Хозяйка пряничной лавки – 2

– Матвей Яковлевич, рукомой в углу, мыло там же, чистое полотенце я сейчас достану.

Я раскрыла крышку сундука, гадая, не померещилось ли мне удивление на лице доктора.

Он тщательно вымыл руки. Вернул мне полотенце.

– Мне передали: вы хотели бы, чтобы я осмотрел ваших работниц, здоровы ли они.

Я кивнула.

– Они на что-то жалуются?

– Да они скорее помрут, чем пожалуются, – фыркнула я.

– И все же вы меня позвали.

– Я собираюсь печь пряники на благотворительную ярмарку. И я хочу убедиться, что девочки здоровы. Что на мои пряники не попадет какая-нибудь чахотка или холерный вибрион…

– Вибрион? – приподнял бровь доктор.

– Ладно, с холерой я загнула, – призналась я. – Я бы уже заметила, если бы девочки болели чем-то подобным. Но, думаю, вы меня поняли. Есть болезни, которые передаются в том числе с едой, и я не хотела бы, чтобы мои пряники перезаразили половину уезда.

– Вибрион, – повторил Мудров. – Любопытное слово. Я слышал его от княгини Северской.

– Вполне возможно, – не стала спорить я. – Не могу сказать, откуда его подцепила я сама. После проруби память подводит.

И в самом деле не могу сказать – при всей симпатии к доктору, не уверена, что он достаточно широко мыслит, чтобы не упечь меня в палату с мягкими стенами, или как здесь выглядит сумасшедший дом.

Доктор кивнул. Судя по всему он прекрасно сообразил, что я недоговариваю, но не счел нужным выпытывать подробности.

– Правильно ли я понял: вы боитесь, что ваши работницы нездоровы, хотя внешне это не видно, и что от них могут пойти… – Он помедлил, как будто подбирая слова. – Миазмы, которые способны распространяться с пряниками вашей кухни.

Микробы, а не миазмы, но какая разница? Смысл один.

– Именно так.

– Это довольно необычный ход мысли. Признаюсь, меня не так часто приглашают к работникам и ни разу не звали искать скрытые болезни у здоровых.

М-да, кажется, я опять учудила нечто, нормальным людям непонятное. Но на попятную идти поздно.

– Все когда-то случается впервые. Я предпочитаю заранее подстелить соломку там, где это возможно. И еще: мне нужно понимать, насколько девочки вообще способны работать. Месить тесто руками – тяжелая нагрузка. Как и стирать белье. Если она не по силам, я должна это знать.

Девчонки испуганно переглянулись. Мудров это заметил.

– И что вы сделаете, если выяснится, что такая работа для них слишком тяжела?

– Дам работу по силам, пока они не восстановятся, – пожала плечами я. – Не дожидаясь, пока кто-то свалится, надорвавшись. Предупредить проблему куда проще, чем потом ее решать.

Доктор смерил меня задумчивым взглядом.

– Вы успели сдружиться с Анастасией Павловной? Она любит повторять: «Предупредить легче и дешевле, чем лечить».

– Княгиня очень умна и великодушна. Я рада этому знакомству, – сказала я, совершенно не кривя душой. – Однако я не имею чести называться ее подругой.

– Значит, умные люди мыслят схожим образом, – улыбнулся доктор. Повернулся к девочкам: – Кто первый?

Девчонки прижались друг к другу и синхронно попятились, пока не уткнулись спиной в тетку.

– Парашка, давай ты первая, – велела я.

Девочка неохотно подошла. Тетка вытянула шею, хотя смотреть пока было не на что.

– Давай мы выйдем, чтобы тебя не смущать, – предложила я.

– Нет! – Парашка ухватила меня за рукав. – Останьтесь, барыня! И Нюрка пусть останется, и барыня Анисья Ильинична!

Мудров покачал головой, но от комментариев воздержался. Сказал, тем особым врачебным тоном, которому невозможно не подчиниться:

– Покажи руки.

