Я тебя никому не отдам

– Кажется, понимаю. Но можно поподробнее, если не сложно?

– Ну, если на пальцах, тогда так. Решил человек сделать себе дом. Или квартиру отремонтировать. Приходит он к дизайнеру – ну типа, за общим видением, – и говорит, вот хочу себе арки в четырёх стенах, такие кругло-треугольные в дырочку и по две колонны по бокам. Нарисовать можешь? Яволь, говорит ему дизайнер и рисует красоту. Дядя – ко мне. С рисунком. А я ему говорю – если я тебе, дядя, такие арочки вот в этих двух стенках сделаю, у тебя дом может и устоит, но вот если эту добавлю, то его перекосит, а если ещё одну – то он вообще у тебя как карточный сложится, причем сразу, треугольничком арочным. А дядя в ярости кричит – дура ты, ни хрена не понимаешь, а туда же, указывать! Мне дизайнер рисовал, сказал, так бывает! Вот – видала? И тычет мне под нос картинку. Я ему про нагрузки, про несущие, а он мне – картинку. Да если бы я умела, я бы ему таких сорок штук нарисовала, не вставая с дивана.

Зоя кивнула и отпила кофе из чашки.

– Поняла. Вам нужен тот, кто вместе с вами будет рисовать арки с треугольниками, но рисовать будет, сообразуясь с несущими и направляющими, так?

– Точно! И чтобы на крик клиента «а у меня дизайнер!»…

– Вы могли с чистой совестью ответить: «У меня тоже. Вот». И ткнуть в меня пальцем.

– Рада, что вы понимаете! Да, мне нужен единомышленник. Который сразу мог бы дать общий план, концепт, потом нарисовать картинку, много картинок, менять их по мере необходимости, помогать с подбором материала; но главное, да, вы правы – чтобы он был на моей стороне. Не потому что я тут царь и бог, а потому что это в интересах клиента. Стены должны стоять, это их основное назначение. Они – защита и опора, а не материал для делания в нём дырок.

– Мне придется переехать к вам в город?

– Желательно. Это сложно?

Зоя засмеялась.

– Нет. Я космополит. Дети у мамы в Сибири, в моей квартире живет бывший муж. Ещё у меня есть кусок морского берега, там стоит половина недоделанного дома, а сама я живу недалеко от него, в съёмной квартире. Такая вот ерунда.

– Меня смущает дом. Вы способны его бросить?

– Я способна его продать – при необходимости. Кусок берега стоит дорого. А если подождать до лета – он ещё взлетит. Я терпелива. Подожду. А присмотреть за ним есть кому, если что.

– Тогда дайте знать, как освободитесь. Я вас заберу, с вещами у выхода.

Алевтина робко кашлянула.

– Если вы закончили…

– Да, – ответила Зоя, – вернёмся к Глаше. Сейчас вы, Аля, собираете вещи. Самое необходимое. И Лёля всё это выносит и кладет к себе в машину. И уезжает. Куда-нибудь. Есть, пить кофе, смотреть кино в кинотеатре. Потом к оговорённому времени, например часам к трём, приезжает к больнице. Там тоже паркуется у какого-нибудь кафе и садится пить кофе. Или можно чай, к примеру. Мы же с вами выходим после Лёли, садимся в мою машину и едем в больницу. Там вы идете к Глаше, без меня, пешком, сами, через обычный общий вход. Потом, около трёх, созваниваетесь с Лёлей и выходите. Она вас забирает, и вы уезжаете с ней. Это всё.

– А как же Глаша? Она не поедет с нами?

– Нет, конечно. Она должна быть здесь. На виду. Мы же с вами это обсуждали. Ей не смогут помочь, если она уедет.

Аля закрыла лицо руками.

– Я боюсь. Как я её оставлю? А вдруг?

– Никаких вдруг. Все вдруг будут, если вы начнете самовольничать. Тогда будет вдруг. Будете слушаться – всё будет хорошо.

