Я тебя никому не отдам

Крыть было нечем. Оставалось терпеть. И он терпел – вместе со Светланой. Терпел скрежет кресел по полу, который и ему был как нож острый, и оглушительный грохот металлической двери об косяк при походах в магазин – ой, опять не удержала, прости! И сами эти походы в магазин, как на работу, и всё ради того, чтобы громко хлопнуть дверью в первую половину дня, ибо всем быстро стало известно, что Светлана предпочитает работать по ночам. Терпел ежеутреннее – и как ей не надоест! – открывание всех и всяческих ящиков и ящичков во всех трёх, разбросанных по комнатам, комодах, как раз где-то интервале с семи до девяти утра, в период самого сладкого сна. Ещё воспитательная программа Ираиды Львовны включала демонстративное обязательно-громкое прослушивание радионовостей: с часу до трёх, из приемника, максимально плотно придвинутого к стене кухни, чтобы лучше и чётче проходил звук, который, как известно, всегда идёт вниз. И наконец, просмотр кино в спальне, вечером, после половины десятого – два часа, в последний из которых телевизор включался на полную громкость. Это делалось специально, расчёт был на то, что никто из соседей не пойдёт после одиннадцати проверять, где и почему такой грохот. Лида, единственная, кого Светлана могла позвать на помощь, была в отъезде.

При всём постоянстве этой травли, шумы могли менять время, место и источник появления, и оттого они всегда падали на Свету, как снег на голову, а незыблемое их постоянство заключалось лишь в том, что они были всегда – в той или иной форме. Светлане пришлось изменить своим привычкам и начать обживать втайне от Николая и балконные комнаты, но кажется, Ираида Львовна сообразила это, потому что скоро и там начало происходить то же самое.

Небольшой перерыв случился, когда умер Пётр Иванович. Его смерть стала полной неожиданностью для всех, и прежде всего, для самой Ираиды Львовны. Она была как оглушённая, казалось, она просто никак не может в это поверить. И ещё казалось, что она воспринимает это как некий подвох, причем не со стороны судьбы, а со стороны своего умершего мужа. Она так себя вела – и на кладбище, и на поминках, – как будто он умер специально, только чтобы досадить ей, как будто давно готовился и собирался, и вот, наконец, получил свой шанс. Светлана даже вообразила, что может быть, теперь станет тише, но Ираида Львовна дождалась марта и затеяла ремонт: в коридоре, на кухне, и в комнате рядом с кухней. Маленькая комнатка была любимой у Светы: возможно, поэтому её и решили освежить. Основательность переделок приводила на ум мысль о том, что Ираида Львовна вознамерилась стереть чуть ли не саму память о внезапно бросившем её супруге. Она затеяла смену проводки, мастеров нашла не за дорого, те подхалтуривали где-то ещё и поэтому приходили рано – в девять утра. До двенадцати-часу они крушили перфоратором стены, а после уходили, давая оперативный простор сводкам радионовостей. Приходили после четырёх и вновь грохотали – до восьми вечера. После девяти – включался телевизор: Ираида Львовна должна была обязательно отдохнуть и посмотреть сериал.

В этом аду ещё можно было как-то жить – но работать, а тем более писать очерки о музыке было невозможно. Торопливые рабочие сверлили стены длинными очередями; Светлану, с её мерцательной аритмией, уносило от этого, сердце сбивалось, всё плыло перед глазами, кружилась голова, перехватывало дыхание, начинались панические атаки. Руки немели, её трясло, она глотала таблетки и сворачивалась комочком на диване, то в одной, то в другой комнате, наваливая на голову подушки. Она купила беруши, но они не помогали, она надевала огромные наушники, подсовывала под них тряпки, включала музыку и так ходила по дому. Робкие попытки достучаться до мастеров жёстко пресекались Ираидой Львовной. «Глупости, – говорила она. – Это не связано никак, она просто выдумывает. Истеричная девица, требует тишины. Пусть купит себе дом в лесу и переезжает. Здесь – многоквартирный дом, здесь общество, а не её личный двор». И добавляла – «Какое-такое сердце, ей тридцати, кажется, ещё нет, какое в её возрасте сердце? Это смешно!» А рабочие не вникали, им хотелось поскорее закончить, им нужны были деньги, а впереди рисовалась парочка халтур, которые нежелательно было упускать.

