Жил-был вор

А еще Сашка обожала всякая мелкая голопузая пацанва, скопом удиравшая из поселка на речку. Сашок их очаровывал тем, что умел из влажного песка строить совершенно фантастические крепости, замки, целые города с крохотными человечками на улицах и в окнах домов, как две капли воды похожими на поселковых пацаняток. Откуда у дурачка взялось такое развитое художественное воображение, коли он отродясь дальше своего дома и его окрестностей нигде не бывал? Загадка.

На улицах поселка Сашок начал появляться где-то лет в пятнадцать. Он не попрошайничал. Собирал банки из-под пива и прочих тоников-отравок, бутылки, целлофановые пакеты, упаковки от чипсов, шоколадных батончиков. И улыбался. Зачем ему весь этот мусор понадобился, людям было невдомек. Да и чего тут голову ломать: дурак он и есть дурак! И только когда улицы вдруг стали чистыми, и люди с удивлением это заметили, они тоже начали улыбаться в ответ на Сашкову хроническую, будто приклеенную к лицу улыбку. Не идиотическую, кстати сказать, как у олигофренов и даунов, а мягкую и пушистую, как кроличий хвостик, улыбку.

Народ к Сашку привык. Дурачок существовал сам по себе, жители сами по себе. Никто никому не мешал, всем было удобно. Так оно и тянулось вплоть до прошлой зимы.

ХХХ

…Жил на поселке хулиганистый пацан Костя Пучков по кличке Борман. И дадена ему была эта кличка вовсе не из-за идеологического сходства с прототипом, поскольку прототип никого, собственно, не колыхал, да и кто он такой был, знал, пожалуй, лишь учитель истории в поселковой школе. Костя, малый мордатый, с огромным животом, широченными плечами, короткой шеей, такими же короткими кривыми ногами и пудовыми кулачищами смахивал на перекормленного борова – отсюда и Борман.

Умишком Борман не блистал, но как говориться издревле, сила есть, ума не надо! Вокруг него постоянно кучковалось пять-шесть примерно такого же пошиба переростков, бывших двоечников, ныне безработных лоботрясов. Весь поселок и даже их собственные родители мечтали об одном: скорее бы эту шпану в армию забрали. Дня не проходило, чтобы без бедокурства обойтись, подышать спокойно. И управы на Бормана и его дружков не находилось. Милиция в поселке отсутствовала. Изредка из соседнего районного центра наезжал живущий там участковый, да в кои веки заскакивали другие стражи порядка. В основном – разжиться какой-нибудь столярной поделкой, на которые местные мастера, выкинутые родным государством в кустари-одиночки, были большими доками. Вот вам и вся милиция.

Правда, однажды по осени Борману и компании дали внушительный окорот. К безногому инвалиду (на мине подорвался в Чечне) Ивану Баеву на день рождения приехзали друзья из дислоцированной неподалеку дивизии ВДВ. Ребятки, между прочим, крепкие, мускулистые, однако не броские, не в пример тому же студенистому Борману. Приехали хоть и на камуфлированном армейском «козлике», но в цивильной одежке, что и ввело впоследствии местную шпану в заблуждение.

Ивановы родители расстарались на славу, и вина, и закуски было вдоволь, а тут еще и однополчане полный багажник припасов и двадцатилитровую канистру спирта с собой захватили. В общем, веселье затеялось нешуточное – с песнями и плясками. Мало-помалу и соседи начали подгребать на огонек, а к вечеру гулял уже, почитай, весь поселок.

Борман с дружками тоже забрели к Ивану. Народ российский незлопамятен, особенно в моменты нечастых праздниничных гуляний.

Хоть и недолюбливали на поселке Бормана и иже с ним, хоть и насолила шпана дурная практически каждому мирному жителю, а все ж и их пригласили за стол. Ну и, так уж заведено, после нескольких стопок Борман сошел с тормозов. Начал приставать к женщинам, по-хозяйски лапать их, несмотря на то, что они пришли в гости с мужьями, принялся орать и грохать кулачищами по столу, привлекая к себе всеобщее внимание и откровенно рисуясь перед дружками. Его пытались остепенить, унять. Тщетно. Назревало побоище. И тогда Ивановы однополчане по знаку старшего мигом вынесли всю шарагу на пинках во двор, кинули мордами в грязь. Очухавшиеся гости высыпали вслед и стали свидетелями ирреального зрелища. Вся Борманова компания во главе с вожаком, ковыряясь в грязи, усердно вылизывала языками ботинки десантников. Жестоко, конечно, но после такой показательной экзекуции шпана надолго угомонилась. Тем более, что друзья Ивана пригрозили в случае чего закатать персонально каждого и всех скопом в асфальт…

