Хозяйка пряничной лавки – 2

– Я смотрю, ель в гостиной становится доброй традицией в вашем кругу? – поинтересовалась я, кивнув на пушистое дерево. – У княгини Северской я видела подобную.

– Верно подмечено, – кивнула Глафира. – Эту моду ввела Анастасия Павловна. В свете пока относятся к новшеству с осторожностью, предпочитая ограничиваться еловыми лапами над камином, как водилось исстари. Но мне эта идея показалась очаровательной.

Мы обменялись еще парой ничего не значащих светских фраз, прежде чем я решила перейти к тому, ради чего, собственно, приехала.

– Глафира Андреевна, – я поставила чашку на блюдце и посмотрела ей в глаза. – Во время последней нашей встречи вы упомянули, что у вас есть своя версия событий, связанных с моим отцом. Если ваше предложение все еще в силе… я бы хотела ее услышать.

В гостиной повисла тишина. Только тихо потрескивали дрова в печи.

10.2

Стрельцов подобрался, но Глафира Андреевна успокаивающе погладила мужа по руке.

– Я ценю ваше мужество, Дарья Захаровна. – негромко произнесла она – Это… не слишком приятная история.

Она начала рассказывать, негромко и спокойно. Честно говоря, не знаю, смогла бы я на ее месте говорить так же спокойно, даже после того как все разрешилось и, вроде бы, к лучшему. Ведь именно мой, с позволения сказать, батюшка, приложил немало сил для того, чтобы деревенская дворянка и уездный исправник виделись как можно чаще и дольше. Хотя у него самого, разумеется, были другие планы.

Купец Захар Харитонович Кошкин, сколотивший огромное состояние, страстно желал дворянского титула. Купить его легально было невозможно. И тогда он нашел изящный, как ему казалось, выход: жениться на девушке, последней из своего рода, которой высочайшим повелением разрешено удочерение титула. То есть передать его мужу и детям, дабы род не пресекся.

Дело выглядело довольно простым. Найти девушку, сироту из обедневшего рода, Глафиру Верховскую. Договориться с опекуншей, обеспечить указ о передаче титула – какими именно средствами, оставалось только догадываться, учитывая что род Верховских не был ни древним, ни знатным, ни прославленным.

– Мне эта идея, мягко говоря, не пришлась по душе, – все так же спокойно и вежливо продолжала Глафира.

Мне на ее месте тоже не пришлась бы: идти замуж за купца, чья дочь выглядит моей ровесницей. Но утром того дня, когда должны были объявить о помолвке, опекуншу Глафиры нашли убитой. Дворянская опека вернула девушке права, и та наотрез отказалась выходить замуж за Кошкина.

– Захар Харитонович не привык отступать, – продолжала Стрельцова. – Когда уговоры и посулы не помогли, он перешел к экономическому давлению. Попытался разорить меня окончательно. Но и я – человек упрямый.

Она улыбнулась, легко и открыто, как бы признавая этот, с точки зрения местного общества, недопустимый для девицы недостаток. А я, наконец, поняла, что мне нравилось в этой женщине. Она, как и я, не собиралась сдаваться даже когда все выглядело хуже некуда.

– Глафира Андреевна организовала товарищество среди местных дворян, – вступил Стрельцов. – Чтобы продать товары, производимые на их землях, на ярмарке в Великом Торжище. Обоз получился большой. Захар Харитонович нанял людей, чтобы напасть на этот обоз. Ограбить, уничтожить товар, а вместе с ним – и репутацию Глафиры Андреевны, и ее возможность встать на ноги.

Он замолчал. Я поняла намек.

– Его… взяли с поличным? – В глазах Стрельцова промелькнуло недоумение, и я поправилась. – Арестовали на месте нападения?

Супруги переглянулись.

– Прошу прощения, Дарья Захаровна, вам будет больно это услышать. – очень осторожно произнес граф. – Но именно во время этого нападения погиб ваш старший брат. При многих свидетелях.

Я склонила голову. На самом деле я не испытывала каких-то особых чувств по этому поводу, не помня ни самого Захара Кошкина, ни его сыновей, которые сейчас считались моими братьями. Но этот жест позволял ненадолго спрятать лицо и подумать.

