Жил-был вор

Отчаявшиеся женщины, подогревая себя время от времени стопкой-другой первача, на изготовление которого Алевтина Демьяновна была великая мастерица, действительно, перебирали варианты выхода из создавшейся ситуации и, как водится, лукавый их попутал, подсказав адовым своим шепотком наилучший выход: напоить Романа до бесчувствия, уложить в постельку и… подушечку ему на дыхалку!

Грех решила взять на себя теща. Старая, мол, я уже, коль посадят, так посижу. Авось много-то и не дадут, зато доченьку свою ненаглядную одним махом от супостата избавлю. Тебе, Лидушка, еще жить да жить, а он тебя раньше срока в гроб вобьет, так пусть уж сам в него ляжет. Семь бед – один ответ!..

И Лидия согласилась. Все доводы разума, способные остановить ее, в данный момент были утоплены в слезах и самогоне… Романа подняли с постели ни свет, ни заря, однако он опять ничего не заподозрил, ибо такие гулежи устраивались и прежде. Подивился лишь мельком, что жена с тещей изрядно навеселе и разодеты, будто на ярмарку. Алевтина Демъяновна нажарила огромную сковороду мяса с любимым Романом луковым гарниром, что при ее-то прижимистости и куркульстве тоже было удивительным, выставила на стол полную, под пробку, четверть самогона. Роману за эту музейную посудину сулили немалые деньги «зеленью», но теща берегла ее пуще глаза и коли уж поставила, это тоже должно было насторожить Романа. Не насторожило, застило содержимым.

Потчевали бабы Романа часа три, не меньше. Крепкий он мужик был. Как на баб, так и на алкоголь. Свалился без памяти лишь в тот момент, когда у четверти дно оголилось. Перенесли его злоумышленницы на диван, уложили навзничь. Теща отчаянно охнула и накрыла ему лицо подушкой. Лидия уже не видела, как села ее мать Роману на ноги и придавила подушку поплотней. Она в этот страшный миг завыла дурниной, кинулась в сени и забилась там в погреб. Соседка, гонявшая с огорода кур, услышала душераздирающие вопли в доме Алевтины Демьяновны, перепугалась и побежала к участковому. Милицейский капитан, как и все на деревне, хорошо знал историю взаимоотношений Романа и Лидии (Демьяновна в свое время постаралась), а потому не очень-то и торопился на бытовой конфликт, где, вполне понятно, очень непросто определить правых и виноватых. Тем более, и прав-то у него, участкового уполномоченного, нарушать неприкосновенность жилища уже давно не было. Мало ж что заявительнице, то бишь, соседке Алевтины Демьяновны, примнится со скуки деревенской…

Собственно, торопиться по-любому уже не было никакой необходимости. Перешагнув порог, участковый застал женщин в глубоком шоке, а Романа остывшим, с засохшей и дурно пахнущей пеной на обескровленных губах. Пришлось вызывать оперативную следственную бригаду из района, хотя и так было ясно, захлестнулся мужик от неумеренного потребления «трех свеколок».

Судебно-медицинская экспертиза подтвердила: смерть Романа наступила в результате заполнения дыхательных путей рвотными массами. Попросту, подавился мужик собственной блевотиной. На том следствие по факту смерти гражданина Плешакова Р. С. и закончилось.

Но на том не закончилась данная история. После похорон мужа и поминок Лидия, оставив собственную «Волгу» у матери, на попутке уехала в район. Дежурному по райотделу милиции она долго пыталась втолковать, что Романа удушила с ее же согласия ее собственная мать. При этом она принималась то плакать, то смеяться, то просила сигаретку и обещающе подмигивала дежурному майору. Женщина была явно не в себе. Пришлось искать того самого следователя, что проводил дознание. А у него как на грех был выходной и отыскали его уже ближе к вечеру.

