Я, Людвиг. Мыслить до предела языка

Инженер и мистик

Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что инженерное образование не было для меня отказом от философии. Оно было другой дорогой к ней. Как сказал однажды мой друг Георг фон Вригт: «Два самых важных факта, которые нужно помнить о Витгенштейне: во-первых, он был венцем, а во-вторых, он был инженером».

Что значит быть инженером? Это значит мыслить проекциями. Смотреть на трёхмерный объект и видеть его двумерные проекции на плоскость. Смотреть на деталь и видеть, как она будет двигаться в механизме. Смотреть на формулу и видеть, как она превратится в металл, в движение, в силу.

Позже, в «Трактате», я назову это «методом проекции». Предложение – это образ действительности не потому, что оно похоже на неё, а потому, что оно проецирует её. Как инженерный чертёж проецирует машину. «В предложении и его проекции должна быть одна и та же логическая форма».

Но есть и другое, более важное.

В инженерии есть понятие «удовлетворительности». Конструкция не бывает истинной или ложной – она бывает удовлетворительной или нет. Она работает или не работает. И критерий удовлетворительности – не в чертеже, а в реальности. В том, выдержит ли мост ветер, поднимет ли пропеллер самолёт.

Этот инженерный взгляд на вещи я перенёс в философию. И когда через много лет я начал говорить о «языковых играх» и «формах жизни», я говорил как инженер: язык удовлетворителен, если он работает в практике. Если нет – его нужно менять.

Но тогда, в Манчестере, я этого ещё не понимал. Я просто чувствовал, что техника отвечает не на все вопросы. Что за чертежами и формулами остаётся что-то, что ускользает.

Иногда, поздно вечером, после работы, я выходил на улицу и смотрел на небо. Английское небо – низкое, серое, влажное. Оно не похоже на венское. В нём нет музыки. Но в нём есть та же бездна.

Я смотрел на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь облака, и думал: вот они, миры. Такие же факты, как этот пропеллер, как эта лаборатория, как я сам. И все они просто есть. Никакого «зачем». Только «как».

Я гнал эти мысли. Я говорил себе: ты инженер, твоё дело – точность, расчёт, конструкция. Оставь метафизику философам.

Но философ уже просыпался во мне.

Прощание с техникой

В 1911 году я принял решение, которое удивило всех, кто меня знал. Я бросил инженерное дело. Я отказался от карьеры, которая сулила славу и деньги. Я собрал чемодан и поехал в Кембридж.

Не потому, что я разочаровался в технике. А потому, что я понял: техника не ответит на главный вопрос.

Вот что я писал много позже, в «Заметках по основаниям математики»: «В жизни ведь нет таких математических предложений, в которых мы бы нуждались, но математические предложения мы употребляем только для того, чтобы из предложений, не принадлежащих математике, выводить другие, равным образом не принадлежащие математике».

Этот афоризм – 6.211 из «Трактата» – родился из моего инженерного опыта. Математика – это метод, инструмент, техника. Она нужна, чтобы переходить от одних фактов к другим. Но она не говорит о том, что такое факт. Не говорит, почему факт вообще есть.

Техника описывает мир, но не объясняет его.

Перед отъездом из Манчестера я уничтожил все свои инженерные чертежи. Не из гордости, не из презрения к прошлому. Просто я знал: эта часть жизни закончена. Теперь будет другое.

Но я ошибался. Инженер во мне не умер. Он просто переехал в Кембридж и стал философом.

Промежуточное

Я должен записать здесь одну мысль, которая пришла мне только сейчас, когда я пишу эти строки в старости, больной и почти слепой.

Вся моя философия – и ранняя, и поздняя – это философия инженера. Инженер не спрашивает «что есть истина?». Инженер спрашивает «как это работает?». И когда я в «Трактате» строил картину мира как совокупности фактов, когда я искал логическую форму, общую для языка и реальности, – я действовал как инженер. Я строил конструкцию.

А когда через двадцать лет я разрушил эту конструкцию и начал говорить о языковых играх, о значении как употреблении, о философии как терапии, – я оставался инженером. Просто я понял: мир не машина. Его нельзя построить раз и навсегда. Его можно только проживать.