Пусть, как утверждает тетка, дело сфабриковано. Пусть тогда и нападение подстроил сам исправник. Подстроил и притащил за тридевять земель старшего сына Кошкина, чтобы тот помахал саблей, или чем там они рубились, и дал себя угробить при всем честном народе – а исправник потом мог свалить все на его отца?

Бред.

Как ни крути, приходилось признать, рыльце у батюшки Захара Харитоновича было в пушку. И сыновей он втянул свои дела, а дочь, к моему счастью, счел негодной ни на что, кроме как продать ее замуж дворянину ради титула для внуков на случай, если собственная затея не выгорит.

Она и не выгорела. Только вместе с собой Захар Кошкин утянул на дно всю свою семью. Даже сестру жены, пусть и не на тот свет, но на грань выживания.

Я подняла голову.

– Спасибо за откровенность, Глафира Андреевна, Кирилл Аркадьевич. – и, пожалуй, я не буду уточнять, от чьей именно руки погиб мой так называемый брат. – Эта версия событий действительно отличается от той, что рассказывала мне тетка. Боюсь, ей трудно принять, за чей счет Захар Харитонович содержал семью в достатке.

Графиня кивнула.

– Я понимаю. Иногда для того, чтобы услышать правду действительно нужно мужество, которое найдет в себе не каждый. У вас оно есть.

– Дело не в мужестве. Отец у меня один, каким бы он ни был – другого не будет, и прошлого я изменить не способна. Однако теперь я знаю, что он не был невинной жертвой оговора и буду лучше понимать, какое наследство он мне оставил.

– И что вы намерены с этим делать? – поинтересовался Стрельцов.

– С этим – ничего. Никому не под силу исправить прошлое. – повторила я. – Я могу только решить что делать со своей жизнью. А с этим все просто. – Я улыбнулась. – Сегодня я собираюсь готовиться к благотворительной ярмарке. А потом – печь пряники, вступить в гильдию и торговать в лавке, которая осталась мне вместе с домом. Пусть наследство моего батюшки послужит чему-то хорошему.

Стрельцов хмыкнул. В его глазах мелькнуло одобрение.

– Что ж. Весьма прагматичный подход, Дарья Захаровна. Желаю вам удачи на ярмарке. И… – он чуть прищурился, – будьте осторожны. Ваш супруг, господин Ветров, человек не самого большого ума, однако отчаяние делает людей непредсказуемыми.

– Прошу прощения?

– Он – игрок. А карточные долги, как известно, требуют быстрых решений.

Только этого мне не хватало!

– Спасибо за предупреждение, Кирилл Аркадьевич. Я буду осторожна.

10.3

Дом Марьи Алексеевны оказался деревянным, одноэтажным, с мезонином. Вместо лакея меня встретила горничная, приняла одежду и корзину с пряниками и вскоре меня провели в гостиную.

Первым, на что падал взгляд заходящего в комнату, оказались три портрета. Мужчины в военной форме с богатым шитьем. Двоим на вид не больше сорока, третий выглядел, наверное, лет на десять моложе нынешней Марьи Алексеевны. Родственники? Мужья? Все трое, судя по черным лентам на рамах, уже на том свете.

Мебель выглядела добротной и крепкой – прямо как сама хозяйка. Генеральша поднялась мне навстречу из тяжелого кресла с гнутыми ножками, и стало видно, что когда-то яркая обивка выцвела до благородной приглушенности.

– Здравствуй, здравствуй, Даша, – она оглядела меня с ног до головы. – Проходи, садись. Чаю?

Горничная поставила на столик у кресла корзинку, и Марья Алексеевна кивнула сама себе.

– Чаю. Принеси, милая. – это уже горничной.

– Чаю с удовольствием, Марья Алексеевна, – я подождала, пока она сядет и опустилась в кресло напротив. – И примите пряники, пожалуйста. За помощь с ярмаркой не знаю и как вас благодарить.

– Благодарить будешь, когда продашь, – отрезала она. Развязав салфетку, взяла пряник.

– Рисунок другой, – она повертела его, разглядывая. – Тот вроде с розочкой был, а это что за зверь? Белка?

– Белка, – кивнула я. – У меня ручная живет, вот я и решила, пусть на пряниках будет, чтобы мои сразу от всех отличали.

– Ручная, говоришь? – прищурилась она. – Ты приручила или от родителей досталась?

