Я, Людвиг. Мыслить до предела языка

Но я знал: мне нужно одиночество. Чтобы сосредоточиться. Чтобы додумать до конца.

В последний вечер перед отъездом мы сидели с Расселом в его комнате. Было уже поздно, за окном темнота, только фонари освещали пустые улицы.

– Людвиг, – сказал Рассел, – я боюсь за вас.

– Не надо, – ответил я. – Всё будет хорошо.

– Вы не понимаете. Вы идёте туда, где нет никого. Где только вы и ваши мысли. Это опасно.

Я посмотрел на него. В его глазах была тревога. Искренняя, человеческая тревога. И я вдруг понял, что он действительно любит меня. Не как ученика, не как коллегу – как человека.

– Бертран, – сказал я медленно, – я должен это сделать. Если я не дойду до конца, я не смогу жить. Понимаете? Не смогу.

Он молчал долго. Потом кивнул.

– Понимаю.

Мы пожали друг другу руки. Я вышел в ночь.

Я шёл по пустым улицам Кембриджа и чувствовал, как внутри меня разрастается холод. Тот самый холод, который я чувствовал в детстве, когда думал о мёртвых братьях.

Но теперь это был другой холод. Холод ясности. Холод истины. Холод того, что ждёт за пределом.

Я думал: «Если я погибну – что ж. По крайней мере, я пытался».

И я поехал в Норвегию.

…

Встреча с Расселом изменила меня. Он дал мне язык, на котором я смог выразить то, что мучило меня с детства. Он научил меня точности, строгости, дисциплине мысли. Он был не просто учителем – он был отцом, которого у меня никогда не было. Тем отцом, который не молчит, а спорит. Который не судит, а ищет вместе с тобой.

Но я должен был уйти от него. Потому что идти дальше нужно было одному. Каждый идёт к истине в одиночку. Даже если рядом кто-то есть – последний шаг ты делаешь сам.

В «Трактате» я напишу: «О том, что нельзя говорить, следует молчать».

Это не про отказ от мысли. Это про то, что есть вещи, которые можно только пережить. Которые нельзя передать словами. К которым можно только подвести.

Рассел подвёл меня к порогу. Дальше я пошёл сам.

И сейчас, оглядываясь назад, я благодарен ему. За всё. За споры, за терпение, за тревогу. За то, что он был.

Но истина, которую я искал, была не у него. Она была впереди. В Норвегии. В окопах. В молчании.

Я закрываю эту главу. За окном вечер. Свет гаснет. Но я не боюсь тьмы. Я научился видеть в ней.

Глава 4. Мир как структура

Норвегия. Скандагуф. Зима 1913—1914 года.

Я уехал из Кембриджа, потому что больше не мог выносить людей.

Рассел обиделся. Он писал письма, полные тревоги: «Вы сошли с ума, Людвиг. В одиночестве вы разрушите себя. Возвращайтесь». Я не отвечал. Не потому, что был жесток. А потому, что каждое слово, не относящееся к делу, отнимало силы. Силы, которые нужны были для одного: додумать до конца.

Норвегия. Скандагуф. Маленький домик у фьорда, занесённый снегом так, что иногда приходилось откапывать дверь. Вокруг – горы, вода, небо. И тишина. Та тишина, которую я искал всю жизнь. Не пустая, как в Вене после смерти братьев. Не напряжённая, как в спорах с Расселом. А полная, насыщенная, как звучащая нота, которая длится бесконечно.

Я жил один. Готовил себе сам, колол дрова, топил печь. Иногда неделями не видел ни одного человека. Только ветер, снег и мысли.

Здесь, в этой ледяной пустыне, рождалась структура мира.

Первое утро

Я помню утро, когда это началось.

Я проснулся до рассвета. В доме было холодно – печь прогорела за ночь. Я лежал, глядя в потолок, и вдруг меня пронзило чувство, которое невозможно описать словами, но которое я попытаюсь передать.

Чувство, что мир не случаен.

Что за видимым хаосом вещей, событий, звуков, красок стоит нечто неизменное. Структура. Каркас. То, без чего ни одна вещь не могла бы быть тем, что она есть.