Затаенная злоба искала выхода. И нашла! На поселке, где народ получил наглядный урок по успокоению беспредельщиков, шпане уже ничего не светило, ибо мужики, объединившись, совершенно прозрачно дали понять Борману, что терпение кончилось, что за любую проказу всю его компанию вместе с ним отныне будут бить смертным боем, либо вообще «мочить», а посему, дескать, лучше им сидеть тихо и не возникать. Угроза была вполне реальной: в бывшем леспромхозе каждый имел дома ружье.

Как-то студеным январским утром, мрачным под нависшим серым небом, Сашок появился на главной улице поселка. Но выглядел совершенно потерянным, его покачивало, бросало от забора к забору. Улыбка на лице осталась, но из глаз текли крупные прозрачные слезы, застят свет, мешая ориентироваться в пространстве. Сашок улыбался и плакал, и это было страшно. Прохожих пробирала дрожь при виде дурачка. Люди проходили мимо, потом оборачивались и провожали Сашка недоуменными взглядами. А он вдруг качнулся вправо, споткнулся, просеменил на середину дороги и повалился боком на промороженную бесснежную проезжую часть. И люди услышали тоскливое, безысходное поскуливание, перемежающееся невнятным бормотанием. Кое-кто поспешил помочь Сашку подняться. Неровен час – задавит какой-нибудь «чайник». Дорога —то шла через поселок в областной город, и машины часто проносились по улице на полном газу. Сколько кур подавили – не счесть!..

Сашка подняли под руки, повели к тротуару. Он не сопротивлялся. Он никогда никому и ничему не сопротивлялся. Он послушно шел и повторял сквозь слезы всего два слова: «Мама» и «Печка». Причем эти слова складывались у него воедино. Что-то вроде «мамапечка». И такая неизбывная тоска сквозила в его бормотаньи, что и женщины, поспешившие вслед за мужчинами на помощь дурачку, не выдержали и прослезились.

Сашка отвели в медпункт. Заведующая Ирина Юрьевна сделала ему укол, дала несколько таблеток, и несчастный парень успокоился. Толку от него так и не добились: Сашок привалился на клеенчатую кушетку и уснул.

Муж Ирины Юрьевны решил сходить к нему домой, посмотреть, что к чему. С ним отправились еще несколоко человек. Когда спустились к речке и двинулись по припорошенному снегом льду в сторону Сашкова дома, приметили несколько следов рифленых подошв. Такие сапоги армейского типа носили Борман и его компания. У всех они были одинаковыми, в подражание вожаку. Следы тянулись туда и обратно, а след Сашковых валенок только в одну сторону, к поселку.

Все стекла в окнах были повыбиты, дверь терраски валялась на снегу, вторая, что вела в дом, болталась на одной петле. Внутри царил полный разгром. Печь, настоящая русская печь, представляла собой груду кирпича.

Мужики долго стояли молча, переваривая увиденное, потом начали соображать, выстраивать факты в логическую цепочку. И поняли в конце концов, почему Сашок бормотал: «Мамапечка». Печь его кормила, печь его обогревала, печь помогла ему выжить. Печь напоминала ему маму в те времена, когда он был маленьким и вовсе не дурачком, а мама не пила водку и любила своего сыночка отдавала ему тепло души и сердца…

Мужики вернулись в медпункт, взглянули на мирно спящего Сашка и подались разыскивать Бормана с шарагой. Не обнаружили. Попрятались герои на свое счастье…

А еще через пару дней Сашок исчез из поселка. Навсегда исчез. Куда он подался, этого уже никому не узнать. Вместе с Сашком исчезла и его знаменитая картошка. Люди-то ту, что покрупнее, еще в начале зимы продали, а мелкую, семенную, сами подъели. Надеялись весной, как всегда, у Сашка разжиться.