Машины не спасают. Но они учат точности. А точность – это первая ступень к честности. А честность – это всё, что у нас есть перед лицом бездны.

В Берлине и Манчестере я научился одному: если хочешь, чтобы конструкция работала, – считай точно. Не приблизительно, не «почти», не «достаточно хорошо». Точно. Абсолютно точно. Потому что ошибка в расчётах убивает.

Позже я перенёс это требование на философию. И это стало моим проклятием и моим спасением.

Философский фрагмент

Попробую записать то, что тогда, в инженерные годы, лишь смутно брезжило. Сейчас, через десятилетия, я могу выразить это яснее.

Мир, каким его видит инженер, – это мир причин и следствий. Механизм работает, потому что поршень давит на шатун, шатун вращает коленвал, коленвал передаёт движение на винт. Всё объяснимо, всё просчитываемо.

Но есть вещи, которые не укладываются в эту схему.

Например: почему вообще есть механизм? Почему есть мир, в котором возможны механизмы? Почему есть законы природы, по которым эти механизмы работают?

Инженер отвечает: это данность. Так устроен мир.

Но это не ответ. Это уход от вопроса.

В «Дневниках 1914—1916» я запишу: «Не то, как мир есть, является мистическим, а то, что он есть». Это открытие я сделал не в тиши библиотек, а в лаборатории, глядя на вращающийся пропеллер. Мистическое – это не что-то сверхъестественное. Это сам факт существования мира. Это то, что техническое мышление не может схватить, потому что оно работает внутри мира, а не с миром как целым.

Техника говорит о фактах. А факт существования мира – это не факт среди других фактов. Это условие всех фактов.

Можно ли это выразить в формуле? Нет. Поэтому я позже скажу: «О чём нельзя говорить, о том следует молчать». Но это молчание не пустота. Это молчание перед чудом.

Последний день в Манчестере

Я хочу записать одну сцену. Последний день перед отъездом в Кембридж.

Я пришёл в лабораторию рано утром, до рассвета. Включил свет. Моторы молчали. Пропеллеры висели на стенах, как мёртвые птицы. Я обошёл все станки, все стенды. Погладил рукой металл.

Здесь прошло три года моей жизни. Три года поиска точности. Три года веры в то, что формулы спасут.

Я сел на пол, прямо на бетон, и закрыл глаза. В голове было пусто. Ни мыслей, ни вопросов, ни страха.

И вдруг я услышал музыку. Не настоящую, а внутреннюю. Бах. Фуга до-минор. Она звучала так ясно, так отчётливо, будто оркестр играл прямо в лаборатории.

Я открыл глаза. Ничего не изменилось. Всё те же станки, те же пропеллеры, тот же бетонный пол. Но теперь я видел это иначе.

Я видел: машины – это тоже музыка. Застывшая, молчащая, но музыка. И там, за пределами и машин, и музыки, есть что-то, что нельзя ни сыграть, ни построить.

Я встал, выключил свет и вышел. Дверь за мной захлопнулась с металлическим звуком.

Я не оглянулся.

…

Мой инженерный опыт не был ошибкой. Он был необходим. Как леса, которые строят, чтобы возвести здание, а потом убирают.

В «Трактате» я напишу знаменитую фразу: «Мои предложения служат прояснению: тот, кто поймёт меня, поднявшись по ним – по ним – через них – выше них, в конечном счёте признает их бессмысленными».

То же я могу сказать об инженерии. Я поднялся по ней, чтобы увидеть дальше. А потом отбросил её.

Но след остался. След точности, требовательности, ненависти к приблизительности. Всю жизнь я ненавидел философов, которые говорят «примерно», «в общем», «можно сказать, что». Нельзя сказать «примерно». Или говори точно, или молчи.

Этому я научился не у Рассела и не у Фреге. Этому я научился у машин. Машины не прощают приблизительности. Ошибка в расчёте – и пропеллер разлетится на куски, убьёт пилота, разрушит самолёт.

