Голос Вессема. Радиомолчание

– Ты нарушала закон?

А кто не нарушал? Кару говорил, есть такие специальные вопросы, которые задают только для того, чтобы проверить, врешь ли ты в принципе. И на них надо отвечать честно.

– Да.

– Ты сидела в тюрьме?

Я вздохнула. Ну вот и все. Сейчас меня поблагодарят, напомнят, чтобы держала рот закрытым, если не хочу обратно в тюрьму, и отправят домой. И придется мне штурмовать эту базу через тоннель.

– Вы же и так знаете, да? Сидела.

– За что?

Хороший вопрос.

– За нападение на гражданина Чарна-Сити.

В конце концов, посадили меня за это.

– Что именно ты сделала?

– Избила его, – я вспомнила звук, с которым мой ботинок врезался в лицо Марко, и испытала мгновенное удовольствие, – и наставила пистолет. В этот момент меня и арестовали.

Второй, неизвестный мне наблюдатель снова сказал что-то шепотом – я разобрала только слова «агрессия», «лимбическая система», «дофамин», «не так уж плохо».

– Есть ли вещи, о которых ты бы никому не хотела рассказывать? Какие-то мысли, которыми ты предпочитаешь ни с кем не делиться?

Я едва не подавилась воздухом. И что мне отвечать? Почему она вообще спрашивает – думает, я маньячка, или что? Надо ответить нет, но что, если она увидит на своем экране, что я вру? А если я отвечу да и она спросит, о чем именно я думаю?! Впрочем, выбора у меня, кажется, нет.

– Да, бывают.

Повисла пауза, но к этой теме женщина почему-то больше не вернулась:

– Давай теперь поговорим о том, что случилось в том заброшенном городе. Расскажи, с кем ты туда ходила.

– С братом, – ответила я и вцепилась ногтями в ладони, оставляя царапины. Тоска по Коди сейчас, когда он был совсем рядом, чувствовалась острее, чем когда-либо.

– Он тоже вдохнул нейротоксин?

– А? – переспросила я.

Мне требовалось время, чтобы что-то придумать, и я решила изобразить дуру.

– Нейротоксин. Газ, после которого тебе стало страшно.

– А, это… Коди точно вдохнул. То есть я после этого его не видела… – Я закусила губу. Не знаю, что она сейчас видела на своем мониторе, но я вдруг вспомнила боль, которую непрерывно чувствовала в тюрьме, и как спрашивала Нико, знает ли он легкий способ покончить с собой, и словно пережила все это заново. Я сделала несколько глубоких вдохов.

– Извините. Я по нему очень скучаю.

Снова раздался шепот, но термины, которыми обменялись собеседники, мне ни о чем не говорили. «Гипоталамус», «премоторная кора», «индуктор», «триггер», «надо проверить со стимулятором»… Черт его знает, хорошо это для меня или плохо.

– Зачем именно вы туда ходили?

– Ну, знаете, мы тогда остались без работы, – сказала я. – Вот и пошли. Мы там уже бывали раньше, там же все брошенное, можно что-то взять. Правда, потом все пошло по… Плохо, короче, пошло. Я даже толком не помню, что там дальше было. Пришла в себя – а я уже в полиции.

Ни слова лжи, поздравила я себя.

– Короче, после этого меня уже никуда на работу не брали. Хотя вот вы же видите – я не виновата. Как я могу быть виновата, если я надышалась этой штуки, да?

Я замолчала, вслушиваясь в шепот, – мои собеседники опять обменивались фразами.

– …Эмоциональная лабильность, – услышала я голос, но не поняла, чей именно.

– Конечно, с таким процентом поражения, – ответил второй.

Шепот стал еще тише. Я лишь понимала, что они спорят, но вот о чем?

– Реталин, расскажи о твоем первом воспоминании, – раздался вдруг мужской голос.

– Э-э, – сказала я, чтобы потянуть время, – что? Это кто?

Акцент у него был странный. Словно он не говорил, а дрова рубил:

– Меня зовут доктор Ланге. Твое первое воспоминание.

– В каком смысле – первое? Первое пришедшее в голову?