И вот еще какое дело. Без Сашка поселок осиротел. Снялась с насиженного места заведующая медпунктом Ирина Юрьевна и уехала с мужем и двумя детьми куда глаза глядят. За ними потянулись и другие, те, кто мог и умел работать, кто был нужен на любом новом месте. Остались старики и горькие забулдыги. Сашок ли стал тому причиной? Кто знает…

ПОНОМАРЬ

Встретил я его в крохотной деревенской церковке на самом краешке области. Десяток старушек, две-три молодайки в беленьких ситцевых платочках в горошек, неумело накинутых на модные нынче прически разноцветными «перышками» и средних лет кряжистый мужик, судя по застарелым ссадинам на руках и въевшемуся под ногти мазуту, сельский механизатор, с почтением слушали батюшку – древнего благообразного старичка с реденькой бородкой клинышком и огромными бездонными глазами, из которых на каждого прихожанина изливалось физически ощутимое тепло и какое-то блаженное успокоение. Я подивился еще про себя, откуда он взялся в деревне, такой вот классический Божий человек из старинных русских хроник? Сейчас подобных священников, пожалуй, и не встретишь; все больше молодые, крепкие, с ухоженными скороспелыми бородками «под Хемингуэя», бывшие младшие научные сотрудники и прочие аспиранты, пришедшие к служению даже без соответствующего духовного образования, по оргнабору, так сказать. Знаю даже одного прежнего председателя парткомиссии райкома КПСС, подвизающегося ныне в роли духовного пастыря. Ну да ладно, не мне обсуждать кадровую политику иерархов нашей православной церкви.

Наряду с похожим на библейского старца священником мое внимание привлек помогавший ему отправлять службу добрый молодец в черном, похожем на монашеское, одеянии. Контраст с батюшкой был разительный. Огромный детинушка, косая сажень в плечах, кулачищи – только быков глушить на бойне, и лицо… О лице надо сказать подробней. Высокий, чуть скошенный лоб, крутые надбровные дуги, мощные скулы, почти квадратный подбородок; прямо-таки вылитый «бригадир», ежели не выше.

По окончании службы я дождался, пока разойдутся прихожане и церковь опустеет. На всякий случай спросил у просвирни (она же церковная уборщица), не погонят ли меня, коли я тут постою в одиночестве, поразмышляю?

– Что ты, миленький, кто ж тебя погонит из святого места-то. – женщина еле уловимо, краешками губ и морщинками вокруг глаз, улыбнулась: – Стой себе, сколько душа просит. Можешь и присесть, вон, на лавочку. Не возбраняется. Хочешь, с батюшкой поговори. Батюшка наш любую беду, любую болезнь отведет словом Божьим…

Я ответил, что от бед пока Бог милует, а к болячкам своим я уже привык, потому и не хочу батюшку беспокоить, а вот с помощником его пообщался бы, только не знаю, удобно ли приставать к человеку?

– Это с Илюшей-то, пономарем нашим? А чего ж не пообщаться, он человек добрый, образованный… – просвирня оценивающе глянула на меня: – Ты его, мил человек, толечко не обижай, не береди душу…

– А чего так?

Женщина прикрыла рот ладошкой, сокрушенно качнула головой:

– Вот уж, прости Господи, язык-то бабий. А, ладно, скажу: татем Илюша наш, вором церковным, значит, был когда-то… Но ты не подумай, не подумай чего лихого… – зачастила женщина: – Господь его вразумил, а сам он по себе человек ласковый, букашки не обидит…

Заинтриговала меня, в общем, просвирня. Настолько заинтриговала, что я решил непременно познакомиться с пономарем. Слава Богу, мне это удалось…

В прошлом году Илье исполнилось тридцать, так что он еще успел нахвататься атеистического воспитания сперва будучи октябренком, затем пионером, впоследствии комсомольцем. До партии не дотянул, ибо партия (единая направляющая и управляющая) благополучно скончалась, во многом благодаря своим собственным вождям. Илья по этому поводу вообще-то нисколько не сокрушался, понеже на примере родного семейства убедился (и не раз!) в том, что «рыба тухнет с головы». Папенька, партийный вождь внутримосковского районного масштаба, постоянно талдычил о бескорыстной любви к народу, а его шофер еженедельно доставлял на дом к хозяину огромные сумки и коробки с деликатесными продуктами, В то же время одноклассница Анютка, представительница горячо любимого папенькой народа (отец – слесарь, мать – крановщица), после занятий в школе дотемна давилась в очередях, отоваривая талоны на двухсотграммовую пачку бутербродного масла, мокрую колбасу и пшено. На те самые, с позволения сказать, продукты, что и собаки жрать не станут. Домработница Илюшиных предков, к примеру, семейную суку Ирму кормила сервелатом и отварными в молоке телячьими почками…

Маменька, преподаватель марксизма-ленинизма в ВПШ, тоже любила порассуждать о приоритете класса-гегемона над вырождающейся интеллигенцией, откушивая перед японским телевизором трюфельки и презрительно фыркая на мелькающих в экране ударников коммунистического труда и победителей социалистического соревнования, косноязычно выдавливающих из себя наспех заученные лозунги и призывы.