Николаю Светлана жаловаться не хотела, Лиды не было, некому было ни выслушать её, ни помочь. Работа шла под откос, она опаздывала со статьями, ей задерживали оплату. Надо было искать другое жильё. Она медлила – привыкла здесь. Цена была божеской, место – тихим, и впервые за много лет рядом появился человек, которому она не была вовсе безразлична, дружба с которым была важна для неё. Ей было уже давно не тридцать, ей было уже за сорок, просто выглядела она совсем по-девичьи. Фигура почти мальчишеская, и не красилась она совсем, иногда только блеск для губ или помада бесцветная. Ни туши, ни теней, ни пудры не употребляла, лаки, укладки, длинные ногти – всё это было не про неё. От этого кожа была хороша, ровная, гладкая, почти без морщинок, но, тем не менее, годы и запущенные болячки брали своё. Измученное аритмией сердце болело всё чаще и сильнее. Застарелые страхи по ночам наваливались на плечи, дышали в шею. Ощущение брошенности, никчёмности снова запутывало её в свой кокон. Несколько легче стало, когда наступило лето, можно было уйти от всего этого грохота на улицу. Она брала с собой ноутбук, пыталась писать там, но работалось плохо. Было не сосредоточиться, всё отвлекало, и она всё равно не высыпалась. А хуже всего было понимание того, что неизвестно когда кончится этот ужас, и ещё хуже – ощущение ненависти, животной, чужой, висящей над ней словно грозовая туча.

Всё закончилось в одну из июльских ночей, когда ремонт был почти на исходе. Если бы Света знала об этом, если бы хоть кто-нибудь сказал ей – та же сплетница Валентина, которая знала, но, увы, не встретилась ей в этот день ни разу, хотя раньше сталкивались на лестнице постоянно; если бы Света знала – она бы дотерпела, она помнила, что Лида вот-вот должна вернуться, это её и держало, от этого она и не хотела искать что-то другое и переезжать. Если бы она только знала! Ведь самое страшное не боль, а ожидание её; страшен не удар, страшна неизвестность. Если бы ей сказали – надо потерпеть месяц, два, три, полгода – она бы терпела. Если бы предупреждали – завтра будет громко тогда-то и тогда-то, будет очень громко, и так два месяца, и – всё. Она бы терпела. Она бы знала. В наши дни никто не говорит таких вещей. Считается, что, мол, унизительно. Типа, отчитываюсь, а с чего я должен, моя квартира – что хочу, то и ворочу. Квартира-то твоя, да воздух общий. Тот, по которому звук передается. И если уж так ставить вопрос – так ежели это твоя квартира, то и звук, который из неё идет и тобой производится – тоже твой. Вот и забери его к себе в квартиру – и покончим на этом. И ещё одно, кстати – твой звук нарушает мое личное пространство, ты вынуждаешь меня слушать то, что я слышать не хочу, более того, ты тем самым осуществляешь насилие надо мной, причем ты никак мне это не компенсируешь. Ты, в результате своих насильственных (по отношению ко мне, в частности) действий, впоследствии получаешь выгоду и комфорт, но мне ты причиняешь вред. Ты оскорбляешь меня, не желая считаться с моими интересами, ты ранишь мой слух, мою психику, ты вынуждаешь меня менять мои привычки и режим в угоду твоим интересам и самое главное – ты никоим образом не считаешь себя за это в ответе. Ты не хочешь отвечать за свои действия. Ты не считаешь нужным предупреждать меня о своих действиях. Ты считаешь подобное позором и унижением для себя любимого, и на этом основании считаешь возможным унижать меня, ни в грош не ставя мои просьбы. Более того – и это самое возмутительное! – я даже вопросы тебе о твоих планах задавать права, как ты утверждаешь, не имею. Любой вопрос – а как долго, а что будет? – воспринимается тобою как оскорбление, как посягательство на твои права и свободу действий. Ты, ничтоже сумняшеся, во всеуслышание сообщаешь, что я могу поехать в лес и там жить, если мне здесь шумно. И это – в лучшем случае. В худшем – можно нарваться на крик, мат и кулаки. А ты не думал, что и тебя можно, как минимум, послать жить в тот же лес – причём это, с учетом производимого тобой шума, будет намного более справедливо по отношению и ко мне, и к тебе, и к обществу. Живи в лесу один – и не надо будет ни перед кем отчитываться. И открою тебе тайну, неуважаемый мною, весь из себя такой наиважнейший – более всего страдают от твоих действий те, кто беззащитен, стар и болен. То есть те, по отношению, к которым твои действия выглядят ещё более недостойными. Страдают те, кому некуда уйти по здоровью и у кого нет никого, кто мог бы дать тебе в глаз за твоё хамство и наплевательство. Ибо только силу такие, как ты, и понимают. А ведь всего-то нужно – стать хотя бы на пять минут в день человеком и повесить в подъезде объявление. И необязательно писать «уважаемые соседи», достаточно обозначить основные параметры: тогда-то, столько-то, до такого-то, там-то. И – всё! Когда человек знает, где, что и кто – ему легче. Одно сознание того, что он – при желании – может всегда прийти, позвонить, спросить, уже заменяет ему сами эти действия. Знание о процессе делает человека участником процесса. Он знает и он говорит себе: вот сейчас они это сделают, потом это и это. И потом через три месяца – всё. Или через полгода. И ему легче. Он не просто участник, он – соучастник. Он – знает!