Мальчишка-лейтенант, без году неделю как назначенный на должность, еле отделался от назойливой старухи. Для него женщина за сорок была уже старухой. Он чуть мозоль на языке не набил, доказывая глупой бабе, что заключение патологоанатома сомнению не подлежит, поскольку это наука, а с наукой не поспоришь, и что она сама до сих пор находится в состоянии аффекта, а по сему и наговаривает на мать и на самое себя, чему в УК РФ есть, между прочим, соответствующая статья. Может, она хочет сесть годика на два за дачу заведомо ложных показаний, оговор и самооговор?..

Последний автобус в деревню давно ушел, и Лидия отправилась пешком. На выезде из районного центра ее сбил пьяный в дым водитель автомашины ГАЗ-24 «Волга». Умерла Лидия мгновенно.

Мать ее, Алевтина Демьяновна, как, делая страшные глаза, оглядываясь и крестясь торопливой щепотью, до сих пор рассказывают деревенские старушки, именно в момент смерти дочери полезла за чем-то в глубокий, вырытый еще прежним владельцем подвал, сорвалась с верхней перекладины подгнившей лестницы и сломала себе шею.

Что это? Рок? Судьба? Провидение? Козни нечистого?

Я не знаю.

ЧАСТНЫЙ СЕКТОР

Бытие у Татьяны вязалось броде бы складно, петелька к петельке, без обрывов и узелков. Попервам девке повезло пять лет назад, по окончании средней школы. Получив аттестат зрелости, она растерялась. Куда податься? Колька, старший брат, сидел в тюрьме за изнасилование малолетки, отец по осени угодил спьяну под собственный трактор, – в лепешку раздавило, – мать день ото дня спивалась так, что уже принялась ловить по хате чертиков. Работы в деревне не было и не предвиделось. И в этот унылый момент Татьяна вдруг получает весточку из города. Тетка ее, материна сестра, не знавшаяся с деревенской родней долгие годы, приказала долго жить, а напоследок сотворила доброе дело: отписала Татьяне дом!

Таким образом, Татьяна стала горожанкой. При доме был участок сотки четыре для областного центра прямо-таки роскошь! В самом трехкомнатном доме газовое отопление, водопровод, на краю участка, у забора соседней усадьбы, колодец для полива морковки-петрушки и прочей зелени. Чего еще желать-то деревенской девчонке? И трамвайная остановка в тридцати шагах…

Вот со средствами, как говорится, к существованию какое-то время образовались проблемы. Устроилась продавщицей на рынок, но ее самое хватило на полтора месяца. Хозяин торговой точки, горячий южный горец, буквально со следующего дня начал приставать к смазливой девчонке, как банный лист к заднице. Татьяне подобный тип ухажеров: напористых, самоуверенных, вовсе, так сказать, не импонировал. Хотелось ласки, нежности. Хотелось любви. Короче, всего того, чем была обделена в детстве. И она ушла с рынка.

Правда, без работы долго не маялась. Соседка, тетя Лиза, добрая душа, кастелянша городской больницы, пристроила Татьяну уборщицей в морг. Поначалу было страшно, душа обмирала, а потом привыкла. И выгоду ощутила. Во-первых, зарплату давали повышенную, а во-вторых, и это важней, приработок образовался очень даже весомый. Покойника обмыть – деньги, губки подкрасить, щечки побрить, коли потребно – опять отдельная плата!

И наконец Татьяне враз и сходу повезло в любви. Однажды вечером постучался к ней в окошко сосед, живший напротив через улицу. Татьяна мало чего о нем знала, но сохла, почитай, с момента, как поселилась в городе. Запал он ей в душу. Знала, что зовут его Антон. Что ему тридцать два года, что женат он на склочной и заносчивой бабе по имени Люба, и что семья эта бездетная. Вот и все, ежели не считать уличные сплетни.

Как-то вечером Татьяна, девка, надо отметить, не гулящая, сидела у телевизора за вязанием, и вдруг раздался стук в окошко. Это был Антон. Ушел, короче, мужик от нелюбимой супружницы и после недолгих объяснений и выяснений остался у Татьяны.

