того, как у Али родился второй ребёнок – девочка. Последний раз сёстры увиделись с ним на кладбище, когда хоронили маму. Аля тогда приехала с мужем, детей они с собой не взяли – Глаше был год от роду, Вадику – пять. С тех пор Алевтина больше не приезжала, она была слишком занята домом и детьми, чтобы навещать отца, но писала и звонила ему регулярно, а Ираида, хоть и жила почти рядом, но не приезжала вовсе, и Лев Иосифович затосковал всерьёз. Снова начались проблемы с сердцем, а тут одна из зим выдалась ещё и чересчур ветреной и сырой. Он простудился, не долечился, и в апреле, когда вся земля праздновала весну, вдруг слёг – и больше не встал, сгорел за два дня. Настолько быстро и нежданно, что Рена ему даже врача не успела вызвать, думали, отлежится, не первый раз, с ним так уже было, а он – вон что! Не сдюжил в этот раз.

Хоронили в ту же могилу, что и Марию Михайловну, к ней под бочок. На этих похоронах и случилась та безобразная сцена, которую спровоцировала целиком и полностью Ираида. Бог весть, что ею двигало, кажется, она желала вызвать Алевтину на такую ссору, которая показала бы ту отвратительной жадной тварью, без стыда и совести, бросившей родителей, уехавшей за тридевять земель, а теперь приехавшей требовать свои квадратные метры. Но ей удалось это только наполовину. У неё вышло заставить Алю первой начать ссору, но не вышло выставить её хамкой и наглой жадиной. После того, как Ираида бросила ей при всех за столом, что это она, Аля, виновата в смерти родителей, та вдруг внезапно замолчала, потом так же, молча, встала, сняла вязаную шерстяную кофту со спинки стула и вышла. Приехала она одна, без мужа и детей, и потому вначале её никто даже не хватился. Все решили, что она просто вышла, ненадолго. Потом обнаружилось, что её нет. Совсем, нигде. Ни вещей, ни сапог, ни сумки, с которой она приехала. Ираида фурией, прямо при гостях, понеслась по комнатам. Деньги и золото были на месте, фарфор – тоже. Аля ничего не взяла, ничегошеньки. Даже старая собачка, с глазами-пуговицами, подаренная мамой, так и осталась сидеть в комнате, которая когда-то за ней числилась и в которой она жила. Она оставила всё и ушла. И больше не появилась; не позвонила, не написала. И не отвечала ни на письма, ни на звонки. Но из квартиры так и не выписалась. Все процедуры по оформлению наследства провела адвокатская контора, нанятая её мужем. Как бы ни хотела Ираида устроить разборку – тут ей была не судьба. С юристами особо не поскандалишь, особенно когда завещание, да ещё именное. Я такой-то завещаю такой-то, имя, отчество, фамилия, год рождения, номер паспорта. Вы хотите что-то изменить, мадам старшая сестра? Не вопрос. Идите к вашей сестре, просите, пишите, запрашивайте. Мы-то здесь причём? А если через нас, тогда вот наш прайс. Устроит – будем разговаривать, а нет – так нет.

Весь ужас положения Ираиды заключался в том, что победа, о которой мечтала она, теперь была фактически в кармане у её сестры, и чтобы окончательно восторжествовать, той даже не нужно было ничего делать. У неё были жильё, работа, время и дети, и время работало на них. У Ираиды было всё то же самое, но не было детей. Заводить приёмных она не хотела – была по горло сыта опытом воспитания не своего ребёнка, а своих у них с Петром Ивановичем не получилось. А потом пришёл климакс, потом она вышла на пенсию, доходы резко сократились, и время превратилось для неё в тикающую бомбу.