Я вскочил, набросил одеяло на плечи и сел за стол. Взял карандаш. И написал первую фразу, которая потом станет афоризмом 1.1 в «Трактате»:

«Мир есть совокупность фактов, а не вещей».

Эта фраза пришла целиком, как удар молнии. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня разворачивается что-то огромное. Если это правда, если мир действительно состоит не из вещей, а из фактов, – тогда всё встаёт на свои места. Тогда язык может отражать мир. Тогда возможна истина.

Но что значит «мир есть совокупность фактов, а не вещей»?

Вот стол, за которым я сижу. Он – вещь. Дерево, гвозди, краска. Но его существование само по себе ничего не говорит. Важно не то, что стол есть, а то, что он стоит здесь, сделан из дуба, покрыт царапинами. Эти свойства – не вещи, а факты. Факты суть положения дел. Сочетания объектов определённым образом.

Я смотрел на свои руки, лежащие на столе. Руки – вещи. Но то, что они лежат именно так, а не иначе – факт. Мир распадается на факты. И факты – атомы реальности.

Я записал: «То, что имеет место, что является фактом, – это существование атомарных фактов» (2).

Атомарные факты. То, дальше чего нельзя идти. Неразложимые единицы бытия.

Логическое пространство

Дни шли за днями. Я почти не спал. Ел, только когда голод становился невыносимым. Всё остальное время я думал, писал, перечёркивал, писал снова.

И постепенно передо мной начало вырисовываться то, что я назвал «логическим пространством».

Представьте себе пустое пространство. В нём нет ничего, кроме возможностей. В каждой точке этого пространства может находиться факт, а может не находиться. Само пространство – это сетка возможностей. Оно не зависит от того, что в нём находится. Оно – условие всякого нахождения.

«Факты в логическом пространстве образуют мир» (1.13).

Я вставал ночью, выходил из дома и смотрел на звёзды. Холод пронизывал до костей, но я не чувствовал его. Я смотрел на звёзды и видел их не как светящиеся точки, а как факты. Каждая звезда – не просто вещь, а совокупность фактов: её масса, её температура, её расстояние от меня. И все эти факты находятся в логическом пространстве. Они могли бы быть иными – и тогда мир был бы другим. Но то, что они могут быть иными, задано самой структурой логического пространства.

Я вернулся в дом, сел к печи и записал: «В логике нет случайностей: если нечто может явиться в позиции, сама возможность возникновения позиции должна изначально иметься в этом нечто» (2.012).

Эта мысль была ключом. Объекты не просто существуют – они содержат в себе возможности всех своих сочетаний. Как ноты содержат в себе возможность всех мелодий. Как цвета содержат в себе возможность всех оттенков.

Объекты и имена

Но если есть атомарные факты, то должны быть и атомы, из которых они состоят. То, что Витгенштейн (я говорю о себе в третьем лице, как о ком-то другом – так легче) назвал «объектами».

Объекты просты. Они не состоят из частей. Они – субстанция мира. То, что остаётся неизменным при любых изменениях.

Я мучительно искал пример. Что может быть объектом? Стол? Нет, он сложен. Атом? Но атом тоже делим. Электрон? Кто знает, может быть, и электрон делим. Объекты – это не то, что мы находим в мире опыта. Это то, что мы мыслим как предел анализа. Это логическая необходимость, а не физическая реальность.

«Объекты составляют субстанцию мира. Поэтому они не могут быть составными» (2.021).

Я понимал, что не могу указать пальцем на объект. Но я знал, что он должен быть. Иначе мир не имел бы неизменной формы. Иначе каждое предложение зависело бы от истинности другого предложения, и так до бесконечности. А это невозможно.

«Если бы мир не имел субстанции, то имело бы смысл предложение или нет, зависело бы от того, истинно ли другое предложение» (2.0211).

Я закрыл глаза и попытался представить себе этот чистый, лишённый свойств объект. Ни цвета, ни запаха, ни вкуса. Только форма. Только возможность соединяться с другими объектами. Я не мог его представить – но я мог его помыслить. И этого было достаточно.

