Жил-был вор

Поперек поляны, строго на север, пролегала еле приметная тропка. По ней Полина и пошла. Затемно уже услыхала отдаленный перестук колес по стыкам железнодорожного пути и вышла к станции под названием Вожега. Как потом оказалось, длинное и долгое путешествие свое она проделала, практически, вдоль железной дороги, что пролегла от Вологды до Архангельска. И ни разу, ни единого разочка ей не пришлось сворачивать в сторону, обходя многочисленные озера, ручьи и речушки, которыми богата Вологодчина.

Ноги сами привели Полину к будке путевого обходчика, что километрах в трех от вокзала. Но уже полностью накрыла окружающую действительность, и только яркие звезды усеивали провальную черноту над головой, отблескивая драгоценными камнями и, не давая, впрочем, абсолютно никакого света. Желтоватым пятном светилось лишь крохотное окошко в сложенной из старых просмоленных шпал будке.

Долго не решалась Полина приблизиться к этому окошку. Сердце снова, как и три года назад, бешено колотилось в груди, то обмирая, то проваливаясь куда-то вниз, к пяткам, то подскакивая к самому горлу.

Постучала ровно в три часа ночи. Дверь открыл бородатый дядька. Ее собственный муж, ее любимый навеки Колокольчик!

Не буду, уважаемые мои господа, рассказывать о первых минутах встречи, понеже нет у меня подходящих слов. Сплошные эмоции, которые не выразишь словами! Скажу только, что ко всеобщему благолепию Полина и Николай вернулись в Тулу и живут нынче счастливо. Полина поменяла работу, устроилась нянечкой в больницу и теперь не отпускает от себя Колокольчика ни на шаг. А история исчезновения Николая из дома требует еще долгого и кропотливого осмысления. Она ирреальна, эта история, и я не в праве вам ее поведать до тех пор, пока Николай сам до конца не разберется в хитросплетениях собственной судьбы.

И еще. Брусники Полина набрала сколько смогли они с Колокольчиком унести, но женщина за своей данью так и не объявилась. Пришлось законсервировать счастливую ягоду в сиропе и поставить ее на хранение в кладовку. Может, еще придет странная и добрая незнакомая благодетельница…

Ш А К АЛ

Приятные хлопоты

Аркадий готовился к свадьбе. Уже солидный двадцатишестилетний мужик, немало повидавший и переживший, он и не думал, что на него враз рухнет непомерная уйма забот и хлопот, разгрести которую одному человеку, пожалуй, и не по силам. Спасибо будущим тестю и теще, взявшим на себя львиную долю приготовлений, иначе труба! Да и того, что оставалось на долю самого Аркадия, то есть, жениха, с лихвой хватило бы на весь его бывший разведвзвод.

Собственных родственников у Аркадия – шаром покати! Детдомовский. После окончания педагогического училища и срочной службы в армии поболтался маленько в областном городе. Звали братки в бригаду. Не пошел. Твердо решил, что не его это дело, хотя, честно сказать, и не осуждал подобный образ жизни и подобную трудовую деятельность. Рынок в родном отечестве и не такие еще выверты с профессиями творит: за что раньше сажали, ныне в депутаты выдвигают… Прибился в большую, дворов на двести, деревню Маслово учителем начальных классов. Вот только поначалу ситуация сложилась вовсе не масляная. Три молодых семьи съехали в одночасье на сторону, забрав, естественно, своих детишек-первоклашек, и Аркадию стало некого учить. Без дела он сидеть был не приучен, а по сему и подался в военкомат, где с бывшим десантником, во время мирной срочной службы награжденным боевой медалью «За отвагу», без проблем и напряга подписали контракт на войну с Чечней, до сих пор стеснительно именуемую антитеррористической акцией. Скромники, блин, голубые воришки из Ильфа и Петрова. Аркадий пришел к такому однозначному выводу, как только принял первый бой с отлично обученными, прекрасно вооруженными и экипированными бандитами. Тут с официальной пропагандой не поспоришь: духи, действительно, были бандитами, отморозками, не признающими доводов разума. Во время срочной службы он на месяц попал в Тад жикистан /где, кстати, и медаль получил/. Вот там была акция: помогли пограничникам обезвредить афганских наркокурьеров, обнаглевших до стрельбы по нашим ребятам. А в Чечне – ад, где прорва регулярных войск и других силовых структур до сих пор не могут справиться с двумя-тремя тысячами отморозков…

Ладно, нечего Бога гневить. Пусть себе политики крутят-мутят, обзывая эту войну хоть акцией, хоть экспедицией, а он живым вернулся. Живым и практически здоровым, что само по себе за полтора года боев, стычек, зачисток и погонь было щедрым подарком судьбы. К своей первой медали прибавил еще две таких же и орден Мужества. Не слабый «иконостас» для нормального мужика, что ни говори.

