Я, Людвиг. Мыслить до предела языка

Я думал о том, что если сейчас умру, то умру с чувством, что работа не закончена. Что «Трактат» не дописан. Что главная мысль ещё не высказана.

Меня откопали. Я потерял сознание, но тетрадь осталась со мной – в кармане, под гимнастёркой, у самого сердца.

Когда я очнулся в лазарете, первое, что я сделал – проверил, цела ли тетрадь. Она была цела. И в этот момент я понял: вот она, моя религия. Не Бог, не Христос, не церковь. А мысль. Чистая, ясная, бескомпромиссная мысль.

Но тут же пришло сомнение: а не идол ли это? Не заменил ли я Бога логикой?

Я не знал ответа. Я до сих пор его не знаю.

Философия под огнём

Сейчас, оглядываясь назад, я удивляюсь: как в тех условиях можно было мыслить? Грязь, холод, голод, вши, постоянная опасность. А я сидел и записывал афоризмы, которые потом станут классикой.

Вот что я писал, когда не стреляли:

«Логика должна заботиться о себе сама» (5.473).

Эта фраза пришла после того, как я понял: логические законы не зависят от того, что происходит в мире. Рухнет мир или устоит – закон противоречия останется. Он – не о мире, он – о том, как мы можем мыслить мир.

«То, что в мире есть именно то, что есть, – это безразлично для логики» (5.552).

Логика смотрит на мир с высоты. Ей всё равно, какие именно факты существуют. Ей важно только то, что они могут существовать. То есть форма.

Я писал и чувствовал, как каждое слово выверяется смертью. Потому что завтра меня могло не быть. И эти строки остались бы последними.

Товарищи

У меня не было друзей на фронте. Не потому, что я был высокомерен. Просто я был другим. Я не мог пить с ними, не мог ругаться матом, не мог ходить к проституткам в тылу. Я был чужим.

Но один человек запомнился. Его звали Франц. Пожилой крестьянин из Тироля, простой, добрый, верующий. Он носил с собой образок святого и молился каждый вечер.

Однажды он спросил меня, глядя, как я пишу в тетради:

– Герр Витгенштейн, а что вы всё пишете?

– Книгу, – ответил я.

– О чём?

Я задумался. Как объяснить крестьянину, что такое логико-философский трактат?

– О том, как устроен мир, – сказал я наконец.

Он посмотрел на меня с уважением.

– А зачем вам это? Бог уже устроил мир. Нам не нужно знать как – нам нужно жить по его заповедям.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что знание и вера – разные вещи. Но промолчал. Потому что в чём-то он был прав.

Через неделю Франца убило осколком. Прямо в сердце. Он даже не вскрикнул. Просто упал, и образок святого упал рядом с ним в грязь.

Я поднял образок. Хотел отдать кому-нибудь, но все отказались – боялись брать вещи убитого. Я положил его в карман. И носил с собой до конца войны.

Сейчас этот образок лежит передо мной на столе. Стёртый, тёмный, с едва различимым ликом. Я смотрю на него и думаю: Франц знал что-то, чего не знаю я. Он знал, как умирать.

Достоевский

В те годы я много читал Достоевского. «Братья Карамазовы» стали моей настольной книгой. Я носил их в вещмешке, замотанными в тряпку, чтобы не промокли.

Особенно я любил главы о старце Зосиме. Его слова о том, что каждый из нас виновен за всех и за всё, переворачивали душу. Я думал о братьях. О Гансе, о Курте. Может быть, я виновен в их смерти? Может быть, если бы я был другим, они остались бы живы?

Достоевский не давал ответов. Он только ставил вопросы. Но эти вопросы были важнее любых ответов.

В дневнике я записал:

«3 марта 1915. Читал Достоевского. Он прав: если Бога нет, то всё позволено. Но если Он есть, то ничто не позволено. А я живу в промежутке. Не знаю, есть Он или нет. Знаю только, что логика не отвечает на этот вопрос.»

Позже, в «Трактате», я соединю это с мыслью о границах языка: «Как мир есть, совершенно безразлично для того, что́ есть мир высший. Бог не открывает себя в мире» (6.432).

Бог не открывает себя в мире. Но, может быть, Он открывает себя на войне? Когда смерть рядом, когда всё рушится, когда остаётся только самое главное?

Я не знаю.

Мистическое чувство

Война обострила во мне то, что я называю «мистическим чувством». Чувством мира как ограниченного целого. Чувством, что мир есть – и это чудо.

В мирное время мы не замечаем этого чуда. Мы заняты делами, заботами, мелкими проблемами. Но на войне, когда каждую секунду можешь исчезнуть, вдруг видишь: само существование – уже дар.

Я сидел в окопе, смотрел на закат (закаты на войне особенно красивы, как будто природа издевается над людьми) и думал: этот закат мог бы не быть. Меня могло бы не быть. Мира могло бы не быть. Но он есть. И это – единственное чудо, которое не требует доказательств.

В дневнике я записал фразу, которую потом включу в «Трактат» почти без изменений:

«Не то, как мир есть, является мистическим, а то, что он есть» (6.44).

Это открытие стоило всей войны.

Работа над рукописью