Философская ошибка убивает медленнее. Но так же неотвратимо.

Я ехал в Кембридж, полный надежд. Мне казалось, что Рассел и Фреге дадут мне ответы на вопросы, которые мучили меня с детства. Я не знал тогда, что они только поставят новые вопросы. Что я переспорю их, перерасту их, уйду дальше. Что через несколько лет я напишу книгу, которая сделает меня знаменитым, а потом откажусь от неё.

Я не знал, что впереди – война, окопы, смерть, и там, под грохот артиллерии, я допишу «Трактат».

Я не знал, что стану школьным учителем в нищей австрийской деревне, что буду бить детей за непонимание, что буду ненавидеть себя за эту жестокость.

Я не знал, что вернусь в Кембридж и разрушу всё, что построил.

Ничего этого я не знал.

Я просто сидел в поезде, смотрел в окно на проплывающие мимо английские поля и чувствовал, как в груди разрастается холод.

Не страх. Не тревога. А что-то другое.

Пустота, которая ждёт, чтобы её заполнили.

Я думал: логика заполнит. Рассел покажет мне, как устроен мир.

Я ошибался. Но эта ошибка стоила того, чтобы её совершить.

Глава 3. Встреча с логикой

Кембридж. Осень 1911 года.

Я никогда не забуду этого утра. Туман над Кембриджем – густой, молочно-белый, сквозь который колледжи проступали как призраки. Я шёл по узким улочкам, и каждый шаг отдавался в груди не столько волнением, сколько странным чувством неизбежности. Судьба. Я не верю в судьбу. Но тогда – верил.

Тринити-колледж. Тяжёлые камни, зелень, тишина, которую не нарушали даже редкие прохожие. Англия умеет создавать тишину. В Австрии тишина всегда напряжённая, как перед взрывом. Здесь – спокойная, почти вечная. Мне это было чуждо. И сейчас, через много лет, мне это всё ещё чуждо. Я человек взрывов.

Я спросил дорогу. Меня проводили к двери, за которой, как я тогда думал, начинается ответ на все мои вопросы.

Бертран Рассел.

Я знал его работы. Я читал «Принципы математики». Я думал, что знаю, с кем встречусь. Я ошибался.

Первая минута

Он открыл дверь сам. Не через слугу, не через ассистента – сам. Маленький, быстрый, с живыми глазами, в которых горел огонь, не угасший до сих пор (он жив, он пишет, он спорит, он всё ещё ищет). Он смотрел на меня несколько секунд, и я чувствовал, как его взгляд разбирает меня на части, как инженер разбирает механизм.

– Витгенштейн? – спросил он. Не «Людвиг», не «герр Витгенштейн». Просто фамилия. Как вызов.

Я кивнул.– Входите.

Комната была завалена книгами, рукописями, листами с формулами. Хаос, который только гений может организовать в систему. Рассел сел в кресло, жестом указал мне на стул напротив. Я сел. Несколько секунд мы молчали.

– Фреге писал мне о вас, – начал он. – Он говорит, что вы кое-что понимаете в логике.

– Я ничего не понимаю в логике, – ответил я. – Я только знаю, что мне это нужно.

Рассел усмехнулся. У него была странная усмешка – одновременно добрая и жестокая.

– Нужно? Для чего?

– Чтобы жить.

Он замолчал. Посмотрел на меня внимательнее. Я видел, как в его голове работают шестерёнки: кто этот странный австриец? Сумасшедший? Гений? Очередной молодой человек, ищущий смысл жизни в логике?

Он выбрал третье. И ошибся. Я был первым и вторым одновременно.

Первая битва

– Хорошо, – сказал Рассел. – Давайте проверим.

Он взял лист бумаги, написал несколько логических формул и протянул мне.

– Что вы об этом думаете?

Я посмотрел. Это были основы – исчисление высказываний, импликация, конъюнкция, дизъюнкция. Вещи, которые я уже знал по работам Фреге. Но я смотрел на них и чувствовал: это не то. Это только техника. А мне нужно не это.

– Это правильно, – сказал я. – Но это не важно.

Рассел поднял бровь.