Но Света не знала, и никто не сказал ей. В тот день жарища была страшенной, асфальт плавился, в нём оставались буквально отпечатки ног, люди не шли по улицам, а перебегали – от дома к дому, от дерева к дереву. Они заскакивали, тяжело дыша, в магазины – не столько за покупками, сколько перевести дух. Транспорт шел пустой, мало у кого хватило мужества поместить себя в душегубку собственными руками. К вечеру полегчало, но, увы, ненамного. Пришла ночь – и тоже не оправдала ожиданий. Воздух застыл, как стекло. Где-то громыхало, там то ли шла гроза, то ли ещё только собиралась. Пока это было далеко, и звук был слаб, но тугие тучи висели над заливом, над линией горизонта, где волны касались неба, и эта армада в любой момент могла двинуться на город.

Когда в окно ударил первый порыв ветра, Светлана уже не помнила себя от боли и удушья. В груди пекло, и отдавало в спину и в руку. В глазах прыгали мелкие серые точки, подташнивало. Она хотела взять телефон, он выскользнул – нагнуться она не смогла. Хотела открыть окно – но не шагнула к нему, а практически упала в его сторону всем телом; уцепилась руками за подоконник, подтянула себя ближе, не очень понимая, что происходит. Ударила по раме. Безрезультатно. Подтянулась ещё, нажала на раму, окно распахнулось во всю ширь. Теперь подтянуться ещё немного, встать и хоть чуть-чуть выставить голову, будет легче. Будет легче дышать. Она дёрнулась всем телом, конвульсивно, сильно. Инерция бешеного рывка потащила её вперёд и бросила вниз. Падая, она вдруг поняла, что происходит и испугалась. До пота, до ледяной дрожи, до смерти.

И умерла.

Мгновенно.

Тело рухнуло безжизненным кулём.

Белая кожа, тонкая кружевная сорочка, тоже белая. Светлые волосы. Издалека смотрелось, как будто кто-то разлил молоко по чёрной земле…. Волосы, руки, ноги – как струйки, сейчас они впитаются, и всё исчезнет.

Её нашли под утро. Гроза действительно разразилась над городом с такой силой, что все попрятались по домам и носа не высунули, пока она не унеслась прочь. Рассвет подкрался с востока и осветил тоненькую фигурку на свежевскопанной земле, где сплетница Валентина накануне собиралась высадить пару кустов мелкого белого шиповника. Почему не весной, почему теперь, когда лето на поворот к осени пошло? Она не знала. Захотелось.

– Посади жасмин, – сказала ей Лида, когда вернулась и узнала всё в подробностях. – Она жасмин любила. Он пахнет изумительно.

– Его эта звезда не любит. Говорит, ей воняет.

– Тем более посади. Не ты, так я. Пусть воняет. Так ей и надо.

– Тогда лучше ты. Я тебе дам саженец, а ты посади. Она тебя боится.

– И правильно делает. Пусть ещё больше боится. Прямо до обморока.

– Ты что, отомстить хочешь?

– Никогда этого не делаю. Для этого есть Он, – и Лида ткнула рукой вверх.

– Николай? – всполошилась Валя.

– Какой Николай? Бог! Бог для этого есть. «Мне отмщение и Аз воздам». Не слышала разве?

– Ну, Бог… Он, знаешь ли, долго запрягает…

– А это смотря к кому едет. И по какому поводу.

– Думаешь, он тебе быстро ответит?

– Не знаю, Валь. Но очень надеюсь.