А где-то месяца полтора спустя случилось вот что! Ранним мартовским утречком, затемно еще, Татьяна отправилась на работу. Ко времени выдачи покойников родным и близким надо было успеть прибрать помершего намедни из-за врожденного отсутствия поджелудочной железы трехмесячного младенчика.

Сунув ключ в замок железной двери (чего или кого воровать-то?) морга, Татьяна углядела в неверном свете луны полоску бинта, болтавшуюся на ручке. Машинально сдернула этот бинт, сунула его в карман, открыла дверь, выбросила бинт в мусорную корзинку. Не придала она никакого значения данному факту. И начала сохнуть. День за днем здоровье ухудшалось, напрочь пропал аппетит, появился сухой изматывающий, какой-то лающий кашель.

Перемену в Татьяне заметила тетя Лиза. Привела девку вечером к себе да повыспросила дотошно. Когда услыхала про бинт, сразу встрепенулась:

– Это Любка хворь-засуху на тебя наслала! Ты когда того младенчика обряжала, не заметила, ножки у него связаны были?

– Нет. Ручки подвязаны были, а ножки нет…

– Любкино это дело. От прабабки-колдуньи, видно, в наследство получила.

– Да как Любка-то сквозь железную дверь прошмыгнула за тем бинтом?

– Ну, не знаю. У них, выродков ведьмачьих, великая пропасть всяких уловок… Не надо было в руки тот бинт брать. Которым ручки подвязаны, тот можно, он, говорят, даже хвори всякие выгоняет. А вот который с ножек, тот лучше в перчатках снимать, чтобы кожи не коснулся…

Такой вот загадочный случай. Тетя Лиза сводила Татьяну в церковь, отстояла с ней заутреню. Татьяна приняла причастие и снова начала поправляться. Живут они с Антоном и доныне. А Любка привела во двор нового мужика, такого же злющего, как и сама. На том, надо полагать, и успокоилась, оставив Татьяну и изменщика Антона своей дурной ворожбой.

ДЫРКА В ГОРСТИ

Они ушли, оставив дверь в сенцы нараспашку. Тот, что повыше и поплотнее, видно, главный, предложил мордатому, который привязывал ее к подпорке, держащей посреди избы прогнутую потолочную матицу, удавить старую, но третий, плюгавенький и суетный, сказал, весело хихикнув:

– Дверь закрывать не будем – сама сдохнет. Дедушка Мороз ухондокает. Сдохнешь бабка, не подведешь? – оскалился он желтыми с черной гнилью зубами.

Главному идея понравилась, он загоготал, потом резко оборвал самого себя и внес дополнение:

– Тогда водички на нее плесни. Будет у нас бабка генералом Карбышевым.

Они ушли. Дарья Никитична осталась одна, привязанная к столбу и мокрая с головы до ног. От пережитого ужаса у нее вдруг пропал голос. Да и кому кричать-то, кого звать на помощь? Дед Николаша жил на другом порядке, за огородами, а тетка Фрося хоть и недалечко, так глушня сплошная, не услышит и пушечного гама. Больше никого и не позовешь – это все, что осталось от их деревни Парамоновки.

Что еще оставалось делать Дарье Никитичне Парамоновой, кроме как молить Бога о спасении? Она уже и настроилась в душе помолиться, да на грех перемкнуло (слово не мое – Дарьи Никитичны. – В.К.) ее на одном воспоминании двадцатипятилетней давности. Так перемкнуло, моченьки никакой не стало о чем-то еще подумать…