И с работой повезло. Пока он воевал, в Маслово наехали переселенцы, и в первом-третьем классах у Аркадия набралось аж двенадцать учеников! Колхоз напрочь развалился, но переселенцы из того же Таджикистана, Казахстана, Киргизии (или как их там нынче величают), сплошь русские люди из бывших до умильной сопливости братских республик, выдавленные «новоихними» ханами и баями на историческую родину, взяли, как говорится, быка за рога. Пока деревенские приглядывались, фыркали да шипели вслед непрошенным соплеменникам, те позабирали в аренду у них же, горе-колхозничков и лохо-акционеров, порушенные фермы, машинный двор, мельницу, земельные наделы и принялись хозяйствовать. Да так не хило, что местным осталось лишь руками разводить и завидовать черной завистью. Будущий тесть Аркадия, к примеру, кирпичный заводик соорудил, благо, глины вокруг деревни было немерянная пропасть. И кирпич у него получался отменный, ярко-красный и звенящий. Стукнешь легонько молоточком, и он мелодичным звоном откликается. Из этого кирпича Аркадий, фактически, уже сложил себе дом. Всю жизнь мечтал о собственном доме, и теперь вот он, красавец, стоит! В полтора этажа, с двумя зубчатыми башенками по фронтону, черепичной крышей, водопроводом и прочими коммунальными прибабахами. На деревне этому дому пока что равного нет. В заглубленном первом этаже Аркадий решил разместить гараж, мастерскую, кладовки. Машину надо непременно в хозяйстве иметь, ибо без нее в деревне никуда. В город с женой съездить, на рыбалку, да мало ли какая нужда приспичит, а колеса они и есть колеса: сел, завел, погнал – и никаких проблем.

Тесть настаивал сам оплатить и дом, и машину в приданое своей единственной дочери, но тут уж Аркадий уперся. Не мужик, что ли? И деньги есть; в Чечне за полтора года заработал, а родное оборонное министерство наконец-то расплатилось с ним сполна. Потому он и надумал сегодня слетать в районный центр за своими кровными. Надо было расплатиться со строителями, купить невесте свадебный подарок и приглядеть заодно в автосалоне подходящую тачку. Вообще-то Аркадий уже решил, что лучшей машины, чем русский. джип «УАЗ-3160», для деревни не сыскать. Да и на людях, допустим, в столице на такой тачке не стыдно показаться. Автомобиль хоть и принадлежит к семейству прыгучих «козликов», но внешним видом смахивает на крутую иномарку. На нем и грузы для хозяйства можно возить, и запчасти легче доставать…

Война

Поехать в банк договорились с Колькой Матросом, тоже бывшим контрактником и сослуживцем Аркадия. У Матроса была подержанная, но вполне приличная «Ауди-сотка», которую он приобрел по сходной цене сразу же, как только получил «боевые». Жил Колька в соседней деревне, а познакомились мужики в учебке, где из контрактников за две недели сляпали разведвзвод. Быстренько сляпали: кое-что показали, кое-чему обучили, кое в чем поднатаскали и галопом отправили в Грозный, решив, что не хрена с ними долго валандаться – не маленькие, не салаги, армейскую закалку получили, а за деньги, причем немалые, повоюют и без основательной, фундаментальной, так сказать, подготовки.

Кликуху свою Колька получил по собственной инициативе. Когда знакомились, решил, видимо, показать понт и представился взводу, ударив себя кулаком в грудь, прикрытую тельняшкой:

– Колян Пучков! Бывший урка, а теперь матрос!

Не сказать, что Аркадий с Матросом были дружбанами. Так, здоровались, когда встречались, да чисто по-земляцки иногда оказывали друг другу мелкие услуги. Могли бы, возможно, и подружиться, ежели б не случай…

Взводу между делом приказали сопроводить к месту дислокации транспорт с пополнением, в котором не было ни одного обстрелянного воина, хоть и прослужили ребята в глубинке уже по году. На хрен бы этот детский сад не упал разведчикам, однако приказы не обсуждаются.