Взял кисти Парашки в свои, внимательно осмотрел. Пощупал пульс. Лимфоузлы. Оттянул нижние веки. Попросил открыть рот и заглянул в горло.

– Расстегни ворот, – велел он.

Парашка зарделась, но послушалась. Доктор заставил ее повернуться спиной и приспустить сорочку, вглядываясь в шею.

«Ожерелье Венеры», – вспомнилось мне. Даже думать об этом не хотелось.

– Рубашку подними. Повыше.

Красная как маков цвет Парашка зажмурилась, но все же послушалась. Ноги у нее были тоньше, чем моя рука. Ела ли эта девочка хоть раз в жизни вдоволь?

Закончив осмотр, доктор достал из саквояжа стетоскоп.

Парашка уставилась на деревянную трубку с видом человека, которому предъявили орудие пытки. Нюрка тихонько охнула.

– Это для того, чтобы слушать, как работает сердце и легкие, – объяснил Мудров Парашке спокойно, без улыбки. – Не больно. Вот, посмотри.

Парашка взяла стетоскоп так, будто ей сунули в руки ядовитое насекомое. Осторожно покрутила и вернула.

Мудров приложил стетоскоп к ее груди через тонкую ткань сорочки. Велел то дышать, то не дышать, то покашлять. Девчонка старательно исполняла.

Наконец он выпрямился.

– Какой-то хвори я у этой девочки не вижу. Руки, конечно, надо лечить, с такими трещинами ни к тесту, ни к стирке или мытью подпускать нельзя. Кроме этого и крайнего недоедания нет ничего страшного.

– Нас кормят! – Парашка, только что стоявшая красная и зажмуренная, вдруг ожила. – Матвей Яковлевич, нас кормят! Вчера щи были, и каша, и… тру… трудель, вот!

– И сегодня с утра яйца со сметаной, – подхватила Нюрка. – И хлеб! И чай!

– Барыня велела хлеб без счету брать!

– И смалец купили, и яйца свежие!

– Это не барыня виновата, что мы худые, это раньше так вышло, а сейчас все хорошо!

– Нас не морят, Матвей Яковлевич, вот вам святое знамение!

Они говорили одновременно, перебивая друг друга, и в голосах у обеих была такая отчаянная убедительность, что у меня сжалось что-то внутри. Они не меня защищали. Они защищали свое место в этом доме. Свою лавку у печи. Свой хлеб без счету.

Мудров поднял руку. Девочки осеклись.

– Верю, – сказал он. – Но за два дня ребра мясом не обрастают.

Парашка открыла рот – и закрыла. Нюрка шмыгнула носом.

Я смотрела на них и не знала, смеяться мне или плакать.

Глава 8

8.1

Нюрку Матвей Яковлевич осматривал так же тщательно. Девчонка старательно делала, что он велит. До слез не краснела, но дышала через раз, будто боялась, что доктор найдет в ней какой-нибудь изъян и ее вышвырнут на улицу прямо сейчас.

Вердикт был тем же: по данным осмотра здорова, но кормить нужно, чтобы к весне от слабости не свалилась.

Расплатившись, я проводила доктора и вернулась на верхнюю кухню. Девочки уже перебрались туда, расселись на лавках – ждали, что барыня прикажет. Тетки не было видно, наверное, ушла к себе в комнату.

– Руки помой и высуши, – приказала я Парашке. – Только не три, а полотенцем промокни.

Она послушалась. Косилась на меня с опаской, не слишком понимая, зачем мне ее чистые руки. Я сняла с подоконника глиняную плошку с подзастывшей мазью. Какао почти не чувствовалось, все перешибал запах камфары.

– Сделала, барыня.

– Покажи, – велела я.

Взяла ее за руку и начала осторожно покрывать мазью. Парашка вздрогнула и попыталась высвободиться.

– Барыня, вы чего! Зачем?

– Затем, чтобы зажили быстрее.

– Да я привыкла уже!