«Объекты бесцветны» (2.0232).

Картина и действительность

Самое трудное было впереди. Если мир – это совокупность фактов, а язык – это совокупность предложений, то как они связаны? Как может слово касаться вещи? Как может предложение быть истинным или ложным?

Я думал об этом днями и ночами. И однажды, глядя на замерзшее окно, я увидел ответ.

На стекле был рисунок инея. Причудливые ветви, листья, цветы – всё изо льда. И вдруг я понял: этот рисунок – картина. Он изображает нечто, чего в нём самом нет. Он изображает дерево, хотя сделан из воды. Он изображает лист, хотя сам – лёд.

Предложение – это такая же картина. Оно состоит из звуков или значков, но оно изображает факт. Как это возможно?

Только если у предложения и факта есть общее – логическая форма.

«То, что всякая картина, какой бы формы она ни была, должна иметь общее с действительностью, чтобы вообще мочь изображать её – правильно или ложно, – это логическая форма, то есть форма действительности» (2.18).

Я вскочил и начал ходить по комнате. Логическая форма! То, что нельзя изобразить, но что проявляется в самом акте изображения. Как глаз не видит сам себя, но всё, что он видит, видимо благодаря ему.

«Картина не может, однако, изображать свою форму изображения; она её показывает» (2.172).

Я записывал фразы, не заботясь о порядке. Потом, через годы, они лягут в стройную систему нумерации. Но тогда это был поток. Поток огня, который жёг меня изнутри.

Ночь откровения

Я должен описать одну ночь. Она стала поворотной.

Была метель. Ветер выл так, что, казалось, стены сейчас рухнут. Я сидел у печи, глядя на огонь. И вдруг меня накрыло.

Я увидел – не глазами, а умом – всю структуру реальности. Как будто кто-то раздвинул занавес, и я увидел сцену, на которой разыгрывается мировая драма.

Объекты – актёры. Они выходят на сцену логического пространства и вступают в отношения. Каждое отношение – факт. Совокупность всех фактов – мир.

Язык – это другая сцена. На ней – имена вместо объектов, предложения вместо фактов. Но структура та же. Потому что иначе язык не мог бы касаться мира.

«Предложение – это картина действительности. Предложение – модель действительности, как мы её мыслим» (4.01).

Я сидел, охваченный дрожью, не от холода – от восторга. Это было то, что я искал с детства. Абсолютная ясность. Прозрачность бытия.

Но тут же пришла другая мысль, холодная, как этот норвежский ветер.

Если предложение – картина факта, то что с предложениями, которые не изображают факты? С предложениями логики? С предложениями математики? С предложениями этики?

Они не изображают. Они – пусты. Они – тавтологии. Они ничего не говорят о мире.

«Все предложения логики говорят одно и то же. А именно – ничего» (5.43).

А то, что действительно важно – смысл жизни, добро, зло, Бог? Об этом вообще нельзя говорить. Это только показывается.

«Есть, конечно, невыразимое. Оно показывает себя; это – мистическое» (6.522).

Я откинулся на спинку стула. Восторг сменился ужасом. Я построил систему, которая объясняет всё, что можно сказать. Но именно поэтому она вынуждена молчать о самом главном.

Разговор с собой

В те дни я вёл дневник. Не для публикации – для себя. Сейчас, перечитывая эти старые тетради, я нахожу записи, которые показывают, что происходило в моей душе.

«2 ноября 1913 года. Я чувствую, что стою на краю. Ещё один шаг – и либо всё станет ясным, либо я сойду с ума. Рассел был прав, когда боялся за меня. Но я не могу остановиться. Если я остановлюсь сейчас, я предам себя.»

«5 ноября. Сегодня понял: субъект не принадлежит миру. Субъект – граница мира. Как глаз – граница поля зрения. Это решает проблему солипсизма. Солипсизм прав, но его нельзя сказать. Можно только показать.»

«Субъект не принадлежит миру, а есть граница мира» (5.632).