ХХХ

Тогда, в восемьдесят втором году, аккурат под самый Новый год очутилась она в громадном зеркальном ресторане. Припозднилась на приеме у первого секретаря обкома, отстала от своей делегации, да и поперлась сглупу в этот ресторан одна. Сиди вот теперь, как та кукла, и лупай глазами на собственное отражение в зеркальной стене, жди пока давешний молоденький официантик вспомнит о тебе. Ежели вспомнит… Попервости-то рысью подскакал, в дугу изогнулся, мелким бесом рассыпался: «Что будем пить? Какими закусочками изволим побаловаться?» Какими там еще закусочками… Подала ему обкомовский талон на дежурный комплексный обед, так он, шельмец, вмиг скукожился. Прыщик его напудренный, угнездившийся на самой дюбочке утиного нося, запунцовел что твой светофор. Хмыкнул, стрекулист, презрительно и сквозанул меж столиков – только она его и видела…

«Сударыня», как же… Руки вон под шалькой приходится прятать. За столиком напротив две молодайки с парнишками сидят, так у них пальчики, будто перья на крыльях у лебедушках. А тут? Не руки – крюки, на раков клешнястых вареных похожие.

Вот уж попала так попала! Можно сказать, жизнь прожила, всего повидала, а в ресторанных компаниях бывать как-то не приводилось. Тут же – на тебе! – сподобилась, да уж радости от того никакой. Кругом жуют, пьют, гамят, словно дети малые, а она голову лишний раз повернуть боится. Растерялась, оробела. И шею, точно, судорогой свело, и коленки от напряжения стукотят одна о другую…

Раньше-то, когда собирали передовых животноводов на совещания или семинары, кормили обычно в столовой областного управления сельского хозяйства. Туда хоть и серьезный народ приходил, солидный, начальники всякие, а все же было попроще, без выкрутасов вроде вот этого немыслимого набора, что красовался перед ней на столе. Сколь долго ни прикидывала в уме, вилке с ложкой да, пожалуй, еще ножу могла найти приминение. А разным щипчикам, трубочкам, каким-то нахально блескучим лопаточкам ума придать так и не сумела. Понавыдумывали.

Со своими-то не оробела бы она. Дело привычное. Люди, правда, на совещание со всей области понаехали, так то даже незнакомцы все знакомые. Одним словом – крестьяне. И что это удумало начальство областное харчить их теперь в ресторане? Поди ведь, накладно… Вон прошлым годом Дарьина старинная подружка Настя поехала в Москву дочку проведать. Отпуску ей в колхозе аж два месяца дали. Вроде как в премию за ударный многолетний ударный труд на ферме.

Недели не прошло, прикатила Настя обратно. Вышли бабы ранним утречком, позатемку еще, коров доить, стали подниматься от овражка к ферме, и вдруг, слышь-ка ты! вроде Настиным голосом кто-то корову шалавую первотелку Зорьку матюками кроет. На миг доярок аж оторопь взяла, мурашки к всех до пяток побежали. Все разом примолкли, будто на страшном рождественском гадании о девичьей судьбе, потом загомонили вразлад для храбрости и, толкая друг дружку, толпой вломились в коровник.

Глядят, Настя-то и впрямь на скамеечке юлой под Зорькиным брюхом крутится и матюками почем зря скотину кроет… Разбежались бабы к своим группам буренок, за дело вроде принялись, а любопытство у каждой чертиками в глазах прыгает, зудом в голове зудит. Одно только и держит: к Насте под горячую руку лучше не подступайся, жди, покуда охолонет. Не то так обложит – неделю потом будешь ходить, глаза в землю уставивши…

Настя сама первая и заговорила, когда закончила дойку. Посунулась в красный уголок, хряснула об пол ведро, в котором комбикорм коровам разносила, и с ходу завелась, что твой тракторный пускач:

– Это что же за жизня такая пошла? На кого чертоломим? Стрекулисты бессовестные? Я им посылки, я им деньги! Как же: у нас, дескать, мамочка дорогая, на Москве все с копеечки: каждая минутка денежки просит… – очень похоже передразнила она свою дочку. А в сам деле чего? Задницы портками заморскими обтянули и виляют… Глядеть прям срамотища. По тыще рубликов за эту спецовку несуразную отваливают, а ты тут убивайся в коровьем говне!..