– Значит, будешь отвыкать. Слышала, что доктор сказал: с такими трещинами ни полы не помыть, ни тесто не вымесить. Так что стой смирно и не спорь с барыней.

Она заткнулась, только таращилась на меня со смесью тревоги и изумления.

– Запомнила, какой слой должен быть? – спросила я. – Вот столько же и сама будешь на ночь мазать. И потом холстиной замотай. Покажу сейчас как.

Я достала подготовленные раньше бинты.

– Так я же работать не смогу – руки замотать.

Парашка часто заморгала. Даром даже кошек в деревне не кормят – только за то, что мышей ловят. А уж девку, взятую с улицы… «Погонит, как есть погонит», – читалось у нее на лице.

– Не волнуйся, – хмыкнула я. – Работу я тебе найду по силам. Как и положено истинному эксплуататору трудового народа.

Обе девчонки ошарашенно вытаращились на меня.

– Это значит, что лениться я никому не дам, и не надейтесь, – поспешила объяснить я. – Марш на черную кухню! Я сейчас тоже спущусь и расскажу, кому что делать.

Это они понимали. Понеслись едва ли не бегом.

Я вздохнула. Хороша барыня – работницы пашут за еду и угол, а она еще и шутит про эксплуатацию. Только шутки шутками, а нормальную оплату я пока предложить не могу. И самое паршивое – они и не ждут.

Вернувшись к себе в комнату, я вытащила из-под кровати сундучок с пряностями. Начала отсыпать их в миску. Луша, просочившаяся вслед за мной, застрекотала.

– Правду говоришь, надо бы тетке рассказать, – согласилась я. – Все равно объясняться придется.

В этом и минус таких вот недоговорок. Рано или поздно все всплывает. Или соврать, что купила вчера? Главное, потом не забыть, что именно и кому я врала. Так и не решив, что сказать тетке, я направилась вниз.

Девчонки не стали ждать, пока я спущусь и начну распоряжаться. Взяли оба сита и старательно сеяли муку.

– Молодцы, – похвалила я.

Вручила Нюрке плошку с пряностями и велела растереть их в ступке как можно мельче.

– А ежели просыплю, барыня? – испугалась она.

– Вычту из зарплаты, – проворчала я.

Она охнула. То ли забыла, что работает у меня за еду, то ли решила, что ее будут морить голодом, пока не отработает. Очень осторожно пристроила ступку на стол и заскребла пестиком. Парашке я приказала продолжать сеять муку, и над другим краем стола вскоре повисло легкое белое облачко. Сама я занялась смальцем – прокалить, чтобы избавиться от запаха.

Нюрка чихнула.

– Пахнет-то как!

Пахло на кухне действительно славно: печеными яблоками и специями. Почти как на Новый год. Впрочем, почему «почти»? Новый год на носу, и надо послать тетку за елкой. Поставлю в лавке и украшу ее пряниками.

Когда закончу эпопею с ярмаркой.

Я отмерила прогревшуюся, но еще не горячую патоку в кастрюлю. На весь пуд очищенной не хватит, так что сделаю пока теста на полпуда. Потом придется снова собирать самогонный аппарат – и девчонок и тетку на это время лучше бы куда-нибудь спровадить. По делу. За елкой, например. Не то чтобы я боялась, что они украдут и продадут идею. Если кого и опасаться в этом отношении, то только постояльца – этот и поймет, и запомнит по-настоящему. Но постоялец, к счастью, или на службе, или у себя в комнате. А девчонок не стоит пугать непонятной конструкцией или давать повод рассказывать о странной причуде барыни. У меня их и без патоки из самогонного аппарата хватает.

– Готово, барыня? Мелкая, как пыль! – доложила Нюрка.

– Тогда помогай муку сеять, – сказала я, а сама начала готовить тесто, как и в прошлый раз.

Оставила заваренную муку остывать, поднялась наверх и постучалась к Анисье.

– Тетушка, помощь твоя нужна.