БМП разведчиков шла впереди, за ней обшитый по бортам толстыми стальными листами «Урал» с пополнением, вести который вызвался добровольно Матрос. На подходе к базе, когда до места назначения оставалось километров пять, из зеленки стволов в десять-пятнадцать лупанули по колонне автоматные очереди. Командир тут же по рации приказал ответить разрывными из крупнокалиберного пулемета «бээмпешки» и скорострельной пушки, установленной в кузове «Урала». Ситуация складывалась, в общем-то, штатная. По всей видимости, у духов было только стрелковое оружие, иначе они в первую очередь ударили бы из гранатометов. А так решили просто попугать федералов, нервишки пощекотать. Партизаны, блин, борцы за независимость на исконной русской, казачьей земле, мать их пузырями! Волки позорные!..

«Бээмпешка» огрызнулась длинной трассирующей очередью вдоль зеленки, а «Урал», блин, молчал. Чтобы привести пушку в действие, надо было развернуть машину задним бортом к лесу, однако она так и стояла, подставив бок под горох автоматных пуль. Аркадий вывалился из чрева «БМП», кинулся к «Уралу», на бегу опустошив по зеленке весь рожок «АКСУ» и напоследок саданув туда же гранатой из подствольника. В кабине грузовика находился один командир пополнения, молоденький лейтенант, получивший касательное ранение в голову и вырубившийся по этому поводу из окружающей действительности. Его рация валялась на полу. Матроса не было. Аркадий вскочил в кабину, резко крутанул баранку, развернув в считанные секунды на счастье не заглушенную машину для прицельной стрельбы. Матроса он обнаружил потом, когда грохот разрывов начал стихать, а духи, как выяснилось впоследствии, при прочесывании зеленки, поспешили смыться, оставив в кустах семерых убитых. Матрос, засранец, при первых выстрелах тормознул машину, вывалился из кабины и забился в придорожную канаву. Очко сыграло…

Закладывать его начальству Аркадий не стал. Объяснил командиру, что пуля, ранившая старшого группы пополнения, сорвала затем солнцезащитный щиток водителя, который маленько и контузил Матроса по черепушке. На том все и обошлось…

Тачка у Матроса и вправду оказалась комфортной, не то что наши «колуны». По раздолбанной дороге, бывшей когда-то асфальтом, плыла будто лодочка на ласковой волне. До города доплыли за полчаса- рекорд скорости на сорокакилометровом расстоянии по колдобинам. Матрос высадил Аркадия у подъезда районного отделения Сбербанка, а сам маханул по своим делам. Встретиться договорились в четыре часа пополудни у автостанции.

Аркадий снял со счета восемьдесят тысяч рублей, двести сорок оставив на будущую тачку. Неплохо заработал на войне. Такие бы заработки, да на гражданке!

Хрен за всю жизнь с учительского оклада накопить, хоть убейся. Подвез его как-то из Москвы до Шереметьева частник-бомбила. В дороге разговорились, и поведал мужик, что дочка его замуж вышла за американца и живет теперь припеваючи. Преподает буржуинским сынкам с дочками русский язык и получает за это пять тысяч баксов в месяц. Пять тысяч, мать их пузырями! За пару, считай, месяцев бабе поганые империалисты отстегивают столько, за сколько он полтора года под пулями дергался. Деревенские еще и завидуют: богачом вернулся…

Десять тысяч Аркадий потратил на подарки теще и тестю. Людмилке, лисичке своей рыженькой, купил огромного, почти с себя ростом, лохматого тряпочного медведя. С умыслом купил. Пусть покуда молодая жена повеселится, а потом детки будут играть.

Подлый удар

Матрос опоздал почти на два часа. Аркадий уже потихоньку беситься начал, уговаривая себя, что «с чужого коня и в грязь слезешь», когда, наконец-то, увидел подкатывающую к автостанции «Авдотью». Колька так искренне принялся нахваливать медведя, что злость у Аркадия как рукой сняло. Матрос уговорил его обмыть подарки. В принципе, Аркадий и сам был не против пропустить с устатку стаканчик и поесть как следует. За целый день основательно проголодался, потому на уговоры Матроса особо и не жеманился.