Доярки понимающе похмыкивали, сочувственными взглядами как бы подбадривая Настю на продолжение. Пускай уж, мол, душу отведет… Почти у каждой из них были дети, сбежавшие из деревни на сторону, и каждая в день получки спешила первым делом на почту, чтобы послать сотню-другую чаду своему на подогрев. К такому положению вещей уже все давно притерпелись, в том числе и Настя. Стала бы она ершиться с подобной мелочи. Видать, что-то поважней задело бабу за живое, раз так особачилась на родню столичную.

– В ресторан повели, лимита хренова! Зятек-то прям на шустрой козе подъехал. Ты, грит, мамаша, у себя там в Рятуевке – это он, обсосок, Ретюнь нашу так перекрестил, – стабильно наращиваешь сельскохозяйственное производство, валовый продукт выдаешь для нашего блага, так надо и тебе хоть разок вкусить от сих благ…

Настя перевела дух:

– Ну, падлы, вкусила! Половину, считай, моих отпускных корове под хвост кинули!.. Что пили-жрали, там же, на танцульках, дергунцы припадочные, растрясли. Домой пришли, курдюки давай набивать салом деревенским. После ресторана-то! И чтоб я им теперь, гундосикам паршивым, сосунам мордатым, деньги слала – да ни в жисть!..

Дарья расслабилась. Конечно, накладно, поди, гулеванить в ресторанах, но ведь не бедные по нынешним временам, чтобы над каждой копейкой трястись. Вон у них на ферме доярки до четырех тысяч в месяц получают. С надбавками за качество молока и того больше. Куда их, деньги-то, – солить? Было времечко – приходилось над копеечкой трястись: на трудодень палочки, корове веточки. Кто теперь помнит. Те палочки?..

Не денег жалко. Хватает нынче на все про все. Настя вон тоже попсиховала, да на то место и села… Только и делов, что на почту бегать перестала, зато через почтальонку повадилась отсылать «детишкам на молочишко». Тревожит, что к нелегким этим деньгам люди как-то несерьезно, без уважения относиться стали. И те, кому они дуриком достаются, и те, кто горбом и мозолями кровавыми зарабатывает. Кидают напрво-налево, гребут в дом, что ни попадя: и нужное, и, паче того, ненужное. Лишь бы подороже было. С книжками хоть взять. Коли в бумажной обложке, нипочем из магазина не уйдет. Так и будет преть на полках до морковкина заговенья. Может, в той книжке ума палата, да виду нет. Подавай разодетую в коленкор, с золотым тиснением. Не глядя хватают, а полистай – там читать нечего. Зато для форсу в самый раз.

…Шугануть, что ль, официантика этого напомаженного? Ишь, как носится – что твой жеребчик-двухлеток. И все мимо ее столика…

«Поди-ка, расхрабрилась… – смущенно подумала Дарья. —Это тебе не на коров орать…»

Дарья выпростала из-под шали руки, положила на колени вверх ладонями. По лицу ее скользнула грустноватая улыбка, зацепилась и осталась на кончиках все еще красивых, пухловатых губ.

Когда это было? Почитай, уж лет сорок с лишним тому назад. Принесли на отца похоронку. Дашутка ее за пазуху да бегом к матери на ферму. Эх, знал бы, говорят, где упасть, соломки бы постелил… Мать-то и крикнуть не успела, родимая. Подкосилась прямо в навоз, хватанула ртом воздух, а выдохнуть уже не смогла. Пришлось впрягаться Дашутке самой в работу на ферме. Ох, изламывала та каторга все косточки: никакого тебе продыху. Шел-то ей девчонке, тринадцатый годок всего, а что делать? Надо было трудиться-кормиться самой и деда Афоню кормить. Последняя родная душа – дед – при Дашутке осталась. Он ведь после того, как мать на погост отнесли, совсем немощным сделался. Спасибо хоть книжки ей на слух читал, к умному слову приохочивал. Мало в школе-то учиться пришлось. Четыре класса – вот и вся наука, войной отрезанная…