– А? – Она высунулась в дверь. Я ожидала очередного «ничего-то вы, девки, сами не можете», но она только спросила: – Чего делать?

– Тесто месить. Парашке доктор запретил, сама слышала, а втроем все легче, чем вдвоем. Если ты не слишком устала после рынка, конечно.

– Чой-то я устала, – заворчала она. – Я еще вам, девкам, покажу, как работать!

Я хихикнула про себя. Кое-что в этом мире остается неизменным, да и пусть.

– Только руки вымой, – напомнила я.

– Учи ученую.

Тетка появилась, когда я заканчивала перемешивать заварку с остальными ингредиентами. Я вывернула из кастрюли на стол тяжелую комковатую массу. Разделила на три части.

– А мне что делать, барыня? – спросила Парашка.

– А ты пока на подхвате будешь. Как я, или Нюрка, или тетушка велим муки подсыпать, возьмешь вон той кружкой муки и на тесто сыпь как будто снегом. А пока не просят, на вилку наколи половину картофелины да смальцем противни смажь.

Перышко ей неудобно будет держать, а черенок вилки можно и в кулаке сжать.

– Я сейчас картошку почищу, с вашего позволения, – спохватилась Нюрка. – Парашка-то не сможет.

– Сиди, я почищу, долго ли одну картошину, – проворчала тетка. – Месите пока свою часть.

Мы не стали спорить. Какое-то время в кухне слышалось лишь пыхтение: плотное тесто поначалу поддавалось с трудом. Но постепенно оно становилось все более гладким, все более податливым, перестало липнуть к рукам.

– Стоп, – сказала я наконец. – Все славно поработали и теперь могут отдохнуть.

И тесто пусть отдохнет хотя бы полчасика, а лучше час. Пусть все компоненты найдут равновесие, клейковинный каркас как следует соберется, чтобы у меня получились идеальные пряники.

8.2

А пока все отдыхают, я как раз патокой и займусь.

– Да мы не устали, барыня! – возмутилась Парашка.

– Правда, барыня, что там работы-то было, – поддакнула Нюрка. – Воды на кухню мы сейчас вместе натаскаем, тоже устать не успеем. А потом чем заняться?

Я поколебалась. С одной стороны, отдыхать надо до того, как свалишься от усталости. С другой – девчонкам, привычным к по-настоящему тяжелому труду, вымесить три кило теста и принести пару ведер воды – действительно не чрезмерная нагрузка. И еще патока. Таиться от своих вроде бы и нехорошо, но когда рабочий процесс со стороны выглядит как чертовщина чистой воды, лучше обойтись без этих самых сторонних наблюдателей.

– Ладно, – кивнула я Нюрке. – Есть для тебя работа. Забеги наверх к постояльцу, забери у него белье для стирки. Он обещал узел оставить. А потом сбегаешь в городскую управу, разузнаешь, как нам получить разрешение елку в лесу срубить.

Нюрка округлила глаза, явно не представляя, с какой стороны вообще к этой управе подходить. Но сказать ничего не успела: вмешалась тетка.

– Да в уме ли ты, Дашка, девку бестолковую в управу отправлять! – Анисья всплеснула руками. – Уж она там разузнает! Наврут ей с три короба, писаришки эти чернильные!

Примерно такой реакции я и ждала. Но виду подавать не стала.

– Почему наврут? Дело-то плевое – бумажку выписать!

– Плевое! – фыркнула тетка. – В управе на нее глянут: девка от горшка два вершка, хлопает зенками, ничего не смыслит. Втридорога сдерут, денежки себе в карман сунут, а бумажку сунут липовую, без печати. Ступай, мол, руби. А нас потом лесничий под белы руки, и хорошо, если штрафом отделаемся, а не под плети подведут!

Нюрка испуганно заморгала.

– А ежели и не обдерут, – не унималась Анисья, – а окажется, что сперва надо тебе прошение писать, так она ж там половину слов не поймет! А что не поймет, то сама от страха присочинит, когда тебе пересказывать станет. И не со зла, а по скудоумию. А тебя потом на смех подымут с твоим прошением!