В кафе засиделись до сумерек и выехали из города уже почти в полной темноте, В августе вечерние зорьки обманные: было светло и вдруг словно одеялом небушко укрылось… Аркадий разомлел от обильной и, надо признать, вкусной еды, что для современных забегаловок большая редкость, и задремал под мягкое покачивание машины. Очнулся, почувствовав, что тачка останавливается.

– Приехали?

– Да нет еще… – Матрос нервно хохотнул: – Что-то движок троит. Глянуть надо…

Аркадий вылез из салона, потянулся, зябко передернул плечами. Надо же, остановились в самом паршивом месте, над урезом Машиного оврага, глубокого, заросшего до самого дна колючим барбарисом. Легенда в окрестных деревнях ходила, будто в незапамятные времена спихнул обманутый муж свою неверную жену Марью в этот овраг, и с тех пор время от времени зовет она к себе припозднившйхся шоферов и пеших мужиков, а они, дурни околдованные, сигают на ее зов обольстительный. Так, не так, а аварии здесь случаются, и путники тоже изредка падают с кручи. Не было, как толкуют старики, еще случая, чтобы кто-то выжил.

– Ну что там у тебя? – Аркадий подошел к открытому капоту.

– Хрен ее знает, железяку нерусскую. Глянь сам, кажись, бобина горячая… – Матрос отодвинулся чуть в сторону, давая Аркадию место. Тот наклонился над движком, и в этот миг широкий десантный нож вошел ему в спину. Удар был настолько силен, что пробил лопаточную кость. Аркадий рухнул лицом на двигатель.

Очнулся он на дне оврага от жгучего солнечного луча, нашедшего все-таки лазейку в непролазных кустах. Как выбрался на дорогу, Аркадий не помнил. Запомнил только, что прохрипел нашедшим его на обочине грибникам два слова: «Матрос» и «медведь»… Не судьба, видно, была погибнуть. В областной больнице, куда его срочно доставили санитарным вертолетом, хирург, делавший операцию, даже перекрестился окровавленным скальпелем, зажатым в левой руке. Нож-тесак убийцы задел одной стороной лезвия, на которой была насечка-пилка, позвоночник, проломил лопатку и острием остановился в одном-двух миллиметрах от аорты, зацепив сердечную мышцу..

Бывший командир бывшего разведвзвода, узнав о случившемся, подсуетился и Аркадия перевели на долечивание в окружной военный госпиталь. Людмилка сняла в городе квартиру и фактически долгие полгода дневала и ночевала у постели своего суженого, выхаживая его, обездвиженного инвалида, всеми мыслимыми способами. Здесь же, в госпитале, они и поженились.

Расплата

Суд над Матросом по факту покушения на убийство с целью ограбления и причинения тяжких телесных повреждений, повлекших долговременное расстройство здоровья и инвалидность потерпевшего, состоялся почти через год после предательского удара в спину. К тому времени Аркадий уже освоил костыли и понемногу начал передвигаться самостоятельно.

На заключительное заседание суда явились почти все ребята, с которыми Аркадию довелось нахлебаться в Чечне полной мерой. В перерыве перед оглашением приговора командир, Герой России, подошел к клетке, где сидел Колька. Конвоиры не препятствовали. Командир буквально прожег мерзавца бешеным взглядом и тихо произнес:

– Ты не Матрос, ты шакал! Не сдохнешь на зоне, заройся в нору где-нибудь на краю земли и носа не высовывай. Иначе,..взводу дана команда на твою ликвидацию.

Суд вынес приговор: двенадцать лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима.

КАРА

Роману, как он сам неоднократно заявлял своей последней жене Лидии, всегда везло на тещ. Их у него, считая мать Лидии, Алевтину Демьяновну, было четыре, и все они, по твердому убеждению Романа, прямо-таки обожали горячо и нежно любимого зятя…

История эта, уважаемые мои читатели, жестока, трагична и все же в ее изложении я решил взять несколько фривольный тон, дабы не наводить на вас тоску. Не ругайте меня, ладно?