Мне в голову немедленно пришел наш поцелуй с Ди, а следом – мысль о том, что они там на экране, может, даже картинку видят, и я принялась усиленно вспоминать, как Эме однажды стошнило на нашего математика.

– Нет, первое – это самое раннее. Самое первое, что ты о себе помнишь.

– Ну… – задумалась я.

Что они хотят от меня услышать? Для чего ему вообще это нужно знать?

Внезапно мне стало все равно. Что тут вообще можно соврать, если я перед ними – как на ладони, и при этом даже не понимаю, зачем он это спрашивает.

– Когда Коди – это мой брат – вернулся из больницы. Его долго не было. Не знаю, чем он болел, воспаление чего-то там, но от лекарств, которыми его лечили, он оглох, а потом вообще перестал говорить. Когда он вернулся, бабушка сказала, что он нас больше не слышит и не понимает, что я не смогу с ним разговаривать. – Я задумалась, пытаясь подобрать слова. – Но это была неправда. Я все равно понимала, что он хочет сказать. И могла ему объяснить, что говорили остальные. И тогда я решила, что должна быть его переводчиком. Вот. Это самое раннее, что я помню. – Я помолчала. – Потом мы все, конечно, выучили жестовый язык, и стало проще, – добавила я зачем-то.

Снова повисла пауза.

Едва слышным шепотом доктор Ланге спорил о чем-то с женщиной (интересно, кто она все же такая), и они повышали и повышали голоса, пока я не услышала раздраженное:

– А у нас что, медиаторов слишком много?

– Но локус, – сказала женщина, а мужчина перебил ее:

– Тем лучше, меньше будет думать. – И они снова перешли на шепот.

Наконец они пришли к какому-то соглашению, и крышка моего саркофага поднялась.

– Выходи, Реталин, – сказала женщина. – Можешь одеться. Сейчас еще один маленький тест, и все.

– Так вы меня не отправите обратно за то, что я сидела в тюрьме?

Она улыбнулась своей фирменной улыбкой и ничего не ответила. Датчики с моей головы она тоже снимать не стала – наоборот, добавила новых куда-то в район затылка.

– Садись вот сюда. – Она указала на кресло, рядом с которым на стене был закреплен темный монитор. – Давай руку.

Я вдруг заметила бейдж на ее рубашке: «Д-р Сагитта Эйсуле» – и ниже буква S.

Подошел доктор Ланге – это оказался немолодой мужчина с прозрачными голубыми глазами и сединой в рыжеватых волосах. Пока доктор Сагитта Эйсуле втыкала иглу мне в вену, он подобрал провода, свисающие с моей головы, и подключил к чему-то за моей спиной, а потом резко, одним движением, пристегнул мои руки к креслу. Я дернулась, но вовремя остановилась, ничего не сказав, – нельзя протестовать, как бы страшно мне ни было, даже если кажется, что с этого кресла я не встану уже никогда, останусь в нем, как те Измененные в подвале лаборатории Вессема. Наверное, и вопросов лучше не задавать.

«Дыши, – сказала я себе. – Все в порядке. Это ради Коди».

Я перевела взгляд на Сагитту Эйсуле. В инъекторе, который она положила на стол, были остатки ярко-алой жидкости. Я смотрела не отрываясь.

Нет смысла возмущаться. Я подписала «Информированное согласие» и разрешила им делать со мной все что вздумается.

– Не волнуйся, Реталин, – сказал вдруг доктор Ланге. – Это просто еще один тест.

Приборы за моей спиной издавали какое-то чириканье. Кресло вдруг едва заметно качнулось.

«Дыши, – продолжала я уговаривать себя, – дыши, вдох на четыре, выдох на три. Ты справишься, все будет хорошо».

Я представила, что держу Коди за руку.

– Выбери одну точку и смотри на нее, – сказала доктор Эйсуле.

Голос был искаженным и глухим, словно я слышала его через ватное одеяло. Я послушно уставилась на оружие в кобуре сержанта Хольта, но оно тоже как-то странно расплывалось. Что они мне вкололи? А если у меня на это аллергия?!

Дышать стало сложнее, воздух сделался густым и входил в легкие тяжело. Я попробовала запрокинуть голову, и мир вокруг заколебался, пошел волнами, а потом вдруг окрасился зеленоватым. Я заморгала, и глаза начало щипать.