Злоба копилась, росла, и выплеснулась, в конце концов, на бедную Свету, весь грех которой был только в том, что она очень напоминала Алю. Но какой бы злыдней и воображалой Ираида Львовна не была, такого исхода своей мести она не ждала и не предполагала. Смерть не была её целью. Она думала помучить, но не собиралась убивать, ей и в голову такие ужасы не приходили. Она, конечно, бывало, желала смерти тем, кто ей мешал, но это было как бы понарошку, в сердцах, в приступе обиды или ревности, а сознательно доводить человека – нет-нет, она бы не стала никогда! Она просто хотела, чтобы эта гордячка съехала от Николая и перестала маячить у неё перед носом этой своей похожестью с Алевтиной. Не более того. А та взяла и прыгнула в окно.

Самое отвратительное было в том, что Светлана, упав из окна, выполнила-таки желание Ираиды Львовны. Она съехала – на тот свет, с третьего этажа, и теперь, лежа в могиле в форме кучки пепла, никак не могла уже маячить у Ираиды перед глазами. Паззл сошёлся.

Бойтесь своих желаний. Будьте внимательны при их формулировке. Неверно произнесённые, они грозят наказанием.

Ираида Львовна спустилась к Лиде, чтобы поздравить ту с Новым Годом и под эту дудку как-то попытаться убедить и её, и – самое главное! – себя в том, что в смерти Светы нет Ираидиной вины. Она не виновата, она просто делала ремонт, просто жила, просто слушала музыку – как все. Но не получилось. Что ж, хорошо. Пусть Лида вылечится. Не надо, чтобы она кашляла на неё, Ираиду. Она не хочет болеть, она хочет пожить подольше. Она не будет беспокоить Лиду. Впереди Рождество, православное. Лида, наверное, ещё будет здесь. Тогда Ираида Львовна возьмёт что-нибудь вкусное, какой-нибудь ликёр из старых запасов, и спустится к ней сама в ночь на Рождество. И скажет, что она была бы счастлива увидеть Свету и извиниться перед ней.

И Лида её поймет. И простит.

В этом она уверена.

4. Заговорщицы. 1 января. Зоя, Глаша, Алевтина

Новогодняя ночь выдалась столь бурной, что Зоя едва не забыла напрочь, что должна забрать Алевтину из больницы. Еле-еле собрав себя в кучу, она дотащилась до ванной комнаты. Продолжая зевать и потягиваться, наполнила до краёв белую глубокую чашу на гнутых ножках и с облегчённым вздохом рухнула в горячую воду – там айсбергами высилась пена, и пахло корочкой чуть подгорелого лимонного пирога. Костик-Ромик-Роман ушел, когда не было ещё семи утра. Он жил с престарелой матерью, та была слаба и ногами, и глазами. Днем к ней забегала по нескольку раз соседка, которой Роман приплачивал за помощь, а ночью, если он был на дежурстве или с Зоей, соседка по его просьбе давала старухе снотворное, правда, совсем чуть-чуть, только, чтобы она не проснулась в ночи и не перепугалась, поняв, что одна дома. В обычные дни Роман позволял себе такие отлучки раз или два в неделю. Соседка была только счастлива приработку, тем более он не скупился и часто приносил что-то сверх программы – продукты, к примеру, но Новый Год не то время, чтобы отрывать людей от их собственных семей ради прислуживания в чужих. И в это утро Зоин возлюбленный повёл себя как настоящий мужчина – расцеловав её сонную на прощание, он тихо оделся и выскользнул из квартиры. Входная дверь негромко щёлкнула: один из замков был устроен, чтобы дверь можно было закрыть без ключа.

Зоя, наполовину разбуженная, доплелась до двери, заперла её на огромную кованую задвижку – из тех, что можно выломать только вместе со стеной, и вновь улеглась в кровать. Заснула она моментально и проснулась далеко за полдень, около часа дня.