Как-то раз собирала Дашутка на стол вечерять, да не удержала в руках ухват. Опрокинула на ноги чугунок с горячей похлебкой и разревелась – не столько от боли, сколько от жизни горькой, недетской. Подковылял дед Афоня к сидящей на полу внучке, принялся утешать как мог, а она ему сквозь рыдания долдонит: «Дырка в горсти, дырка…»

Дед-то не сразу докумекал, в чем дело, а когда понял, посмурнел да сам чуть не заплакал… Пальцы ведь у Дашутки совсем не гнулись: от коровьих сосцов навовсе заколодели. Гладил старик Дашутку по голове, ворошил шершавой ладонью жидкие волосенки и приговаривал сквозь удушливый комок в горле:

– Ну будет, будет тебе, девонька… Больно, дак ты все одно жми, жми пальчики в кулачишко. Как сожмешь – любую беду одолеешь.

ХХХ

…Дарья встрепенулась. В углу огромного зала музыканты настраивались играть. Пробовали инструменты, и трубач неожиданно пустил такого «козла», что вмиг отлетели все воспоминания. Хотелось есть. Раздражение быстро копилось в Дарье, вот-вот готово было выплеснуться наружу, когда пробегавший мимо официантик вдруг застыл у ее стола с открытым ртом. Дарья проследила за его остановившимся взглядом и сжала губы в ниточку. Вон оно что! Шалька-то сползла с плеч и открыла весь ее блестящий «иконостас». Женщине стало вдруг не по себе. Знала уже, что официантик начнет сейчас оправдываться, егозить, бисер метать. Встречала она таких. Пустоглазых. Не раз встречала… Дарья поднялась из-за пустого ресторанного столика и скоренько посеменила обочь ковровой дорожки к выходу.

В гостиничном киоске купила пару булочек с колбасой, поднялась к себе в номер. Переоделась в халат. Бережно расправила на плечиках свой безызносный бостоновый жакет, на лацкане которого переливался пурпуром депутатский флажок и тепло поблескивала звездочка Героя Социалистического Труда, а вся левая сторона была увешана орденами. Убирая костюм в шкаф, Дарья подумала вдруг впервые в жизни о цене, что заплатила за свои награды. И семью не завела, ибо времени на то никогда не хватало, и авторитета особого в своем колхозе не заслужила. Односельчане либо завидовали, либо злились на нее, выскочку…

Аппетит пропал напрочь, как отрезало. Дарья забралась на кровать, зябко поджала под себя ноги. Она долго не могла согреться, хотя в номере было почти жарко. Хотелось зареветь, как тогда, в давнем-предавнем детстве. Зареветь и почувствовать на своей голове шершавую ладонь деда Афонии…

Так что ж перемкнуло-то Дарью Никитичну на ресторане том немыслимом? Говорят, перед смертью у человека в голове вся его жизнь мгновенно проносится, а тут ресторан? Дарью Никитичну мучила загадка: тот из грабителей, что облил ее напоследок водой, плюгавенький и суетный, с гнилыми зубами, один в один был похож на давнишнего официантика. И прыщик у него на самой дюбочке утиного носа был точной копией. Мистика?

…Дарью Никитичну спас дед Николаша. Как только грабители убрались, поднялась пурга – свету белого не видно. Дед Николаша, ровесник, между прочим, Дарьи Никитичны, посунулся в этот момент по какой-то надобности в сенцы и порывом ветра задуло у него стоящую на кухонном столе керосиновую лампу. Спичек Николаша не нашел. И фиг бы с ними и со светом, да без курева дед уже через полчаса пропадать начал. Пришлось грестись по огородам к Дарье Никитичне за спичками…