Злая ирония судьбы заключалась в том, что Лида вернулась из командировки ровнёхонько на следующий день после смерти Светы. Ей оставалось пробыть в Сибири ещё три или четыре месяца и она решила сделать перерыв; точнее, они с бабой Люсей решили, что ей лучше будет вернуться, взять отпуск, отдохнуть, а потом снова уехать – ещё где-нибудь на полгода. Не торопясь, доделать всё намеченное, и написать всё необходимое, будучи, так сказать, непосредственно рядом с материалом. Света не знала, да и не могла знать об этом. Лида не имела привычки делиться своими планами ни с кем, кроме Людмилы Мелентьевны, а в этот раз ещё и решилось всё в один день, в последний момент. Наличие билетов на самолёт тоже повлияло, с ними было сложно – лето, сезон, рядом Байкал, рядом Алтай, рядом Китай. Короче, не было билетов, а тут вдруг – бац, и нарисовались. А впереди маячила пора последних отпусков – август и сентябрь. Они обещали быть тёплыми и солнечными, а значит, востребованными. И значит, надо было или лететь сейчас, или совсем ничего не менять, оставить как было запланировано год назад. Лида с Людмилой Мелентьевной мгновенно сориентировались и всё переиграли.

– Это к вопросу о том, что лучше: быть маленьким начальником в большом городе или большим – в маленьком? – пошутила Лида.

– Ну, на твой вопрос ещё древние римляне ответ дали, – фыркнула баба Люся. – Не помнишь разве Цезаря: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме»?

Лида помнила. И была полностью с Цезарем согласна.

Перед отлётом она прилегла – уже собрав вещи, убрав съёмную квартиру, подготовив всё, вплоть до ключей и носовых платков – легла и увидела сон. Ей приснилась белая фигура на чёрном фоне, она лежала неподвижно в центре огненного круга, прочерченного буквально вплотную. И Лида шла к этой фигуре. Шла торопливо, а ноги вязли в чём-то мягком; ей нужно было дойти и погасить огонь, но она не поспевала. Чем быстрее она шла, тем выше поднимались языки пламени, и всё более плотным кольцом закрывали незнакомку в центре круга. Лида побежала – пламя взлетело вверх, языки стремительно рванулись навстречу друг к другу, сомкнулись плотным куполом. Огонь злобно ревел, переливаясь синим и багровым. Лида, наконец, добежала, но всё, что ей оставалось – это стоять бессильно и слушать его голос. Она заплакала, всухую, без слёз.

«Пусти меня, – сказала она ему, – пусти меня к ней. Она там одна. Пропусти».

Пламя опало. На чёрной обугленной земле лежал белый цветок, он был похож на колокольчик, но пах сильно, как огромный жасминовый куст.

И тут Лида вспомнила про Светлану, как та говорила, что больше всего любит именно этот цветок и его аромат. Вспомнила – и проснулась.

И разнервничалась. Позвонила Свете на мобильный. Никто не ответил. «Номер недоступен». Она разнервничалась ещё больше.

Летела, и когда предоставлялась возможность, набирала номер. Никто не отвечал.

А телефон в это время валялся около дивана, в той самой маленькой комнате рядом с кухней. У него был выключен звук, но даже если был бы включен – всё равно. Когда он выпал у Светы из рук, он упал неудачно, раскололся и отключился. Лида позвонила первый раз в тот момент, когда Светлана, уже выронив его, из последних сил подтягивала себя к окну. Сергей Афанасьевич не стал говорить об этом с Лидой. Пожалел её. Может быть, зря. Тогда, может быть, у Лиды не появилась бы мысль, что это она виновата в том, что опоздала. Если бы он сказал, она бы поняла – она ничего не могла сделать. Это была судьба. Смерть – тоже судьба. И она не всегда наказание. Иногда она спасение, освобождение, или даже счастье. Говорят, нет ничего лучше жизни. Но жизнь может быть хуже смерти. И часто бывает. Нашими собственными молитвами и нашими собственными руками. Равно как и руками ближних наших.

Ираида Львовна, безусловно, не собиралась убивать Светлану. Она просто хотела объяснить дерзкой девчонке, кто есть кто. Ей всегда это удавалось. Со всеми. И она просто хотела сделать ремонт. Она имела право. Безусловно.

Но в этот раз что-то пошло не так.

Сплетница Валя готова была вывалить на Лиду всю имевшуюся у неё информация буквально с порога, но Лида пресекла её монолог на корню.