Не то чтобы Илья осуждал образ жизни, дарованный ему системой. Тем паче, не рвал на груди рубаху и не пытался «уйти в народ». Нет, он пользовался всеми преимуществами номенклатурного Олимпа и особо не комплексовал, однако подспудно в нем все эти нестыковки между словом и делом вызревали в протест, ибо, не в пример многочисленным представителям столичной «золотой молодежи», он обладал недюжинным интеллектом. Последней каплей, перевернувшей, подобно прорыву плотины, мировоззрение Ильи, стали дни ГКЧП. В день первый папенька с маменькой цвели и благоухали, злорадно потирая руки в предвкушении кар небесных и кагебешных на головы выползков-демократов и, особенно, ренегатов-правителей, в дни второй и третий ошарашенно метались от телевизора на кухню, лебезили перед домработницей, впервые за долгие года величая ее по имени-отчеству, а на четвертый день, прихватив знакомого телерепортера с камерой, поехали, как простые рядовые граждане, в общественном транспорте на площадь трех вокзалов сжигать принародно свои партбилеты. Для Ильи это был финиш!

В наступившем затем безвременье Илья закончил МГИМО и… растерялся! Страна бурлила, бродила и блукала. Папенька, оттаяв от страха и «отряхнув ейный прах со своих ног», подсуетился и принялся торговать морепродуктами, маменька подалась в политику, заняв крайнюю правую позицию, а Илья остался не у дел, поскольку научен был дипломатическому расшаркиванию и словоблудию, а на данном этапе исторического развития требовались кулаки, нахрапистость, пронырливость и абсолютное отсутствие совести. С последней, конечно, у прежней власти тоже было негусто, но по крайней мере такое понятие, как совесть, декларировалось и хоть кому-то западало в умы.

Ну, а поскольку Илья был продуктом своего времени, в котором переплелись как пороки, так и кое-какие достоинства, он решил от нечего делать заняться изъятием «предметов культа» из возрождавшихся храмов. Воровать у таких, как Анютка, вроде неприлично, у скороспелых новорусских типа папеньки – башку отшибут, а у церкви – почему бы и нет? Атеист!

Таким образом на подмосковной российской почве объявился один из вариантов слезливо-сопливого «Бонни и Клайда», понеже одноклассница Анютка, современная деваха-атеистка, пошла к Илье в напарницы.

Ограбить они успели два храма. На третьем, на той самой никем не охраняемой деревенской церковке, прокололись. Вернее даже будет сказать, не прокололись, а остановились. Навсегда остановились.

На отстегнутом папенькой от щедрот в пользу и во владение Илье джипе «Хюндаи-Санта Фе» подкатили они на холостом ходу к церкви глубокой ночью, когда и собаки брехать устают, и алкоголики напрочь вырубаются. Висячий замок на двери даже ломать не пришлось – Илья не успел взяться за него как следует, только дернул слегка, дужка и отскочила. Удивившись на миг, зачем он это делает, Илья снял в притворе ботинки. Анютка последовала его примеру, тоже удивившись: никогда ведь обувь не снимали…

В церкви таинственно мерцали две-три лампадки: одна из них – перед иконой Владимирской Божьей Матери с Младенцем Иисусом на руках. Проходя мимо глянули на нее грабители, и обоих взяла оторопь, у обоих вспотели и задрожали ладони, чего с ними раньше – в двух предыдущих храмах – тоже не случалось. Илье вдруг захотелось перекреститься и поскорее унести из церкви ноги, но довольно-таки внушительным усилием воли он переломил себя. Не праздновать же труса перед Анюткой….

Напарница едва шагнула на амвон, как Илья вдруг закричал не своим, а каким-то страшным громовым голосом:

– Не сметь!!!

– Ты что? – Анютка споткнулась на приступочке амвона и больно ударилась коленями о дощатый пол. – Сдурел?

– Никогда не касайся царских врат, не оскверняй храм! – прохрипел Илья.

– Да что ты, правда? – Анютка заплакала. – Я ж в алтарь и не собиралась, не тупей тебя!..