«10 ноября. Добро и зло входят в мир только через субъекта. В мире самом по себе нет ценностей. В мире всё происходит так, как происходит. Ценность – вне мира. Как и смысл.»

«Смысл мира должен находиться вне мира. В мире всё есть, как оно есть, и всё происходит, как оно происходит; в нём нет ценности – а если бы она и была, то не имела бы ценности» (6.41).

Я помню, как писал эти строки. Рука дрожала. Потому что я понимал: это не просто философия. Это моя исповедь. Я всю жизнь искал смысл в мире – и не находил. Потому что его там нет. Он – за границей.

Встреча с Богом в логике

Теперь – самое трудное. То, что я редко говорил вслух.

В те норвежские месяцы, в этом ледяном одиночестве, я пережил нечто, что можно назвать только религиозным опытом. Не в церковном смысле. Не в смысле видений или голосов. А в другом.

Я вдруг понял, что логика – не изобретение человека. Логика – это отражение божественной структуры мира. Что, занимаясь логикой, я касаюсь того же, чего касаются мистики в своём молчании.

В дневнике я записал тогда фразу, которая потом, через много лет, покажется мне наивной. Но тогда я верил в неё:

«То, что мы можем описать мир с помощью логики, – это чудо. И это чудо – единственное доказательство Бога, которое мне нужно».

Я не стал включать это в «Трактат». Там слишком строгий стиль. Но в дневниках это осталось.

Позже, в «Дневниках 1914—1916», я запишу нечто подобное, но осторожнее: «Что я знаю о Боге и о цели жизни? Я знаю, что этот мир существует. Что я помещён в него, как мой глаз – в своё поле зрения. Что нечто в нём проблематично, что мы называем его смыслом. Этот смысл лежит не в нём, а вне его».

Границы языка

День за днём я выстраивал систему. И чем яснее она становилась, тем отчётливее проступали её границы.

Границы языка – это границы мира. Мы не можем сказать ничего, что выходило бы за эти границы. Не потому, что нам запрещено, а потому, что у нас нет для этого слов. Всё, что за границей, – только показывается.

«Границы моего языка означают границы моего мира» (5.6).

Я думал о матери. О её молчании, которое было таким красноречивым. О том, как она показывала свою любовь, не говоря ни слова. Может быть, она знала то, что я только сейчас начинаю понимать? Что самое важное нельзя сказать? Что его можно только прожить, только показать?

Я думал о братьях. О Гансе, который искал совершенство в музыке и не нашёл. О Курте, который искал покой и не нашёл. Если бы они поняли, что совершенство – не в мире, а за ним, может быть, они остались бы живы?

Но я не судья. Я только свидетель.

Прорыв

К весне 1914 года у меня были черновики того, что станет «Логико-философским трактатом». Не в окончательном виде, не с той строгой нумерацией, которая потом поразит мир. Но основные идеи – все.

Я помню день, когда я записал последнюю фразу той части, над которой работал. Я вышел из дома. Снег таял. С гор бежали ручьи. Воздух был напоён весной.

Я сел на камень и смотрел на фьорд. Вода была тёмной, почти чёрной. Горы отражались в ней вверх ногами.

И вдруг я понял, что моя система завершена не тогда, когда сказано последнее слово, а тогда, когда понято, что последнее слово сказать невозможно.

Что философия – это не лестница в небо. Это лестница, которая подводит к краю неба. А дальше нужно прыгать. Без слов. Без объяснений. Просто прыгать.

«Мои предложения служат прояснению: тот, кто поймёт меня, поднявшись по ним – по ним – через них – выше них, в конечном счёте признает их бессмысленными. (Он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как взберётся по ней)» (6.54).

Я ещё не написал этих слов. Но я уже чувствовал их необходимость.

Письмо Расселу

Весной я написал Расселу. Короткое письмо, без подробностей. Только: «Я почти закончил. Это не то, что мы обсуждали. Это больше. Я пришлю, когда будет готово».

Он ответил сразу: «Людвиг, ради бога, будьте осторожны. Не сожгите себя дотла. Помните, что жизнь – не только философия».