– Она сама ко мне прибилась, замечательная умница оказалась.

Марья Алексеевна задумчиво покачала головой, но делиться своей мыслью не стала. Понюхала пряник.

– Мятный?

Я кивнула.

Она откусила, медленно прожевала.

– Весьма недурно. Пожалуй, даже лучше чем, те что ты князю привозила.

– Не хуже, по крайней мере, – кивнула я.

– Мой второй муж, Павел Игнатьевич, царствие ему небесное, – она обернулась к среднему портрету, – из каждого похода местные сладости привозил. Помнится, как-то вот такой – она показала ладонью примерно на метр от пола – ящик приволок. Думала на год хватит, так он все детям сослуживцев раздарил. – Марья Алексеевна снова откусила пряник. – Он бы одобрил.

Я склонила голову, не то благодаря, не то отдавая дань памяти покойному Павлу Игнатьевичу.

– Марья Алексеевна, хотела бы попросить вас об одолжении. Расскажите, пожалуйста, где будет ярмарка, и где там мое место, если оно вам известно. Чтобы я примерно понимала, к чему готовиться.

– Не только расскажу, но и покажу. – она поднялась из кресла с неожиданным для ее комплекции проворством. – Поехали. Заодно и я развеюсь, а то засиделась дома будто тесто в квашне.

Выезд Марьи Алексеевны, как и ее дом, оказался под стать хозяйке. Крепкие сани, медвежья полость. Лоснящиеся ухоженные лошади и кучер в тулупе.

Морозило. Солнце стояло низко, белое и яркое, и снег на улицах искрился так, что глазам было больно. Дыхание вырывалось облачками и тут же оседало инеем на воротнике. Город выглядел нарядно, по-праздничному: свежие еловые ветки на дверях лавок, расчищенные дорожки, бабы в ярких платках спешили по своим делам, стараясь не задерживаться на ветру.

Здание дворянского собрания стояло на той же площади, что и управа, и кафедральный собор. Белые колонны, широкое крыльцо, расчищенное от снега до камня ступеней.

Швейцар при виде Марьи Алексеевны распахнул дверь и поклонился так, будто встречал как минимум губернаторшу.

– Это Дарья Захаровна Ветрова, – Марья Алексеевна кивнула на меня. – Запомни. Она завтра в благотворительной ярмарке участвует. Пропускать беспрепятственно.

Швейцар поклонился снова, уже мне. Я ответила кивком, стараясь выглядеть так, будто меня каждый день представляют швейцарам дворянских собраний.

Мы двинулись через анфиладу комнат.

– Гостиная, – информировала меня Марья Алексеевна, – Бальный зал.

В обеих комнатах пахло свежей стружкой. Вдоль стен стояли козлы, накрытые где досками, а где просто рогожей. На козлах лежали записки с фамилиями.

Бальный зал впечатлял. Высокие потолки, лепнина, огромные окна, галерея под потолком для оркестра. Стены здесь украшали драпировки и искусственные цветы. Мой взгляд упал на табличку на козлах. «Кн. Северская», чуть дальше – «Гр. Стрельцова». Здесь действительно будет высший свет Комаринского уезда. Каким чудом меня занесло в столь сиятельную компанию?

– Столовая, – сообщила мне Марья Алексеевна, когда мы перешли в третью залу. Я едва не присвистнула: выглядела она раза в два просторнее бальной.

– На балах, Дашенька, танцуют не все, – заметила Марья Алексеевна, перехватив мой взгляд. – Кто-то стар, кто-то застенчив, кто-то ноги бережет. А вот от ужина еще никто на моей памяти не отказывался.

Только вот козлы здесь стояли потеснее, и досок на них не было, только рогожа.

Марья Алексеевна провела меня в самый конец залы, к углу без окон.

– Вот, – она указала на последние козлы у стены. – Прости, милая. Ты в самый последний момент вписалась, только здесь и сумела тебе место выбить.

Я улыбнулась.

– Ничего страшного, Марья Алексеевна. Как говорят, не место красит человека, а человек – место.

Генеральша хмыкнула и посмотрела на меня с тем выражением, с каким, наверное, ее покойные мужья смотрели на молодого офицера, который не пригнулся под огнем.

– А ты не из тех, кто киснет, голубушка. Мне это нравится.