«Завтра, – сказала она ей, – жду тебя в шесть вечера. Я спать. И ты – спать».

И захлопнула дверь.

Теперь ей нужно было только время.

Нужно было как-то прийти в себя.

2. Завещание Светланы

Главным аргументом Ираиды Львовны в свою защиту было утверждение, что Светлана абсолютно здорова. Заключение патологоанатома о причинах смерти её не убедило, она стояла на том, что это просто совпадение, она даже начала утверждать, что Светлана, мол, пила, и выпала пьяной, это просто Лида подговорила медиков не поднимать шума. Но тут вмешался Сергей Афанасьевич, и популярно объяснил, что бывает за такие наветы и выдумки. Особенно в нынешние годы, когда суды спокойно принимают к производству дела о защите чести и достоинства и присуждают порой более чем серьёзные суммы за моральный ущерб. Ираида Львовна замолчала, но продолжала ходить через двор, всем своим видом выражая категорическое несогласие с официальной версией.

А потом оказалось, что у Светы никого нет, только двоюродная тётка где-то далеко на Севере, и кроме как приехать потом, если получится, на могилку, она не может никакими силами. А дети её, троюродные, стало быть, Светлане племянники, живут – один в Австралии, и двое – в Камбодже, они там в какой-то археологической экспедиции, и зачем им, собственно, ехать, если они Свету ни разу в глаза не видели. А вещи, ну какие там вещи, вы раздайте что поприличнее, а остальное – можете выкинуть. Ценен ведь сам человек, и то, что он делает. Светы больше нет, а статьи её, эссе эти – всегда в интернете найти можно при желании. Работу ей оплачивали, долгов у неё вроде бы нет. Про собственность – есть она или нет – тётка ничего не знает, родители Светы на том свете, братьев и сестер не было. Связи семейные давно утеряны, сама она ни на что не претендует, даже если квартира и сохранилась после родителей, только одна Света знала, где она, что с ней и как. Приехать, заняться розысками ей недосуг, не стоит овчинка выделки. Только на дорогу уйдет сумма, едва ли не равная стоимости похорон. Поэтому она не приедет, но в качестве компенсации, готова отказаться от любого возможного наследства, и если нужна официальная бумага на эту тему, то она готова дать её в любое время, только пришлите образец, как правильно оформить. Она тогда всё подпишет, завизирует у нотариуса, и вышлет оригинал.

Лида махнула рукой. Сами справимся. Скинемся, если что. В долг возьму или пну эту свою однокашку, пусть там, у себя в администрации, поклянчит, чтобы отнеслись с пониманием к ситуации, зря она, что ли, всем этим модницам чиновным варежек с муфтами навязала? А пока – они начали разбирать вещи покойной, и нашли завещание. Правда, всерьёз его так назвать было затруднительно. Просто рукописный текст на трёх листах бумаги, сколотых вместе степплером, с подписью и числом. Но почерк был Светы – это было очевидно. Листки были вложены в толстую чёрную тетрадь с записями, тут же лежал большой блокнот в клеточку, куда Светлана заносила всякие напоминалки для себя и номера телефонов. Лида неоднократно наблюдала, как она это делает. И почерк был везде один и тот же.

На листках было написано, что собственность, которую Света оставляет, это дом в одном из близлежащих посёлков, где она прописана, и деньги – вклад на предъявителя. Тут же лежали сберегательная книжка и все купчие и документы на дом, включая пачку оплаченных квитков. Деньги были получены Светланой в результате продажи квартиры, и в принципе, почти все они уже были потрачены – частью на дом, частью внесены вот на этот вклад. Она неоднократно снимала небольшие суммы – видимо, доходы были не очень регулярными, а съём квартиры всегда предполагает чёткость платежей. Почему она продала свою квартиру – было неизвестно, но отдать то, что от неё осталось, она желала тому, кому это будет полагаться по закону на момент её смерти. Никаких предпочтений у неё не было; все, кого она любила – либо мертвы, либо перестали быть дороги её сердцу, близких родственников нет, а дальние пусть решают сами, нужно ли им это.