В прошлой жизни это называлось «испорченный телефон» и «коррупционные риски на местах». Тетка, не зная этих умных слов, била в самую точку. И она была права: делегировать административные задачи линейному персоналу без инструктажа – это провал.

Только я на самом деле не собиралась взваливать такую задачу на Нюрку.

– И то правда, тетушка, – вздохнула я. – Забыла я, как дела в присутствиях делаются. Что ж посоветуешь?

– Сама схожу! – гордо подбоченилась Анисья. – Уж меня-то эти крючкотворы на мякине не проведут!

– Что бы я без тебя делала! Только Нюрку с собой возьми. Она девушка смышленая, пусть смотрит, слушает да на ус мотает. Где ей еще поучиться-то?

– И то дело, – согласилась тетка.

Парашка проводила их взглядом.

– А я, барыня, с вашего позволения, воду натаскаю, у постояльца белье заберу да замочу в воде пока. Завтра в щелоке проварим да выполощем.

– Ты руки свои не замочи, – проворчала я. – Зря я, что ли, мазь на тебя переводила!

– Я аккуратно, барыня, не извольте беспокоиться, – заверила меня она.

Вот и отлично, вот и все при деле. Осталось только мне делом заняться.

Второй раз набор юного химика собрался быстрее: сказывался опыт. И магия будто бы отозвалась охотнее. Нет, само действо по-прежнему ощущалось так, будто я ворочала лопатой сырой бетон, но одновременно – словно у меня прибавилось мышц и бетон из неподъемного превратился просто в тяжелый. Когда патока стала золотистой, голова у меня не кружилась. Только что под ложечкой засосало, организм намекал, что простые углеводы ему все же нужны. Я сунула в рот ложку патоки. Желудок возмутился снова, теперь собираясь слипнуться, но еды требовать перестал.

Я успела разобрать аппарат и начала его мыть, когда вернулась Парашка.

– Все сделала, что вы приказали, барыня, – отчиталась она. – И руки не намочила, вот! – Она покрутила передо мной забинтованными ладонями. Со следами жира: испачкалась, когда мазала листы, но совершенно сухими. – Что еще велите делать?

Очень хотелось сказать: велю лечь и поспать, чтобы не ломать голову, чем бы тебя посильным загрузить. Но ведь не поймет.

Мой взгляд упал на сиротливо лежащую на столе вторую половинку картофелины. Она уже подсохла и начала темнеть. Надо было в воду сунуть, полежала бы до завтра, там я бы смешала ее с другими, а теперь пропадет. Вроде мелочь, но все равно жалко.

– Теперь тесто раскатывать? – спросила Парашка.

– Куда тебе раскатывать, – отмахнулась. – Чтобы скалка, а потом и пряники камфарой провоняли?

Она вжала голову в плечи, и я поторопилась добавить:

– Я тебя не ругаю. Воды натаскала, белье замочила, молодец. А теперь посиди пару минут и не мешай.

Потому что меня осенило. Форм у меня по-прежнему нет, и, пусть крышка от сахарницы с розочкой для печати на пряниках наготове, можно сделать лучше.

– Хотя погоди, – сказала я. – Поднимись наверх и принеси мне самый маленький нож.

Рисовать я умею постольку-поскольку – спасибо курсу «основы рисования и лепки» в колледже. Но мне сейчас и не нужен был шедевр. Нужен был силуэт белки с ромбом-пряником в лапах. И на это моих художественных способностей хватит.

Луша застрекотала и вскочила на стол. Повернулась ко мне профилем, подняла хвост трубой и сложила лапки перед собой.

– Умница ты моя! – умилилась я, забирая у вернувшейся девушки ножик.