Алевтина обречённо обвела взглядом комнату.

– Я буду вас слушаться.

– Это правильно. Собирайтесь.

Аля поднялась со стула, пошла к шкафу и остановилась.

– Зоя, простите, я только сейчас сообразила, я не могу уехать.

– Почему?

– У меня анализы, – пролепетала Алевтина, – у меня анализы готовы, мне их отдать надо, и на прием я хотела.

И покосившись на Лёлю, как-то невпопад добавила.

– Простыла я тут… вот, кровь, мочу сдавала, всякое там, как положено.

– Дошла-таки, – проворчала Лёля. – Ну слава Богу.

Зоя протянула руку.

– Давайте мне ваши анализы. Я отнесу их вашему онкологу. Заодно и спрошу его про Глашу – что он по этому поводу думает?

Аля позеленела и съёжилась. Лёля вскочила на ноги.

– Кому-кому?! Онкологу?! Аля!

Она повернулась к Алевтине. Та села обратно на стул и закрыла голову руками.

– Прости, Лёль. Я не хотела тебе говорить.

– Вы не знали? – повернулась к Лёле Зоя. – Я думала, вы в курсе. Простите меня, Алевтина. Я даже не предполагала…

– Так вот что, – перебила её Лёля, – вот в чём дело! Ты поэтому просила на кресте поклясться? Поэтому просила Глашку не оставлять? А она – тебя? И тоже – поэтому? Тихушницы чёртовы! Чтоб вас! Хорошо, чужой человек сказал. Вот так бы сейчас и налупила обеих!

Она треснула кулаком по шкафу. Тот обиженно заскрипел.

– Заткнись! – рявкнула Лёля.

Шкаф затих. Зоя засмеялась.

– Ладно, проехали. Давайте собираться. Аля, ну где ваши анализы? Несите их сюда. Будем с вами созваниваться регулярно. Я попрошу вашего врача порекомендовать вам кого-то, ну там, куда вы поедете, там же должен быть какой-нибудь приличный онколог.

– Хотя бы один есть всегда, – неожиданно отозвалась ей Лёля. – Закон жанра.

Вся эта путаная комбинация из встреч и разъездов прошла для Зои неожиданно гладко – и это был хороший знак. Значит они, все трое, были на правильном пути и делали правильные вещи. Зоя любила, когда происходили такие совпадения, словно кто-то последовательно собирал диковинный конструктор, где каждая новая деталь появлялась в поле зрения только после того, как была правильно пристроена предыдущая. Судьба словно сдавала карты всему окружающему миру, и он выкладывал их так, что получалась абсолютно четкая последовательность, от двойки до туза и совпадающая, вдобавок, по мастям.

У неё один раз так случилось, ещё в ту пору, когда она не работала в «Раю». Она только-только побелила потолки, покрасила стены на кухне, и теперь раздумывала – сделать ей по горячим следам ремонт в одной из комнат или подождать? Нетерпение гнало Зою вперёд, ей хотелось успеть до середины июня, до своего отпуска, потому что Ольга Валентиновна, соседка из квартиры напротив, с которой Зоя немножко дружила, предложила ей отдохнуть у неё на даче. Им обеим это было бы выгодно. Зоя в кои-то веки получала отдых на природе: дом Ольги Валентиновны стоял прямо на берегу озера, протянувшегося меж двух холмов, утыканных густыми елями и сосняком. За холмами стлались во все стороны покосы, а там, где шоссе проходило почти рядом с озером, был небольшой посёлок, домов на двенадцать, с почтой и продуктовым магазином. Сюда даже заезжал рейсовый «ПАЗик»10 – раз в сутки, а по выходным – два раза. Соседка же получала возможность наконец-то съездить к матери в соседний город. Она давно хотела, но ей не с кем было оставить своих пуделей – двух очень возрастных и очень капризных особ. А Зою собаки знали, любили, и слушались беспрекословно. Да и управляться с ними за городом было куда удобнее – участок большой, забор прочный, можно было с утра выпустить, а вечером обратно в дом загнать. С другой стороны, дача соседки была всё же далековато, сообщение – сложным, а связь – ни к чёрту. Отправляться туда требовалось уже скоро, через какие-то две недели, а на то время приходился день рождения одного из друзей их семьи – и она его, выходит, пропускала. Николай ходил недовольный, друг тоже дул губу. И Петю на дачу брать она не хотела, случись что – быстро из этой деревни не выедешь. Но соблазн отдохнуть от города и плюс «ребёнок на свежем воздухе» – этот соблазн был огромен и покамест всё перевешивал.