– Не важно? Логика – основа математики. Математика – основа точного знания. Точное знание – основа всего. Что может быть важнее?

Я молчал несколько секунд, подбирая слова. Потом сказал то, что думал на самом деле:

– Логика важна не потому, что она основа математики. Логика важна потому, что она – скелет реальности. Если мы поймём логику, мы поймём, как устроен мир. Не факты, а саму возможность фактов.

Рассел смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Вы понимаете, что говорите? – спросил он медленно. – Логика – это метод, инструмент. Она не говорит о мире, она говорит о том, как мы рассуждаем о мире.

– Вы ошибаетесь, – ответил я. И в этот момент, впервые в жизни, я сказал то, что потом, через десять лет, напишу в «Трактате»: «Логика не есть учение, а есть зеркальное отражение мира. Логика трансцендентальна».

Я не процитировал тогда эту фразу – она ещё не была написана. Но я думал именно так.

В комнате повисло молчание. Другое молчание, чем в Вене. Здесь не было отцовского суда, не было материнского тепла. Здесь было напряжение двух умов, схватившихся в поединке, исход которого определит всю мою жизнь.

Рассел встал, подошёл к окну, посмотрел на туман.

– Вы знаете, Витгенштейн, – сказал он, не оборачиваясь, – я думал, что вы придёте учиться. А вы пришли учить.

– Я пришёл искать истину, – ответил я. – Если вы её знаете – я буду учиться. Если нет – мы будем искать вместе.

Он повернулся. И в его глазах я увидел то, чего не ожидал: уважение.

Первые недели

Так начались мои первые месяцы в Кембридже. Я формально числился студентом, но на самом деле мы с Расселом стали партнёрами. Мы спорили часами. Днями. Ночами. Спорили до хрипоты, до исступления, до полного изнеможения.

Я жил в постоянном напряжении. Каждая фраза Рассела была вызовом. Каждая моя реплика – ударом. Мы фехтовали словами, и логика была нашим клинком.

Рассел потом писал в письмах: «Витгенштейн – самое страшное, что случилось с моей философией. Он разрушает всё, что я строил годами, и строит на обломках что-то новое. Я не знаю, гений он или безумец. Но я знаю, что после него уже нельзя мыслить по-старому».

Я не знал об этих письмах тогда. Но я чувствовал, что происходит. Я видел, как мои вопросы, мои сомнения, моя одержимость пугают его. И одновременно притягивают.

Однажды ночью, после особенно жаркого спора о природе логических констант, Рассел сказал мне фразу, которую я запомнил навсегда:

– Людвиг, вы не философ. Вы – мистик, который ошибся дверью и попал в логику.

Я промолчал. Но внутри меня что-то дрогнуло. Потому что он был прав. И неправ одновременно.

Логика как спасение

Я должен объяснить, почему логика значила для меня так много. Это не просто интеллектуальное пристрастие. Это вопрос жизни и смерти.

В детстве я видел, как люди умирают от несовершенства. Мои братья не выдержали давления мира, потому что мир требовал от них невозможного. Они пытались соответствовать – и не смогли.

Я искал способ выжить. И я нашёл его в логике. Логика – это пространство, где совершенство достижимо. В логике нет приблизительности. В логике нет «почти». В логике есть только правильно или неправильно, истина или ложь. И это правильно или неправильно не зависит от чьего-то мнения, не зависит от настроения, не зависит от отцовского взгляда. Оно абсолютно.

Вот что я позже запишу в «Дневниках 1914—1916»: «Логика заботится о себе сама. Всё, что происходит, – происходит. Всё, что есть, – есть. В этом нет ни добра, ни зла – только необходимость».

Я думал, что если построить абсолютно ясную логическую картину мира, то мир станет прозрачным. И в этой прозрачности исчезнет страх. Исчезнет боль. Исчезнет смерть.

Я ошибался. Но тогда я верил в это.

Философские разговоры

Рассел был не просто оппонентом. Он был учителем в лучшем смысле слова. Он не давал готовых ответов – он учил задавать вопросы. И он терпел мою чудовищную, невыносимую требовательность.