Не буду тянуть резину и коротенько обрисую, кто такой был Роман. Было ему от роду тридцать два года и являлся он, прошу пардону, кобелем-перехватчиком, верней, альфонсирующим кобелем-подборщиком, поскольку подбирал для хозяйства исключительно разведенок и непременно старше себя возрастом. Остальных разновозрастных представительниц слабого (в другом смысле) пола удовлетворял сотнями и сотнями в разных местах и в разное время, в любых условиях, либо вовсе без условий. Эдакий, блин, Казанова, отечественного разлива…

И все несчетные девки, бабы, женщины, проститутки, жены, вдовы и прочие искательницы приключений на то место, которым сидят, поголовно его любили. За что конкретно, понять не могу (в силу обычной мужицкой испорченности могу лишь предположить, но скромно умолчу). Ведь согласитесь, любят не столько за «это», сколько, на мой консервативный взгляд, за сумму достоинств; как то – интеллект, добропорядочность, честность, благородство, умение, в конце концов, заработать деньги и безбедно содержать семью. Естественно, и «это» не исключается, ибо без него никак нельзя. Дело-то балдежное, особливо если в нем знать толк…

Интеллектом Роман не грешил, существовал по принципу: «Читать-писать не можем, а жрать-кувыркатъся давай!». Вся его «добропорядочность» заключалась в том, что он никогда не охаивал предыдущую «давалку» перед очередной. Зато, ничтоже сумняшеся, в угоду дамам сердца и к собственному спокойствию, обливал помоями и вываливал в говне родственников со своей стороны: отца, мать, сестру, теток и пр., после всего, когда припирало, с невинным видом прося у них же защиты, совета, а чаще материального вспомоществования. Кстати, отец ему не раз в сердцах говаривал: «– Малый, тормози! Заразу какую-нибудь скорей поймаешь, а «штучку» с колокольчиками все равно не найдешь…» Честность и благородство вообще отсутствовали в его, если можно так выразиться, миропонимании, ибо эти две эфирных категории мешали врать, на что Роман был великий мастак, и жить исключительно на потребу физиологическим запросам организма.

И все-таки Роман был существом неоднозначным. Кроме баб его, к примеру, с детства снедала пламенная страсть к машинам. Водитель из него получился виртуозный. Даже пьяным в разнос он управлял машиной по ниточке, не видя, но нутром чуя каждый изгиб дороги, каждую колдобинку, любой дорожный знак. За двенадцать лет, как получил водительские права, ни разу не нарвался на штраф, паче того, на изъятие удостоверения. Любой грузовик, любая легковушка были для него открытой книгой, на слух и всегда безошибочно он определял не только случившуюся, но и предстоящую неисправность в двигателе, ходовой части, шасси, чем приводил в изумление и восхищение даже старых, собаку съевших в своем деле водил.

Романа любили не только женщины, но и животные. Липли к нему собаки, кошки, лошади, коровы, даже крысы. Он мог подозвать к себе дикую крысу, взять ее на руки, почесать за ушами, погладить брюшко и, эта дикая тварь затем становилась ему преданной навсегда. Все бабы, с которыми он, как говорится, имел контакт, ненавидели и разносили его в пух и прах заочно, однако стоило ему появиться перед любой из них въявь, мгновенно забывали обиды, таяли и сами собой укладывались в постель. Была у Романа одна изумительная особенность: стоило ему повести на женщину своими волоокими, на редкость огромными и ласковыми глазами, как у той мгновенно отказывали все мыслимые и немыслимые тормоза и она напрочь забывала, к примеру, о любимом муже, детях и отдавалась тут же, без остатка, душой и телом желанному, неповторимому соблазнителю. Надо отметить, в процессе подготовки данной истории к публикации с некоторыми из романовых женщин мы пооткровенничали, и они в унисон мне заявляли, что лучшего любовника на всей земле не сыскать. Вот так-то, блин, не хочешь, а позавидуешь…