И вот буквально за день до того, как она собралась звонить мастерам, приехала её коллега и выпросила пленку, закрыть мебель, пока у неё дома будут травить тараканов. Пообещала вернуть буквально завтра, а потом позвонила и, извиняясь через слово, сообщила, что у неё аврал, завал, девятый вал, и привезет она пленку только через неделю или полторы. Зоя перематерилась, и собралась идти в магазин за новой порцией полиэтилена, решив, что лишним он не будет, но потом поленилась и отложила до завтра. Назавтра она проснулась от оглушительного воя перфоратора выше этажом. Соседи не дождались её ремонта и начали свой собственный, пообещав закончить самую громкую часть, проводку, дней через десять. Её ремонт, таким образом, плавно переезжал на то время, когда нужно было отправляться на дачу. Отменять процесс благоустройства было не с руки – она уже дала задаток и купила часть материалов, ждать ещё год тоже не хотелось. Соседке пришлось отказать. Петя, который совершенно не желал ехать и жить почти месяц где-то в лесу, облегчённо вздохнул, Николай повеселел, а его друг просветлел лицом. И вот, ровно в тот самый день, когда она должна была трястись с котулями на рейсовом автобусе, раз в два дня отправлявшемся с автовокзала в соседкину глушь, Зоя отплясывала вместе с мужем в одном из самых дорогих ресторанов города. В ту ночь, кстати, был зачат Лёвушка, что граничило едва ли не с чудом, ибо Зое уже не первый год ставили бесплодие. И слава Богу, что она не перенесла ремонт комнаты на следующий год, ибо тогда вряд ли она вообще смогла бы организовать его в обозримом будущем.

Итак, одно из дел было сделано – Лёля увезла Алю. Вернувшись домой, Зоя позвонила в клинику, где работал отец Глашиного ребенка, известный на весь город онколог Крымушкин, у которого наблюдалась Алевтина. Регистраторше Зоя сказала, что готова заплатить и за приём, и за срочность, и даже двойную цену, но ей очень надо, вот просто очень, вопрос жизни и смерти. Её властный тон и упёртость, в комплекте с изысканно-витиеватой манерой выражаться, так часто доводившей Марка (и не только его) до белого каления, увенчались успехом; ей было предложено прийти завтра, третьего января, в четыре часа дня, и она милостиво согласилась.