Буду рисовать, то есть резать, с натуры. Сначала наметить контур – аккуратно. Картофелина, конечно, не последняя, но незачем зря продукт переводить. Потом, миллиметр за миллиметром, снимать фон. Вот проявилась круглая спинка. Хвост дугой. Остренькие ушки и лапки.

Луша не шевелилась, будто статуя.

Я стряхнула картофельную стружку и критически оглядела свое творение.

– Заяц-мутант с отросшим хвостом, – сказала я вслух.

Луша прыгнула мне на плечо и громко застрекотала.

– Да что вы такое говорите, барыня! – возмутилась Парашка. – Какой такой мутат! Вылитая Луша!

Я смазала печать смальцем. Отщипнула от теста кусок, расплющила ладонью и припечатала половинкой картофелины. Сойдет. После выпечки немного расплывется, окончательно утратив и без того невеликую зоологическую точность. Но пушистый хвост и спинка дугой останутся.

И будет у моих пряников свой логотип.

8.3

Я поставила в печь ужин для постояльца. Замесила новую партию заварки для пряников и успела ее остудить – а тетки с Нюркой все еще не было. Наверное, начну вымешивать тесто сама. Руки, правда, уже недвусмысленно намекали, что к такой нагрузке тело купеческой дочки не привыкло, однако что делать, если я сама неправильно распределила трудовые ресурсы? Но когда я собрала все ингредиенты для новой порции теста – в этот раз сделаю мятные, для разнообразия – хлопнула дверь в черных сенях. Вернулись.

Нюрка влетела на кухню раскрасневшаяся, с сияющими глазами. Тетка Анисья вплыла следом. Вид у нее был такой, будто она только что лично выиграла Полтавскую битву.

– Ох, барыня, вы бы видели! – затараторила Нюрка. – Барыня Анисья Ильинична там, в управе, как орлица была! Мы заходим, а там эти… подьячие сидят, перьями скрипят, носы воротят. Один, плюгавенький такой, чернильная душа, глазенками зырк-зырк: чего, мол, приперлись, бабы? А барыня Анисья Ильинична ему этак чинно, с поклоном: «Здравствуйте, господин хороший. Не обессудьте, что от забот отрываем, мы от дворянки Ветровой, по делу к уполномоченному по делам лесных угодий!» – Она даже руками всплеснула. – Экое звание, я о таком и не слыхивала никогда! А барыня Анисья Ильинична ни разочка не запнулась, выговорила как по писаному.

Тетка кивнула, принимая похвалу. Но, как ни хотелось ей выглядеть степенной и невозмутимой, довольная улыбка все же растянула губы. Нюрка продолжала тараторить:

– Тот сразу, как услышал про дворянку, вроде как дремать перестал, но все равно свысока смотрит. Бумажку какую-то на столе пером исчиркал и сует, и сует. – Она вздернула нос и надула щеки, изображая важного чиновника. – Дескать, платите полтину сбора да идите с богом рубить. – Она не удержалась, прыснула, но тут же изобразила серьезную физиономию. – А барыня Анисья Ильинична бумажку-то взяла, посмотрела ласково так и говорит: «Спаси бог за труды, ваше благородие. Только что ж вы нам, женщинам неразумным, слепую грамоту даете? Тут же ни печати казенной, ни подписи надзирателя». – Глаза девчонки округлились от восторга. – Как это у нее так вышло, голос-то медовый, а слова – прям-таки бритва! – Она понизила голос, явно подражая тетке: – «Это ж филькина грамота, с ней нас первый же лесничий оштрафует, да еще и вас помянет недобрым словом. Вы уж потрудитесь, сделайте по всей форме, как закон велит. А мы постоим, подождем. Не к спеху нам никуда».

Я не удержалась от улыбки. Тетка в своей стихии – страшная сила.

– А дальше что было? – спросила я.