Я усмехнулся. Для меня жизнь и философия были одним. Не потому, что я такой фанатик. А потому, что иначе нельзя. Если ты взялся мыслить, мысли до конца. Или не берись вообще.

Сейчас, в старости, я понимаю, что Рассел был прав. Жизнь – не только философия. Есть ещё любовь, дружба, красота, смерть. Но тогда я не мог этого принять. Тогда я был одержим.

Одержимость – это не всегда плохо. Иногда она ведёт к истине.

Ночь перед отъездом

Последняя ночь в Норвегии.

Я собрал вещи. Рукописи лежали в рюкзаке, как бомба, готовая взорвать всю прежнюю философию. Я сидел у окна и смотрел на фьорд.

Луна освещала воду. Тишина была такой полной, что, казалось, слышно, как растёт трава.

Я думал о том, что ждёт впереди. Война? В Европе пахло порохом. Все говорили, что скоро начнётся. Я не знал, что через несколько месяцев буду в окопах, под артиллерийским огнём, и буду дописывать «Трактат» между взрывами.

Я не знал, что эта книга, которая сейчас лежит в рюкзаке, сделает меня знаменитым, а потом я откажусь от неё.

Я не знал, что через десять лет буду стоять у постели умирающей сестры и понимать, что все мои логические построения бессильны перед смертью.

Ничего этого я не знал.

Я просто сидел и смотрел на фьорд. И чувствовал, что внутри меня поселилось что-то новое. Не уверенность – она была и раньше. А покой. Странный, ледяной покой человека, который дошёл до предела и заглянул за него.

«Мистическое – не то, как мир есть, а то, что он есть» (6.44).

Я закрыл глаза. И впервые за многие месяцы заснул спокойно.

Post scriptum для тех, кто идёт следом

Я не открыл истину. Я открыл метод. Метод прояснения мыслей. Метод разграничения того, что можно сказать, и того, о чём нужно молчать.

Позже, в «Философских исследованиях», я разрушу многое из того, что построил тогда. Я пойму, что язык не так прост, что он не сводится к логической картине, что значение – это употребление.

Но то, что я пережил в Норвегии, останется со мной навсегда. Опыт абсолютной ясности. Опыт стояния на границе. Опыт встречи с тем, что нельзя выразить.

Я часто думаю: что было бы, если бы я остался в Норвегии навсегда? Если бы не поехал на войну, не вернулся в Кембридж, не стал школьным учителем, не разрушил свою систему?

Наверное, я стал бы другим человеком. Но я не жалею. Потому что путь философа – это не путь к покою. Это путь через сомнения, через ошибки, через разрушение. Только так можно приблизиться к истине.

Глава 5. Война и абсолют

Австрия. Галиция. Восточный фронт. 1914—1916.

Я пошёл на войну добровольцем.

Рассел, узнав об этом, писал: «Вы сошли с ума. Война убьёт вас. Ваш гений нужен миру». Я не ответил. Не потому, что был зол. А потому, что он не понимал самого главного: война была мне необходима.

После Норвегии, после месяцев абсолютной ясности и абсолютного одиночества, я чувствовал, что задыхаюсь в нормальной жизни. Слишком много людей, слишком много слов, слишком много всего, что замутняет мысль. Мне нужен был предел. Край. Ситуация, где смерть – не абстракция, а соседка по окопу.

Война дала мне это.

Вступление

Август 1914-го. Австро-Венгрия объявляет войну Сербии. Потом Россия. Потом полмира. Я был в Вене, когда это началось. Город бесновался. Толпы на улицах, флаги, оркестры, крики «ура». Молодые люди рвались на фронт, как на праздник.

Я смотрел на это с холодным ужасом. Не потому, что боялся войны. А потому, что видел: эти люди не понимают, куда идут. Они идут умирать за слова. За пустые звуки. За то, о чём нельзя сказать ничего ясного.

Я пошёл не за этим. Я пошёл, чтобы встретиться с реальностью лицом к лицу.