6. Вечер в ресторане. Всё ещё 2 января

Подарок Лиде Марк купил в небольшом магазинчике, дверь в дверь с рестораном. Тёплая шаль красивого тёмно-розового цвета, с вышитыми гладью птицами и цветами, в духе старинных китайских халатов. У его матери был такой, подбитый толстым слоем марли, на нём были вышиты пагоды, деревья, несколько тигров, до ужаса настоящих, и огромный дракон с желтоватым брюхом и длинной шеей. Мама закутывала его в этот халат, когда он болел, и он часами разглядывал его и придумывал разные истории про себя самого в роли воина, который охранял эти пагоды, прятался за деревьями и побеждал тигров и дракона. Шаль напомнила ему детство, он счел её добрым знаком, предвестником будущей удачи, и успокоенный, спрятал подарок в багажник, закрыл машину и вошел в тяжёлые стеклянные двери уютного «Bellissimo», самого дорогого и самого утончённого по убранству и кухне, ресторана в городе. Публика, разумеется, была далеко не так прекрасна, как архитектура и повара, но в эпоху тотально победившего мещанства (как определял современное ему время Иван Ильич Бланшар) так было повсюду. Бланшар утверждал, что так было вообще всегда, и только Средневековье, с его культом личности, могло (пусть и с оговорками) быть внесено в исключения, мещанство же, как одна из самых примитивных форм камлания золотому тельцу, исключений не допускало. Впрочем, Марка это мало заботило, он как раз желал золота и продал бы всё и вся, дабы получить желаемое, вот только никто пока не желал брать то, что он был готов предложить. Но может быть, сегодня что-то изменится? Должно же ему когда-то повезти! Так почему бы этому не произойти прямо сейчас?

Он отдал пальто, отряхнул волосы от мокрых маленьких снежинок и начал медленно подниматься по лестнице, вдоль резных перил и кадок с растениями, что стояли по краям лестницы. Через каждые пять ступенек, следующая – шестая – была как маленькая площадка, чуть шире своих сестер, и на ней по бокам стояли кадки с фикусами или китайскими розами и тут же – пепельницы в виде шаров, водруженных на треноги. На последней площадке были выставлены тяжёлые плетёные корзины, в которых росли карликовые апельсиновые деревья. Вход в зал был задрапирован широкими соломенными лентами, свисавшими сверху в беспорядке, впрочем, весьма художественном и тщательно продуманном. На лентах сияли звезды и снежинки из блестящей фольги, они не были слишком длинными, и посетители должны были лишь слегка наклонять голову, проходя под ними, и то это относилось в основном к мужчинам, и только если их рост превышал общепринятый средний. Марк наклонил голову, он был почти метр восемьдесят пять. Одна из лент скользнула ему по волосам, он отвел её рукой. Вошёл, остановился, огляделся. Их столик был в самом дальнем углу зала, сбоку эстрады, оттуда было удобно наблюдать за посетителями. Он любил сидеть там и любил проходить к столику – путь вёл через весь зал, можно было проделывать его медленно, здороваясь со знакомыми, целуя руки женщинам, внимательно присматриваясь к окружающим. И разумеется, особым удовольствием было ловить на себе одобрительные или заинтересованные взгляды. Взглядов неодобрительных тоже хватало, но ими следовало пренебречь. По крайней мере, на публике.

Сказано же: «завидуйте молча». Вот и завидуйте.

Он усмехнулся, стряхнул невидимую пылинку с плеча и шагнул вперёд – под свет больших хрустальных люстр, низко свисавших с чёрного, усеянного мириадами искринок, потолка.

Кира внимательно осматривала зал. Он что-то ужасно напоминал ей. Это огромное пространство, густо уставленное круглыми столами и длинными, прямоугольными, и колоннада по всему периметру, за которой прятались ещё столики, теперь уже небольшие, на две-три персоны. Они стояли вдоль стен, и перемежались бархатными диванчиками. К диванчикам прилагались одноногие изящные столики с вделанными в них пепельницами, вместе они образовывали уютные уголки для курящих. Ещё был балкон, опиравшийся на колонны, тоже по всему периметру, разделённый деревянными узорными решётками на ниши, где тоже были столики, но уже на четыре или шесть персон. Решётки были увиты лианоподобными растениями, живыми, сколько она могла разглядеть. И балкон этот подозрительно напоминал хоры в филармонии, куда она попала в далеком детстве, приехав в гости к отцовской родне. И сам зал жутко смахивал на тот, из прошлого, если бы кому-то пришло в голову сделать в нём ресторан. Они теперь смотрелись бы как братья-близнецы.