– Тот подьячий губы поджал, бормочет что-то про занятость и что печать у начальника заперта. А барыня Анисья Ильинична этак вздыхает горестно и выдает: «Ах, как неловко выйдет. Племянница-то моя, дворянка Ветрова, ведь графине Глафире Андреевне Стрельцовой давеча, как она у нас чаи распивала, обещала: непременно, ваше сиятельство, елку поставим, как в княжеском доме. За разрешением, говорит, в управу схожу, там люди сидят честные да всегда помочь готовые. А теперь что ж, придется Глафире Андреевне жаловаться, что казенные печати нынче под замком прячут, а за бумажки без подписи по полтине дерут?»

Надеюсь, Глафире Андреевне сегодня не икается. Непременно заеду к ней с визитом в ближайшие же дни. Пряники прихвачу, само собой.

– Он аж краской пошел! – Нюрка захлебывалась от восхищения. – Сразу засуетился, извиняться начал, мол, запамятовал совсем, что начальство-то на месте. Журнал достал, все чин чином выписал, сбегал куда-то, вернулся – печать шлепнул. И не полтину взял, а всего двугривенный!

– Я ему еще пятак сверху дала, – призналась Анисья. – Так уж заведено от века, сверху добавить, чтобы чиновник не в обиде остался. Покажь бумагу, Нюрка.

Девчонка повозилась за пазухой сарафана, извлекла оттуда длинный тряпичный сверток. Развернула чистую ткань – внутри оказался скрученный свитком лист бумаги. Нюрка расправила его и торжественно, двумя руками, протянула мне.

Я вгляделась в буквы. «Дано сие дозволение…» – разобрала я. Нет, такими темпами я это разрешение до завтра читать буду.

Значит, завтра и прочитаю.

– Спасибо, тетушка. – Я склонила голову, благодаря. – Выучила ты крючкотворов. А меня выручила.

– А то! С ними только так и надо, – важно изрекла тетка. – Начнешь кричать – они тебя с крыльца спустят за нарушение тишины в присутственном месте. А вежливостью, да поклоном, да нужным именем их к стенке припрешь – никуда не денутся. Графиня, чай, не обеднеет оттого, что я ее для острастки помянула, а нам двугривенный да еще пятак в хозяйстве не лишние.

Она подошла к столу, оглядела мой недорезанный картофельный штамп, миску со смальцем, заглянула под полотенце, где отдыхало тесто.

– Только вот в толк не возьму, Дашка. – Тетка нахмурилась, возвращаясь к своему привычному ворчливому тону. – На кой ляд тебе эта елка сдалась? Деньги мы, почитай, на ветер выкинули. Ветки к солнцевороту поставить – дело святое, но целую елку-то нам куда? Иголки потом по всему дому выметать.

– А я ее не в доме поставлю, тетушка, – ответила я. – Я ее в лавке поставлю. Прямо у окна, что на улицу смотрит.

Была у меня еще одна идея, но о ней говорить не стоит, пока я не разберусь, законна ли она.

– В лавке? Да на что она там? Лавка-то закрыта! – возмутилась тетка.

– Пока закрыта, – поправила я. – Солнцеворот на носу. Праздник. Я елку у окна поставлю, украшу лентами да пряниками нашими печатными. А вечером буду за ней лучину зажигать. Или свечу, если разбогатею. Чтобы она в темноте светилась.

Тетка озадаченно уставилась на меня. Парашка и Нюрка замерли, прислушиваясь.

– Понимаешь, тетушка. – Я посмотрела ей в глаза. – Люди мимо идти будут. Увидят: в темном окне закрытой лавки свет горит, елка нарядная стоит, праздником пахнет. Одному напомнит, что Солнцеворот близко. Другому – что в лавке Кошкина, которая год с лишним мертвой была, снова жизнь затеплилась. Заинтересуются. А там, глядишь, мы и двери откроем.

Тетка помолчала. Пожевала губами.

– Чудно ты мыслить стала, Дашка, – проговорила она наконец, качая головой. В ее голосе не было обычной ехидцы. Скорее – задумчивость. – Ох и чудно. И елка эта, и пряники твои из патоки… Не по-нашенски, не по-купечески.