Ванна, кофе, два почти прозрачных ломтика сырокопчёной колбасы – есть не хотелось совсем – и она была готова к подвигам. Времени у неё было «миллион до неба», как говорила Лиса Алиса в старом детском фильме, и Зоя могла делать теперь, что угодно, однакож делать всё нужно было медленно и постепенно, периодически консультируясь, на что намекали последние фразы Бланшара, точнее, не намекали, а прямо-таки указывали пальцем. Что ж, она не против. Жизнь периодически надо менять, встряхивать как бельё на ветру, иначе придет момент, и ты сам надоешь ей до чёртиков, и она встряхнет тебя как то бельё, и ты слетишь – с верёвок, катушек, с путей-проводов, и тогда хана тебе, бедолага! Так лучше самому проявить инициативу; когда сам – тогда и точки приложения тебе известны, и контролировать последствия гораздо легче. Ну и эффект неожиданности пропадает – а он порой «страшнее пистолета».

Кстати, о неожиданности. Эта её соседка, Лида, и её носки! Ну, вот что Зое в голову взбрело к ней прицепиться? Ведь не общались никогда толком, и не виделись сколько! То, что Лида хорошо и быстро вяжет, в том числе все эти лечебные штучки-дрючки, она знала распрекрасно, да и Катя слегла не первый день. И вот ведь штука, пока была возможность беспрепятственно всё делать – Зоя в ту сторону даже и не думала, а как запретили-усложнили, так сразу вспомнила! Вот он – человек. Всё наперекор! Не приказывайте, я лучше знаю.

Вяжу любое лыко в строку.

Вы мне – «нет», я вам – «да», и кукиш в кармане.

Упрямая я и вредная – да, да, сто раз да! На том стоим, иначе не выжила бы. Ладно, потом эти мысли, потом. Раз я дёрнулась в ту сторону – значит, зачем-то это нужно. Ну, значит, после и узнаю. А теперь – в больницу. Надо забрать Алю, да и Глашу вернуть на место, в общую палату.

Собственно, палата на Глашу оформлена, она может и там побыть, но лучше бы обратно. И Аля пусть домой едет. Марк в курсе, что Глаша в больнице, а она, Зоя, в отпуске – значит, сейчас он предпринимать ничего не будет. Глашу, конечно, он может выкинуть из салона на улицу в любой момент, но с ней, с Зоей, такое не пройдёт. На ней вся «белая» часть салона, и оформлена Зоя совершенно официально. Так что расставаться тоже придётся официально, во всяком случае, на первом этапе. Потом, после её увольнения, там – да, возможны эксцессы. Они, впрочем, возможны и на этапе увольнения – в виде условий для расторжения трудового договора, но всё равно не прямо сейчас. Все контракты с персоналом – от директора до уборщицы – переподписаны и продлены ещё в ноябре и будут действительны целый год. Так что пока нет оснований беспокоиться, по крайней мере, в ближайшие дней десять, а там посмотрим.

В больнице палату было решено оставить за Глашей до окончания оплаченного времени, чтобы не было лишних разговоров. Предложение перебраться на квартиру к Николаю поначалу сопротивления не вызвало, но когда Алевтина узнала адрес – заявила «нет» категорически. Уговоры Глаши – дескать, я там уже была, уже жила, мам, да всё в порядке, я там всё знаю – только ещё больше взволновали Алю, и она распсиховалась всерьёз. Тогда Глаша, внезапно, вместо того чтобы броситься утешать, потребовала объяснений. Аля же в ответ только расплакалась, совсем по-детски, утирая кулачками глаза.

Зоя и Глаша примолкли.

– Мам, – проговорила, наконец, Глаша, – ты не плачь, ну мам… Ты просто скажи, что не так… я же вижу, что не так, тебе что-то не нравится, ну скажи – что? Почему туда нельзя? Или что – никуда нельзя? А что тогда? Я же не могу тут жить остаться. Ну, хорошо, ты не хочешь на съёмную квартиру, а мне? Мне куда деваться? Ты уехать можешь, но я-то не могу пока никуда из города, мне-то здесь надо быть… ну объясни ты толком, в чём дело…

Аля высморкалась, вытерла слёзы. На дочь она не смотрела – только на Зою.