А дальше случилось вот что. Батюшка Макарий, монашествующий священник, пришедший к заутрене, нашел открытыми церковные двери, две пары обуви в притворе и стоящих на коленях перед иконой Божьей Матери Владимирской двух незнакомых прихожан, мужчину и женщину, кои со слезами покаялись ему в совершенных ранее грехах и в злоумышлении на ограбление его приходского храма. Святой отец, по моим мирским понятиям, отменный психолог, не стал нравоучительствовать, а благословил раскаявшихся татей и отпустил их с миром.

Минуло полтора месяца, разверзлись хляби небесные и затосковала земля по ушедшему лету. Церковка деревенская совсем было затерялась за густой пеленой стылого дождя, когда к ее оградке подкатил серебристый сверху, но по самые дверцы заляпанный черно-рыжей суглинистой грязью джип. Из машины выбрались мужчина и женщина. Пока они доставали из багажника объемистые спортивные сумки, по виду тяжеленные, промокли насквозь.

Дома у батюшки Макария Илья с Анной расстегнули свои сумки и бережно выставили на стол чаши, кубки, кресты наперсные, иконы, все до последней вещи, что безуспешно разыскивала милиция второй уже год. Выяснилось, что воры-романтики, а скорее дилетанты, воровали не для наживы, а ради самого процесса. На жизнь Илье и его верной подружке Анне и без того хватало, ибо разбогатевший на крабовых палочках, креветочной пасте и прочей экзотике папенька оказался вовсе не жмотом и отстегивал Илье довольно приличные суммы регулярно.

Всю ночь проговорил батюшка Макарий со своими гостями, а наутро свел их к одинокой старушке Матренушке, в доме которой нашли они приют и тепло и где живут и поныне. Бабушка Матрена благодарит Бога и не может нарадоваться на своих квартирантов. Илью она числит своим внуком, а их с Анной новорожденную дочурку своей правнучкой. Анна, венчанная батюшкой Макарием законная жена Ильи, ведет младшие классы в сельской школе. Не беда, что на три класса всего четыре ученика. Бог даст, своя дочка подрастет, да молодые фермеры понаедут. Вон, две семьи уже обживаются…

Илья пономарствует в церкви и готовится к принятию сана. Во всех науках, потребных для этого, он преуспел весьма и весьма похвально. Да дело не столь и в науках, сколь в вере его православной, коей он проникся должным образом и навсегда поселил ее в душе своей. Отец Макарий старится уже не по дням, а по часам, а потому и поспешает передать Илье, коль на то будет благословение митрополита, приход.

БРУСНИКА В СИРОПЕ

Главные действующие лица этой истории живут в трех шагах от нас с вами, уважаемые господа читатели. Они сами рассказали мне о себе и своей судьбе, но просили не называть их истинных имен и точного адреса. Я с пониманием исполняю желание моих отныне добрых знакомых.

Беда пришла к Полине, как это всегда и бывает, без стука, без спросу, без предупреждения. Теплым сентябрьским вечером две тысячи третьего года она пораньше отпросилась у владелицы ателье с работы, дабы успеть на рынок. Причина образовалась уважительная: сегодня у них с Николаем третья годовщина свадьбы. И подарок Полина мужу приготовила именно такой, о котором он мечтал. Третьего дня посетила женскую консультацию, и доктор обрадовал: она на третьем месяце беременности. (Цифра или слово «три» будет встречаться в данной истории весьма навязчиво. Не обессудьте, уважаемые мои господа читатели, так уж карта легла. —В.К.)

К вечеру Полина успела запечь в микроволновке внушительный кусок свиной вырезки. Да не просто шмяк и ума не надо, как это нынче принято в молодых семьях, а с разными приправами, да на малиновых листочках, привезенных намедни с дачи. Настригла впридачу три разных салата, винегрет, поскольку ее любимый Коля-Колокольчик был приверженцем всяких «силосов» и ее самое приучил к потреблению витаминной еды. Полина, между прочим, за три года навострилась из любых овощей и фруктов такую вкуснотищу стряпать – пальчики оближешь и уши проглотишь!..