Вещи – писала она, – можно выкинуть или пусть соседи разберут, что кому понравится, а вот небольшое число книг, ноутбук и все записи – тетради, заметки на альбомных листах, блокноты – всё это она, Светлана, просит отдать Лиде. Сам ноутбук, Лида, если он ей не нужен, может продать или подарить, или даже просто выкинуть, но она, Светлана, очень просит, чтобы Лида сняла с ноута всю информацию, все файлы. Всё, что ей захочется, она, Лида, может скопировать себе и сохранить, и использовать, как заблагорассудится, а то, что не нужно – просьба уничтожить. Музыкальные CD и DVD тоже пусть остаются Лиде. Она также может выбрать себе, что пожелает из украшений, и вообще, может то, что захочет, оставить себе на память, а остальное – раздать или выкинуть.

По сути, Лида назначалась кем-то вроде душеприказчицы. Если бы завещание было составлено у нотариуса, оно, безусловно, было бы не таким путаным, и не таким пространно-лирическим. Но Света писала его от руки, возможно, это был черновик, может быть, она и собиралась пойти с ним к нотариусу – но так и не дошла.

В итоге, было решено написать этой её дальней родственнице с Севера. Лида отправила фотокопии всех листков завещания, которое, увы, по закону таковым не являлось, и сообщила, что готова предоставить фото всех вещей, домов и прочего – для выработки плана действий. Вступать в наследство всё равно придётся хотя бы для того, чтобы от него отказаться, но если нет желания сюда ехать, можно назначить кого-нибудь, из числа проживающих здесь, душеприказчиком, распорядителем, и сделать на него доверенность. Этот человек и займется похоронами, оформлением документов, оплатами, и распределением вещей, оставшихся после Светланы. Так что она, Лида, соседка Светланы, с которой покойная общалась в последний год своей жизни, просит решить, кто это будет и сделать необходимые распоряжения, потому что тело в морге будет лежать только семь дней, и за это время нужно, кровь из носу, решить, кто им займется. Провести его как невостребованный, с похоронами за госсчет не получится. Мы, писала Лида, конечно, скинемся, все, кто её знал здесь, но много мы тоже дать не можем, разве что в долг, поэтому просим назначить доверенное лицо, которое будет представлять ваши интересы и распоряжаться здесь всем вместо вас.

Лида так корпела над письмом, как будто это было делом всей её жизни. Результат сказался незамедлительно. Родственница запросила Лидины паспортные данные, и буквально через сутки пришла фотокопия доверенности на её имя.

Дама с Севера передоверила всё Лиде и умыла руки. С другой стороны – а что ещё ей было делать? Относительно дома она попросила прислать фотографии и выставить его на продажу. Деньги от продажи должны были погасить долги и расходы – если бы вклада не хватило.

Лида, в общем, предполагала такое развитие событий, и в определённой степени – что греха таить! – сама его спровоцировала, но столкнуться с этим всё равно было неприятно. Выходило какое-то злостное пренебрежение и равнодушие, это было и странно, и обидно. Родственница тоже, видимо, ощутила неудобство и вслед за доверенностью прилетело другое письмо, где она объясняла, почему не едет.

«Простите великодушно, – писала родственница, – я не могу никак. Я без работы. Денег нет совсем. Дети присылают сейчас, помогают, но всё уходит на еду и на коммуналку. На вещи не трачусь, за жизнь много накопила, ничего не выкидывала, теперь донашиваю. Я бы приехала, да мне не на что. И в долги влезать себе позволить не могу. Работа-то может и появится, может даже завтра, но сейчас-то её нет, а решать и хоронить надо сейчас. Я наскребла тут немножко, заняла у соседки, мы с ней подруги с детства, она подождёт, если что, но этого и на дорогу, и на похороны всё равно не хватит, так уж лучше на похороны отдать. Вы не сомневайтесь, если хотите, я вам расписку напишу и у нотариуса заверю, что возмещу вам все расходы, вы только помогите Светлану упокоить достойно. Я её не помню совсем, списывались иногда, на даты, да на праздники, но, кажется, она была хороший человек. А я даже где могила её родителей, не знаю. Знаю, что хоронили точно у вас, в вашем городе. Если Света умерла так нехорошо, наверное, там какие-то могут быть вопросы у правоохранительных органов, если да, то мне сказать им нечего, я ничего не знаю, а вот они, кстати, могли бы помочь с поиском этого места, ну, где родители захоронены. А дом вы продайте. Может, кто найдется желающий, вы его выставьте сейчас прямо, пока полгода эти идут, может, найдется кто, вот и ещё деньги будут. Как только вступлю в наследство, сразу и оформим. Я тогда смогу под это побольше занять и приехать. Занять – дело нехитрое, но отдавать нужно вовремя, и сроки возврата называть точные».