– Там, в этом доме вашем, моя сестра живет. Родная. Над вами, над вашей квартирой, вот прямо этажом выше. Она меня старше на двадцать лет. Мы с похорон папы не виделись. Я же там до сих пор прописана. Она меня выжить оттуда хотела, хотя родители квартиру пополам между нами поделили. А она хотела всю себе, и мне не могла простить, что я родилась. А я разве виновата? Я же не просила!…

И тут она разрыдалась снова. Упала ничком в подушку на кровати, на которой сидела, и рыдала в голос, вздрагивая всем телом, а Зоя с Глашей сидели как пришибленные, не говоря ни слова. Глаша дёрнулась было, но Зоя поймала её за руку и помотала головой.

– Нет-нет, – тихо и быстро заговорила она, прижимая палец к губам, – не надо, пусть выплачется, видишь, сколько накопилось за эти годы… пусть это уйдёт, не трогай, не мешай…

– Вы знаете, о ком она говорит? – прошептала ей на ухо Глаша.

Зоя покивала.

– Знаю. Ираида. Ираида Львовна – гроза подъезда. Ужас, летящий на крыльях ночи.

– Она такая плохая? – изумлённо округлила глаза девушка.

– Она хуже, – убеждённо припечатала Зоя. – Что бы о ней ни сказали, будь уверена – она хуже. Это всё, что я могу тебе сказать – если в двух словах.

– А если не в двух?

Зоя вздохнула.

– Тогда это будет учебник по психиатрии. Очень толстый. И слёзы твоей мамы сейчас – самое наглядное тому подтверждение.

Они замолчали. Прошло минут пятнадцать, может быть, двадцать. Рыдания Али постепенно стихали, скоро она уже не плакала, а только бессильно всхлипывала изредка. Но Зоя всё равно не позволяла Глаше дотронуться до матери или заговорить с ней.

– Нет, – сказала она ей тихо, – пусть сама. Она сама должна успокоиться и заговорить.

– Но когда?…

– Когда успокоится – тогда и заговорит. Не беспокой её.

– Но мы…

– А мы подождём. Налей пока чаю, съешь что-нибудь. Она быстрее отойдёт, если вокруг будет обычная суета.

Зоя оказалась права. Как только зазвякали ложки, Алевтина выпрямилась и робко, дрожащим голосом, произнесла, словно стесняясь своих слов:

– А мне нальёте?

И созналась, тоже как ребёнок:

– Пить хочу.

Зоя улыбнулась. Глаша зазвякала ещё одним стаканом.

– Мам, вот. Тебе сахар? Вот, шоколадку будешь?

– Ну что ты мне как маленькой… – начала Аля, и вдруг рассмеялась. – А, ладно, я и впрямь, как дитя… разревелась тут. Простите. Только история уж слишком больная. Мама с папой ведь и умерли из-за неё в итоге. Я уехала к мужу, а они – к родственнице, в деревню, на постой. А папа – сердечник и после больницы ещё, после приступа. Я до сих пор себе простить не могу, что не приезжала к нему, когда он один остался. Но он писал, что всё в порядке, и тётя Рена тоже писала, что всё хорошо, я и верила. Да и ты, – она указала на Глашу, – ты тогда родилась, и Вадим был ещё мал, оставить вас не на кого было. У Олега в то время бизнеса крутого, как потом образовался, не было, мы с ним работали как все. С девяти до шести, и платили не ахти, только на квартиру и еду, на одежду выкраивали с трудом, так что не покатаешься по другим городам особо.

– А почему вы просто не разделили её, в смысле, не разъехались? Можно же было выкупить как-то, обменять…

– Долго объяснять, дочь. Она, думаю, до последнего надеялась, что родит, мама же меня почти в сорок родила. Потом надеялась, что я пропала, умерла. Я же о себе знать не давала.

– Почему?

– Потому что она приняла бы это как слабость. Я и так чувствовала себя на коне. Я её младше на двадцать лет. Двое детей. Муж – порядочный человек, и состоятельный, вдобавок. Даже когда мы расстались, с новой женой, с Лёлей, у нас вышло полное понимание. А Ираида так себя повела, что сама мне дорогу отрезала к примирению, ведь если бы я пришла первая, она моментально начала бы мне руки крутить. Сначала бы выведала всё, а потом началось бы. Так бы и говорила – у тебя, мол, всё, а у меня – ничего. Отдай квартиру мне. А я её потом твоим детям завещаю.