Теперь о его последней жене Лидии. Сорок четыре года от роду, невысокая, симпатичная, зеленоглазая, стройная, правда, ноги немножко кривоваты, но на вкус и цвет товарищей, как известно, нет. Интеллект примерно Романова уровня, но самомнение гипертрофированное: считает, что знает буквально все и обо всем имеет право судить безапелляционно. Авторитетов не признает. Кумир, икона и смысл жизни (после Романа) – автомашина ГАЗ-24 «Волга». Все скандалы, разборки, а зачастую и мордобития начинались у них с муженьком с упоминания «Волги». Пять лет назад, когда либо Роман устряпался жениться на Лидии, либо она его захомутала каким-то образом, Лидия продала свою однокомнатную квартиру и купила любимому (без ёрничества) мужу эту самую злополучную подержанную «Волгу», а жить молодожены перебрались в квартиру матери, на оставшиеся деньги приобретя ей сравнительно неплохой домик в деревне. С того момента «Волга» в устах Лидии стала главным аргументом «надавливания на совесть» Романа за его еженедельные скачки в сторону. Притащив муженька от очередной зазнобы, Лидия устраивала грандиозные скандалы на весь огромный двор, опоясанный четырьмя девятиэтажками, и все жильцы невольно были в курсе того, что ради паршивого кобеля она лишилась квартиры, что теперь под колеса своей кровной машины ляжет, но не даст мерзавцу и душегубу больше ни одной «соски» на ней возить. Грозилась отобрать ключи, сжечь права, проколоть шины. И так каждый раз, словно в той сказочке про белого бычка…

Теперь о романовой теще. Шестьдесят девять лет, пятьдесят три килограмма весу. Крепкая старушка, злая и очень хитрая. Внешне – божий одуванчик, прикидывается простушкой, но палец в рот не клади! Прижимиста, любит «прокатиться» на халяву, ради чего и больной скажется и несчастной. Здесь дочь – точная копия матери, хотя обе любую работу ломят, трудятся от зари до зари и, по сути, благополучие семьи и привольная жизнь трутня Романа на их бабьих плечах держится.

Детей у Романа с Лидией нет. Тут расклад такой: лично Роману по фигу, будут у него дети, либо не будут, он себя любит и обожает и этого достаточно, а Лидия считает, поезд уже ушел, возраст у нее недетородный, ей под завязку хватает Романа, который для нее «един в трех лицах»: муж, любовник и сыночек, коего нужно опекать, прощать шалости, когда и отшлепать, а когда и по головке погладить, к груди прижать.

Так они и жили, пока не случилось то, что случилось. Роман пропал на целую неделю. Вместе с машиной. Такое и раньше неоднократно происходило и Лидия примерно знала, в каком районе и по каким каналам искать своего неверного и до безобразия любимого муженька. Через сеть осведомителей, коими являлись многочисленные тетки, дяди, племянники, сваты, девери, две бывшие свекрови и т.д., рассеянные по всей области, вычислила она супруга и на сей раз. Нюх у нее, между прочим, не в обиду будь сказано (хотя некому уже обижаться), и у самой был отточен на зависть любой собаке, выдрессированной на поиск мин, либо наркотиков.

Обычно, когда она вытаскивала Романа из постели очередной соблазнительницы, он прикидывался овечкой, а на этот раз заартачился и Лидии пришлось заехать ему в лоб подвернувшимся под горячую руку половником. Вот тут и понеслось. Разлучница, крыса драная, вместо того, чтобы сидеть тише воды, ниже травы, полезла, стерва, в пузырь. Дескать, какого хрена ты в моем родном доме распоряжаешься и глушишь своего же мужика моим любимым половником? Кто тебе, дуре кривоногой, такое право дал? Не можешь мужика к собственной жопе приклеить, так не хрена и волну гнать!

Короче, разборка получилась классная. Бабы долго таскали друг дружку за волосы, визжали и пинались, кусались, а когда упыхались в прах, обратили внимание, что Роман-то лежит без движения. Не хило засветила ему по лбу обманутая и дважды оскорбленная женушка. Вырубила мужика основательно.

Минут двадцать кудахтали над ним бабы-соперницы, забыв о собственных обидах; приводили в чувство примочками, нашатырем и водкой. Потом Лидия запихнула своего шкодливого супруга в машину, сама села за руль и повезла его не домой, как обычно, а к матери в деревню. Роман не возражал. Знал, что в такие моменты жене лучше не перечить и вообще давно по жизни усвоил простую истину: «Обкакался – обтекай и помалкивай».

Доведенная до бешенства не столько самим фактом измены мужа (привыкла), сколько его неожиданным непослушанием в момент изъятия у той рыжей оторвы, Лидия всю ночь напролет проплакалась матери о своей загубленной жизни. Мать тоже плакала, жалеючи, свою единственную дочку, а умытый, побритый и переодетый в чистое белье (чтоб заразу от сучек подзаборных не заносил в дом), накормленный и напоенный любимой тещей всласть, Роман, как безвинный ребенок, дрых в соседней комнате и не подозревал, что злоумышляется на него казнь лютая.