Ужас был в том, что в Л., где она и отец жили с тех пор, как уехали из Н., так, собственно и сделали. Правда, к счастью, не из самого концертного зала, а всего лишь из центрального холла, где когда-то были большой гардероб и главный вход. А второй вход, боковой, невзрачный, где они потом, уже студентами, курили под лестницей, ожидая, пока меломаны разберут свои шубы и шапки, из запасного стал центральным. Билетные кассы переехали за угол, в район служебного подъезда, а в зачищенном от поклонников классики пространстве поселился помпезный ресторан под названием «Барская усадьба». Он, как гангрена, отсек от храма Искусств кусок его плоти и превратил обиталище муз в трактир. Усугубляло ситуацию то, что стены филармонических фойе по-прежнему выглядели так, словно на дворе были послевоенные пятидесятые, а единственным отремонтированным местом стал дамский туалет, где невероятно увеличилось число кабинок. Кире почему-то казалось, что сделано это было совсем не для удобства любителей музыки, а ради посетителей ресторана, и тогда получалось, что мужской сортир тоже отремонтировали. Почему ей так назойливо лезли в голову эти мысли – она не знала, но чувство гадливости её не покидало, и в филармонию она ходить перестала. Ей было отвратительно даже думать о том, чтобы пойти. Здесь же, в Н., власть оказалась более великодушна и не стала уродовать искусство по мелочам. Она просто выселила то, что было здесь раньше – наверное, это был концертный зал. Странно, что она этого совсем не помнила, а с другой стороны, она же не была тут ни разу, пока жила в Н. с родителями. Да, похоже, это был именно концертный зал, вот и эстрада эта – она ведь не новая, она явно одного возраста с помещением.

Кира наклонилась к спутнику.

– Не помнишь, что здесь было раньше?

– Здесь? – он пожал плечами. – Нечто вроде филармонии. Концерты местных исполнителей, по праздникам – заезжие звёзды второй-третьей величины, ну и тому подобное. Но её давно закрыли.

– Значит, в Н. больше нет филармонии?

– Увы. Но есть театр, даже два. И Концерт-Холл. Но он, такой, современный. А этот особнячок отдали под ресторан.

– Но это же культурный объект! Он же, наверное, где-то на балансе?

– Ну, официально этот культурный объект до сих пор существует. Но называется уже как-то по-другому, и находится в другом месте. Конечно, там здание попроще, и от центра дальше, но говорят, так стало удобнее. Там и зал, говорят, больше и акустика лучше. И комнаты для репетиций присутствуют, большие, а не клетушки, как тут были. И отопление, и водопровод в приличном состоянии. А тут всё на ладан дышало – вот и отдали в частные руки. Они тут порядок и навели. Теперь в туалетах – как в музеях. Красота!

Кира брезгливо сморщилась. Она не хотела идти сюда, она вообще не хотела в ресторан, но Семён был давним поклонником, другом семьи, его очень любила её мама, Нелли Григорьевна. Мама умерла в мае 2009-го. Кира не смогла приехать попрощаться, она в тот момент как раз должна была лететь на другой конец земного шара, в Австралию в долгую командировку, и день маминых похорон она провела в самолёте над материковой Евразией и островами Тихого океана. Вернулась не так давно. Отец просил её поехать, она и сама хотела, но думала после Нового Года. А он настоял. Ничего, мол, со мной не случится, съезди, она там одна. Она сначала даже не поняла, о ком он. Потом догадалась, что о маме. Даже умершая, она до сих пор была живой для него. Он всё ещё казнил себя, что уехал тогда, в Л., к своей родне и к дочери, которая училась там в университете, на филологическом. Ему тогда и работу предложили по специальности, и с квартирой обещали помочь. Он был физик-оптик, отличный специалист, но осел в Н., влюбившись в Нелли, тёмноволосую мечтательницу, писавшую стихи и курившую мужские папиросы.