Меня зачислили в артиллерийский полк. Сначала я был рядовым, потом, после обучения, получил звание – кажется, ефрейтор. Я никогда не запоминал этих деталей. Важно было другое: я оказался там, где человек сводится к своему минимуму.

Первый бой

Я не буду описывать ужасы войны. Их описывали тысячи людей, и лучше меня. Но я должен передать одно: состояние, в котором находишься, когда смерть становится повседневностью.

Первый бой я помню обрывками. Грохот, от которого закладывает уши так, что потом несколько дней слышишь только звон. Земля, взлетающая в небо. Люди, которые только что были живыми, становятся кусками мяса. И запах. Запах смерти, который въедается в одежду, в кожу, в мысли.

Я не испугался. Это странно, но я не испугался. Вместо страха пришло странное спокойствие. Как будто всё, что происходило, происходило не со мной, а с кем-то другим. Я смотрел на себя со стороны и видел маленькую фигурку в серой форме, которая сидит в окопе и ждёт.

В перерывах между обстрелами я доставал записную книжку и писал.

Да, прямо там, в окопах, под грохот канонады, я продолжал работу над «Трактатом». Сначала мои товарищи смотрели на меня как на сумасшедшего. Потом привыкли. «Наш философ», – говорили они. И качали головами.

Но я не был сумасшедшим. Я был трезвее, чем когда-либо. Потому что только там, перед лицом небытия, вопросы, которые я решал, обретали подлинную остроту.

Дневник на линии фронта

Я вёл дневник. Сейчас, перечитывая его через десятилетия, я поражаюсь: как можно было писать о логике, когда рядом рвутся снаряды? Но тогда это было естественно.

Вот одна запись:

«25 сентября 1914. Сегодня был тяжёлый обстрел. Рядом разорвало троих. После отбоя сижу в блиндаже, пишу при свете коптилки. Мысли о природе логической формы не оставляют меня. Чем больше хаоса вокруг, тем яснее я вижу: структура – это то, что спасает. Если мир рушится, значит, рушатся факты. Но логическая форма, в которой эти факты могли бы быть, остаётся. Она – как русло пересохшей реки. Реки нет, но русло помнит её.»

«Форма есть возможность структуры» (2.033).

Я записал эту фразу и закрыл тетрадь. Снаружи опять началась стрельба.

Чтение Евангелия

Война изменила моё отношение к религии. Не в том смысле, что я стал верующим. Я остался тем, кем был: человеком, который не может принять догматы, но не может и жить без чувства тайны.

В окопах я впервые по-настоящему прочитал Евангелие. Не как священную книгу, не как исторический документ. А как свидетельство человека, стоящего перед смертью.

Особенно я полюбил Евангелие от Иоанна. «В начале было Слово». Логос. Я думал о том, как это перекликается с моими поисками. Логика – это тоже Логос. Это тоже то, что было в начале. То, что делает мир возможным.

Но Христос говорит не о логике. Он говорит о любви. О прощении. О жизни вечной. Можно ли выразить это в логических терминах?

Я сидел в окопе, грязный, вшивый, полуголодный, и думал: если Христос прав, если любовь сильнее смерти, то все мои логические построения – детский лепет. Но если прав я, если мир – только совокупность фактов, то зачем тогда жить?

Ответа не было. И не могло быть.

В дневнике я записал:

«11 декабря 1914. Читал Евангелие. Думал о Христе. Он говорит: „Царство Моё не от мира сего“. Это точнее, чем любая философия. Ценности – не в мире. Они – за ним. И туда ведёт только вера, а не знание.»

Позже, в «Трактате», я напишу: «Мы чувствуем, что, даже если бы все возможные научные вопросы получили ответ, наши жизненные проблемы ещё вовсе не были бы затронуты» (6.52).

Это чувство родилось в окопах.

Смерть рядом

Я видел смерть много раз. Сотни раз. Тысячи. Сначала она пугала, потом стала привычной, потом – почти родной.

Однажды меня завалило в окопе. Прямое попадание. Несколько часов я пролежал под землёй, не зная, выкопают меня или нет. Дышать было трудно, темнота – абсолютная. Я не молился. Я думал.