Я помню один разговор, который длился всю ночь. Мы сидели в его комнате, пили чай (я ненавидел английский чай, но пил, потому что надо было), и говорили о природе логических предложений.

– Логические предложения тавтологичны, – говорил Рассел. – Они ничего не говорят о мире, они лишь показывают структуру нашего мышления.

– Но если они ничего не говорят о мире, – возражал я, – почему они необходимы? Зачем нам тавтологии?

– Чтобы делать выводы. Чтобы переходить от одних фактов к другим.

Я замолчал, обдумывая. Потом меня осенило:

– Логические предложения – это каркас. Они не описывают мир, но они делают возможным описание мира. Они – границы языка.

Рассел посмотрел на меня с удивлением.

– Вы только что сказали то, что я никогда не слышал от других. Это интересно. Развивайте.

Я развивал. Я говорил часами. Я не спал ночами, записывая мысли на клочках бумаги. Я чувствовал, как внутри меня рождается система. Ещё неясная, ещё неоформленная, но уже живая.

Иногда, в перерывах между спорами, я выходил на улицу и смотрел на кембриджские колледжи. Они стояли здесь веками. Их камни видели Ньютона, Мильтона, Бэкона. И теперь они видели меня – австрийца, еврея (да, во мне течёт еврейская кровь, я никогда не скрывал этого, но и не выставлял напоказ), человека, который хочет решить все философские проблемы раз и навсегда.

Я чувствовал себя избранным. И это чувство было опасно.

Тень мистического

Несмотря на всю мою погружённость в логику, вопрос, родившийся в детстве, не исчезал. Он только менял форму.

Однажды, вернувшись от Рассела после очередного спора, я сел за стол и записал то, что мучило меня весь день:

«Если логика – это структура мира, то где в этой структуре место для ценностей? Для добра и зла? Для смысла?»

Я не находил ответа. И это пугало меня больше, чем любые логические парадоксы.

Я пошёл к Расселу и задал этот вопрос. Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Людвиг, – сказал он мягко (он редко называл меня по имени), – вы требуете от логики того, что она не может дать. Логика описывает, как устроен мир, но она не говорит, зачем он устроен так, а не иначе. Это вопрос для теологии, для этики, для искусства. Но не для логики.

– Тогда логика бесполезна, – ответил я. – Если она не отвечает на главные вопросы, зачем она?

Рассел вздохнул.

– Затем, что без неё мы даже не сможем правильно задать эти вопросы.

Я замолчал. В его словах была правда. Но это была не вся правда.

Много позже, в «Лекции об этике», я скажу то, что уже тогда начинал понимать: «Я вижу теперь, что эти невыразимые вещи – именно то, что я всю жизнь искал. То, что делает жизнь значимой. То, ради чего стоит жить».

Но тогда я ещё не мог этого сформулировать. Я только чувствовал разрыв. Разрыв между логикой и жизнью. Между тем, что можно сказать ясно, и тем, что можно только показать.

Безумие и гениальность

Рассел часто говорил, что я на грани безумия. И он был прав. Я действительно был на грани. Но эта грань была единственным местом, где стоило находиться.

Вот что он писал своей подруге леди Оттолин Моррелл в 1912 году:

«Витгенштейн – самое совершенное воплощение гения, какое я когда-либо видел. Он обладает страстью, глубиной, напряжённостью и властью, каких нет ни у кого. Он говорит мне каждые пять минут, что он идиот, и каждые десять минут оказывается, что я идиот. Я люблю его и чувствую, что он решит все проблемы, над которыми я бился всю жизнь, если только не сойдёт с ума».

Я не сошёл с ума. Но я был близко. Очень близко.

Потому что логика, если идти в ней до конца, приводит к точке, где логика заканчивается. Где начинается молчание.

Я чувствовал это уже тогда. В спорах с Расселом, в бессонных ночах, в бесконечных записях. Я чувствовал, что строю систему, которая разрушит саму себя. Что вершиной логики будет признание её границ.