А Нелли не поехала. Сказала, что ей и здесь хорошо. Сказала, пусть к ней на лето приезжают. И ещё сказала, что любовь это не про то, чтобы жить в одной квартире. Ему нужно ехать и работать, здесь для него применения нет и не будет. Кире учиться надо. А ей самой в большом городе делать нечего. Ей там будет тяжело. Она хочет смотреть на море и писать стихи. И читать. И мечтать. И ей много не надо. Она там будет только мешать и печалиться. Поэтому их судьба – ехать, а её – оставаться. Мол, раньше люди часто так жили – и ничего. И Кира с отцом уехали. Она приезжала к ним в гости, они гуляли, ходили в театры, потом она уезжала, и они приезжали к ней. И снова гуляли, ходили к морю и в театр, и говорили, говорили бесконечно. Удивительно, но им было хорошо и вместе, и порознь. Странная была у них семья, но главная странность была в том, что хоть они и были в последние годы в разлуке, они чувствовали себя единой семьей, и ни один из них не мог объяснить, как им это удавалось.

Семён заговорил с подошедшим официантом – нужно было выбрать вино. Выбор был велик, а Семён придирчив. Предоставленная самой себе Кира скучливо рассматривала публику. Ей было смешно и немного неловко от этого. Дамы в шуршащих платьях в пол, расшитых пайетками, были похожи на змей в золотой и серебряной чешуе – тощих и агрессивных или толстых и благодушных. И все они носили «смоки айз» и кровавые помады, а к пальцам, унизанным кольцами, прилагались синие, чёрные или бордовые ногти, накладные, нарощенные – у кого как придется. Все дамы почти поголовно были в туфлях или босоножках – с бантами, пряжками, стразами, все на немыслимых каблуках, и все как одна совершенно не умели на них ходить. Кира посмеивалась про себя: глупышки, вы же сами себя уродуете. Впрочем, попадались и хорошо одетые, ладно причёсанные, умело накрашенные – но эти явно были ближе к разряду эскортниц, нежели дочерей и супруг. Что до мужчин, то они, увы, смотрелись как сущий кошмар. Дамы хотя бы изображали некоторую видимость светских манер, представители сильного пола вообще не заморачивались на этот счёт. Она подумала, что через пару бокалов придется просить Семёна увести её отсюда. Обещанного джаз-бэнда11 она дожидаться не планировала, с такими соседями это была бы пытка.

Тут её внимание привлек высокий брюнет с густыми волнистыми волосами, в отлично сшитом костюме, очень тёмного, глубоко-синего цвета, и в галстуке почти чисто-белом, с легчайшим отливом в голубой тон – таким бывает небо в жаркий полдень. Брюнет шёл через зал уверенной походкой, оборачиваясь к сидящим за столиками и раскланивался с теми, кто приветствовал его. Что-то знакомое почудилось ей, где-то она его уже видела. Кира дернула Семёна за рукав.

– Кто это?

Он нехотя оторвался от винной карты.

– Где?

– Вот. Тёмноволосый, в синем костюме, вон у того столика.

– А-а! Важная птица. Гольц, Марк Матвеевич. Правая рука одного из местных боссов. Ты должна его помнить. Он, кажется, был крестником у твоей мамы.

Это Кира помнила. И Марка она помнила. И его сестру, Катю. И тот скандал, который закатила её маме их мамаша, полоумная Камилла Эдуардовна, когда обвинила Нелли Григорьевну в ненависти к ней и к её мужу Матвею Ефимовичу и ещё в чёрной зависти и неблагодарности, и просто выгнала тогда из своего дома. Тогда тоже были новогодние праздники, кажется, даже Рождество, и мама пошла к Гольцам, поздравить, подарить подарки крестникам. Вернулась она неожиданно быстро. Тушь растеклась под глазами, морковная помада, её любимая, была размазана по лицу, словно она утирала рот, забыв, что накрасила губы. Она странно вздрагивала плечами и как-то подозрительно хлюпала носом. Сказала, что замёрзла и что, кажется, простыла, как-то рывком поцеловала Киру и закрылась у себя в комнате. Кира поскреблась в дверь, но отец взял её за плечи и увёл на кухню.