Волноваться Полина начала, когда увидела в вечернем выпуске программы «Вести-Тула» репортаж о дорожно-транспортном происшествии на перекрестке возле цирка. Хоть и мельком показали место аварии, но одна из машин врезалась в память. Смятая в гармошку, с вывернутыми враскоряку передними колесами, она, тем не менее, смахивала на их семейный «фордик». И маршрут этот – из Криволучья в Привокзальный район – был обычным для Колокольчика…

Первым делом Полина позвонила в больницу. Дежурная медсестра ответила, что доктор Колокольцев уехал с работы в седьмом часу вечера. И все! Сердце заколотилось так, будто вот-вот выскочит из груди, разум и логика зашкалили, в голову настырно полезли мысли одна страшней другой. Из ГАИ успокоили: машина принадлежала совсем другому владельцу, и в случившемся ДТП обошлось без трагических последствий. Но и это Полине не помогло. Время приближалось к полуночи, Колокольчика не было! Куда бежать, где искать? Пальцы уже заколодело – крутить диск навороченного ретротелефона. Родные и друзья успокаивали, пытались что-то советовать типа «потерпи до утра», «куда ты сейчас поскачешь», «ночь на дворе – кругом наркоманы и бандиты»… Короче, запугали до ужаса, и образовалась в Полине такая безысходность, хоть головой об стенку бейся, хоть с восьмого этажа прыгай…

День уходил за днем, месяц за месяцем. Все мыслимые и немыслимые шаги были предприняты Полиной по розыску мужа. Были даже задействованы милиция, прокуратура, даже частное сыскное агентство, но Колокольчик как в воду канул. Кстати отметить, водолазы с городской спасательной станции, нанятые Полиной за отдельную плату, тоже, буквально, протраили дно окрестных водоемов. К счастью, безрезультатно. В конце концов Николай был объявлен пропавшим без вести, Полина родила мальчика. Но с потерей мужа так и не смирилась. Сердце подсказывало, жив он, жив!

Маленькому Николаю Николаевичу Колокольцеву пошел третий годок, когда возвращавшуюся с работы Полину остановила у подъезда незнакомая женщина. Одета она была довольно-таки странно: кожаная куртка красноватого оттенка, смешной желтый детский беретик с зеленым помпончиком и джинсы с блестюшками заправленные в валенки с галошами. И это в середине мая, при двадцатиградусной жаре… Не менее странной, если не сказать больше, была и ее речь:

– Ягодка-брусника далеко растет. И сладкая она, и кисленькая, и горькая она! Осыпенная она нынче будет. В сентябре созреет, как три года исполнится. Поедешь ты до Вологды, да к северу пойдешь, помолясь Деве Марии. Три дни будешь идти без хлебца, без воды, да все прямо и прямо, никуда не сворачивая. Ты ягодки-бруснички мне жменьку привези. Привези ягодки-то!..

Странная женщина поклонилась Полине в пояс, захихикала, пошла было по тротуару вдоль дорогои, затем обернулась, погрозила пальцем:

– Не забудь! Как три года минет… А ягодки-бруснички привези…

Еле дождалась Полина конца лета. Взяла отпуск в сентябре, маленького Колокольчика оставила на свою маму и поехала в Вологду. Когда рассказала о встрече со странной женщиной подругам, те в унисон принялись отговаривать. Мол, будешь ты слушать всяких помешанных. Их, вон, развелось-то как тараканов. И все поголовно мошенники и жулики… В общем, поддержала Полину только мать. «-Поезжай, дочка, поезжай! Чует сердце, что-то во всем этом есть. Не злое что-то…»

Поезд к Вологодскому перрону подтянулся аккурат в три часа ночи. Еле дождавшись рассвета, Полина через силу плотно позавтракала в привокзальной кафешке, помятуя о наказе странной и загадочной то ли гадалки, то ли прорицательницы. С собой в запас ни крошки на взяла и, сориентировавшись по яркой утренней заре, отправилась в путь.

Страха не было. Места хоть и дальние, почитай, край земли, и природа, вовсе не похожая на ту, к которой мы привыкли в своей Тульской губернии, а держава-то все-таки родная. Прежде Полина никогда не задавалась вопросом, есть ли в ней чувство патриотизма, а тут вдруг поняла наедине с самой собой, что земля наша, не особо щедрая на красоты, греет душу, успокаивает, утоляет печали и воздыхания. Главную-то печаль, конечно, не утолит, но о Коленьке уже думается без надрыва. Появилась надежда.

На исходе третьего дня вконец измотанная голодом и холодом Полина набрела на неохватную взглядом брусничную поляну. Кустики чуть повыше обычного маленького травостоя сплошь устилали мягкую, податливую под ногами почву и, темно-красные, тронутые вечерней росой ягоды на них были поистинне осыпенными. Набить бы этими ягодами полный рот, упиться всласть удивительным соком, но… нельзя! Не было такой установки.