«Мои предложения служат прояснению: тот, кто поймёт меня, поднявшись по ним – по ним – через них – выше них, в конечном счёте признает их бессмысленными».

Эти слова из «Трактата» я напишу через несколько лет. Но они рождались здесь, в Кембридже, в спорах с Расселом, в муках мысли, которые были муками духа.

Религия логики

Теперь я должен сказать то, что никогда не говорил Расселу. То, что оставалось между мной и моей совестью.

Для меня логика была не наукой. Она была религией. Заменой той веры, которой у меня не было и которую я так отчаянно искал.

В детстве я видел, как музыка становится религией в нашем доме. Но музыка не спасла братьев. Может быть, логика спасёт меня?

Я верил, что если довести логику до предела, то за этим пределом откроется что-то. Не Бог в обычном смысле. Но – абсолют. Чистота. То, что нельзя выразить, но можно пережить.

В «Дневниках» я запишу: «Есть действительно невыразимое. Оно показывает себя; это – мистическое».

Это не отказ от логики. Это её завершение. Логика приводит к границе. За границей – молчание. И это молчание – не пустота, а полнота.

Но чтобы дойти до этой границы, нужно пройти через логику до конца. Не обойти её, не игнорировать, не заменить чем-то другим. Пройти через неё. Исчерпать её.

Этим я и занимался в Кембридже. Я исчерпывал логику.

Рассел и я

Отношения с Расселом были сложными. Мы стали друзьями. Но это была дружба на лезвии ножа. Каждый разговор мог стать последним.

Я помню одну сцену. Мы гуляли по берегу Кама. Вечер был тихий, вода тёмная, деревья отражались в ней как призраки.

– Людвиг, – сказал Рассел, – вы когда-нибудь думали о том, что будет после вас?

– После меня? – не понял я.

– После вашей философии. Когда вы решите все проблемы. Что тогда?

Я остановился. Вопрос ударил меня, как удар током.

– Тогда я замолчу, – ответил я. – Тогда я уйду.

Рассел посмотрел на меня с тревогой.

– Уйдёте? Куда?

– Не важно куда. Важно, что делать нечего.

– Но жизнь не кончается с философией!

– Для меня кончается.

Он хотел что-то сказать, но промолчал. Мы пошли дальше. Тишина между нами была тяжелее любых слов.

Тогда я ещё не знал, что эти слова станут пророческими. Что после «Трактата» я действительно уйду из философии. Что буду работать школьным учителем, строить дом для сестры, молчать годами. Что Рассел будет писать мне письма, а я не буду отвечать.

Но это всё было впереди.

А тогда, на берегу Кама, я просто чувствовал: логика – это не игра. Это вопрос жизни и смерти. Моей жизни и моей смерти.

Фрагменты мыслей

В те месяцы я записывал многое. Не для публикации, не для других – для себя. Эти записи потом частично войдут в «Дневники 1914—1916». Вот некоторые из них, чтобы вы поняли, что происходило в моей голове:

«Границы моего языка означают границы моего мира».

Я ещё не знал, что это станет знаменитой фразой. Я просто фиксировал то, что чувствовал: мы не можем выйти за пределы того, что можем выразить. Всё, что мы можем помыслить, мы можем выразить. А то, что нельзя выразить, – нельзя и помыслить.

Но если нельзя помыслить – значит ли это, что его нет? Нет. Значит только, что о нём нужно молчать.

«Субъект не принадлежит миру, а есть граница мира».

Кто этот субъект? Я? Тот, кто мыслит? Нет. Субъект – это не человек, не душа, не сознание. Субъект – это точка зрения, с которой мир виден как целое. Как глаз, который видит поле зрения, но сам в это поле не входит.

Эти мысли кружились во мне, как птицы в клетке. Я пытался их упорядочить, но они не поддавались.

Рассел говорил: «Записывайте. Всё записывайте. Потом разберётесь».

Я записывал. И эти записи стали началом всего.

Ночь перед отъездом

Весной 1913 года я уехал из Кембриджа в Норвегию. Рассел был против. Он говорил, что мне нужна среда, общение, споры. Что в одиночестве я сойду с ума.