– Она, кажется, плачет, – сказала Кира тогда. – Я только спросить хотела, может принести что-то… может, чай или…

– Не надо ничего, – ответил отец, – оставь её. Раз она плачет – значит, ей это сейчас надо. А чай… успеет выпить. Ты просто завари свежий и поставь здесь в чайничке и укутай его получше. И конфет положи. И записку напиши.

– Какую записку?

Он улыбнулся лукаво.

– Напиши: «Милой мамуле».

– И всё?

– И всё.

Утром, когда Кира вышла на кухню, листок бумаги лежал у её чашки и на нём было штук десять отпечатков губ, накрашенных морковной помадой. И надпись шариковой ручкой: «Моей любимке».

«Вот и поговорили», – смеялся потом отец. И Кира с мамой тоже улыбались.

– Я его помню, – сказала Кира. – А что это он один? А где Катя?

Семён как-то странно хмыкнул. В этот момент Марк поравнялся с их столиком. Семён поднял руку в приветствии, Марк остановился, внимательно взглянул на Киру.

«Кажется, и он меня узнал», – мелькнуло у неё.

– Я вас где-то уже видел, – произнес он, протягивая ей руку.

Она подала свою, он вежливо коснулся её пальцев.

– Я Кира. Кира Лебнитц. Если помните, конечно.

Он нахмурился, потом лицо просветлело.

– Вы – дочь тёти Нели. Конечно, я вас помню. Какими судьбами? Вы позволите?

Он указал на стул. Семён согласно закивал головой.

– Конечно, конечно. Прошу. Я тогда отойду ненадолго. Кира, сейчас вино принесут, я отлучусь, если ты не против.

Она улыбнулась. Семён исчез за свисающими над входом лентами, Кира проводила его взглядом и повернулась к Марку.

– Как поживаете, Марк? Как Катя?

И вдруг, поддавшись злому порыву, выпалила:

– Как Нагмани? Нашли?

Он помрачнел.

– Нет.

– Как же так? Всё детство искали! – уколола она его снова.

Он поджал губы, и что-то нехорошее мелькнуло в его взгляде, но он быстро взял себя в руки, заулыбался дружелюбно.

– Да разве мы искали? Так, ползали везде, где могли протиснуться. Только одежду рвали об щепки да гвозди. Мы же не понимали толком, что ищем. Маленькие были. Я уже думал, что может и не было никакого Нагмани, может, родителей просто обманули.

– А его и не было, – отрезала Кира, – только не родителей обманули, а это они вас обманывали. Сказки вам рассказывали, чтобы вы под ногами не мешались.

Он покачал головой.

– А зачем им это? Мы, кажется, не досаждали им совсем.

– Катерина – да, а вот вы, Марк Матвеевич, бесили их до белых глаз. Капризны были, заносчивы, истерики закатывали, всё время чего-то требовали. Вот вас и отправляли сокровища искать. Пока вы их искали, вы мать с отцом не доставали, а наползавшись, уставали и сил бузить уже не имели.

Марк изумленно смотрел на неё.

– Не понимаю, откуда вы… С чего вы взяли? И причем тут Нагмани?

– А притом, что сказка это. Нет никакого Нагмани, никакой жемчужины. И не было никогда.

– Откуда вы знаете?

– Так ваша мама сама об этом сказала. Моей маме. Они тогда и поругались в хлам. Моя мама сказала, что нехорошо детей обманывать и мужа. Потому что Матвей Ефимович тоже думал, что эта жемчужина существует, а её не было. Её ваша мама придумала, чтобы он на ней женился. И Камилла Эдуардовна маму мою потому и выгнала, чтобы потом сказать, если что, будто все эти рассказы, что Нагмани нету, моя мама придумала сама, чтобы отомстить ей за то, что она её выгнала и больше не общается.