– Ну и завещала бы.

– Это Ираида. Ей верить – себя не уважать. Она бы завещание на следующий день переписала, никому не говоря.

– Мама! – Глаша укоризненно покачала головой, а Зоя рассмеялась.

– Твоя мать совершенно права. Я эту тётку знаю не слишком давно, но она именно такая. – И сделав выразительную паузу, добавила. – И даже хуже!

Тут рассмеялась уже и Глаша, и следом за ней – Аля.

Зоя внезапно хлопнула по столу ладонью.

– Кстати, о Лёле! Она предлагала мне работу. Она серьёзная девушка? Можно ей верить?

Аля горячо закивала.

– Лёля – чудо! Я ведь… – она осеклась, потом махнула рукой, пропадай мол, всё, и договорила. – Я ведь в тот вечер, когда она приезжала, просила её, если что, за Глашей присмотреть. Она мне на кресте поклялась…

Глаша так и подскочила.

– Да ты чего! Правда?! А я ведь тоже, и в тот же вечер!.. Она же от тебя поехала домой и попала в пробку, заночевать решила у нас в городе и к нам приехала, представляешь?! И меня вызвала как массажистку, и я её попросила, если что, чтобы она тебя оберегала. И обещала ей письмо написать.

– Какое письмо? – у Али в голосе звучало потрясение, она смотрела на Глашу так, словно та только что свалилась ей с Луны прямо под ноги.

– Ну, я же не могла ей про ребёнка там рассказывать, и по телефону не хотела… И вообще, я же хотела сначала тебе всё рассказать… я сказала, что я ей письмо напишу, от руки, и всё объясню. И она мне тоже, на кресте… у неё такой странный крестик, мне показалось, он волшебный. Ну, в смысле, он такой старинный, как из сказки… такие, наверно, у колдуний бывают…

– У колдуний крестов не бывает, – улыбнулась Зоя. – Они же нехристи, наверное.

– А он и не похож на обычный. Он… как будто из совсем древних времен.

– Соглашусь с тобой, – Аля нежно обняла дочь за плечи. – А вам, Зоечка, скажу – если Лёля вам предлагала работу, будьте уверены, это вполне серьёзно. Она строитель, она профи, она умна и проницательна. И очень отважна. Бог таких любит. Если вы хотите покончить с вашим этим борделем, развязаться с ним – вам стоит поехать с нами.

– С вами? Куда?

– К нам, в Н-ск. Ну, где мой бывший муж и Лёля сейчас живут. Поедем все вместе, втроём.

Глаша всплеснула руками.

– Мам, ты что, не слышала меня? Я же сказала, я не могу…

– Твой отец ребёнка поймёт, я думаю, и потом ты уволишься, и уедем. Разве ты не можешь взять отпуск, ты же не можешь работать… – она помедлила, – по своей… ммм… параллельной специальности?

– Работать тем, что вы называете «ммм», она не сможет, – вмешалась Зоя. – Но и уехать – тоже. У неё есть официальный профиль – массажист, с ней заключён трудовой договор. И отпуск у неё не раньше мая, график уже подписан. За свой счёт дни она взять может, но пока чисто теоретически. Я-то подпишу, но надо мной есть ещё начальство. Оно может возражать. Поэтому ей надо быть здесь и надо где-то жить. В больнице она жить не может. Ираида ваша её не знает, и если Глаша не будет таскаться к ней, и будет держать язык за зубами, то и не узнает. К тому же, это временный вариант, всё равно надо будет искать что-то понадёжнее.

Аля нахмурилась.

– Но почему? Почему?

– Есть свои правила. Их нарушать нельзя. Она нарушила. Дважды. Если она сейчас исчезнет до того, как её отпустят, по согласованию, официально – она будет считаться нарушившей трижды. Это карается. Иногда смертью. Я не шучу.