Я под водой, поняла я вдруг, и мгновенно задержала дыхание. Они посадили меня в какой-то чертов аквариум. Забыв о требовании смотреть в одну точку, я теперь отчаянно вертела головой. Оба доктора – мужчина и женщина – стояли поодаль, и через зеленоватую колеблющуюся муть я даже не могла разглядеть их лиц, только белые халаты.

«Помогите, – хотелось мне крикнуть. – Я же тону, тону, вы что, не видите?! Освободите меня, отстегните чертовы фиксаторы!»

Легкие уже горели огнем, я сдерживала дыхание из последних сил. От моего рта поднимались пузырьки отработанного воздуха.

Неожиданно я встретилась глазами с сержантом Хольтом. Наверное, на моем лице была паника, потому что взгляд его вдруг смягчился. Мне показалось, что еще немного – и он мне ободряюще кивнет. Я с отчаянием уставилась на него – ну же, давай, подойди ко мне, разбей стекло! – но он все так же стоял у двери не двигаясь.

А потом я не выдержала и сделала вдох.

Вода хлынула в легкие, и горло сжал спазм. Пытаясь откашляться, я лишь вдыхала больше и больше воды, все тело скрутила судорога, казалось, грудь сейчас разорвет.

У меня есть лишь несколько секунд, подумала я и сама удивилась, как спокойно прозвучали эти слова в моей голове. Несколько секунд, и все. Но странно – я не чувствую, что умираю. Я не верю в это. Я не могу утонуть, поняла я. Не могу утонуть, ведь мне не надо дышать.

Потому что я и есть вода.

Я не успела уловить момент, когда мое тело исчезло. Я больше не видела ни доктора Эйсуле, ни доктора Ланге, ни сержанта Хольта. Медицинского кабинета тоже не было, осталась только я, и я была бесформенной, зеленой и спокойной, я медленно двигалась, покачивалась в аквариуме, испарялась, поднималась вверх, а потом вдруг выплеснулась за пределы здания, в одно мгновение заняла огромное пространство в воздухе, а через секунду уже собралась в каплю и полетела вниз. Я ударилась о землю, но больно не было – я просто впиталась в нее, я продолжала падать, я была дождевым облаком, лужей, собирающейся на асфальте, подземной рекой, озером в пещере, куда никогда не заглядывало солнце, я была заливом, морем, паром, мутной водой из крана, я набирала и набирала скорость, становилась водопадом, горной рекой, ливнем, штормом, и снова останавливалась, успокаивалась, становилась древним ледником, фьордом в колыбели скал, озером в саванне, я распадалась и собиралась заново, приходили звери и склонялись надо мной, отражались во мне, и я становилась частью их, я испарялась и становилась частью неба, я падала дождем и становилась частью земли.

Я была всем.

* * *

– Как ты, Реталин?

Я провела рукой по телу – одежда была сухая. Но меня же вроде топили? Или мне это, выходит, померещилось? Я вспомнила свои видения – зеленый аквариум, медленное движение, быстрое движение, я крошечная, я огромная, леопард пьет из озера… Ну и дрянь же она мне вколола!

– Под флойтом… было… лучше, – с трудом разлепив губы, прохрипела я.

Сфокусировав взгляд, я поняла, что все еще лежу в том же кресле, а от моей руки вверх идет тонкая прозрачная трубка. Я потянулась к ней.

– Не надо. – Доктор Эйсуле перехватила мою руку. – Это ненадолго, еще минут десять. У тебя небольшое обезвоживание.

– Обезвоживание? – повторила я и начала смеяться как ненормальная. Смех перешел в кашель.

– Выпей. – Доктор протянула мне стакан с густой белой жидкостью, похожей на разведенную сметану.

Пересохшее горло отказывалось глотать, но я все же залила в себя то, что она дала мне. Стало легче.

– Мне казалось, что я была водой, – сказала я. – Сначала в аквариуме, а потом…

– Содержание галлюцинаций не имеет значения, – остановила меня доктор Эйсуле. – Мы лишь проверяем активность некоторых зон мозга. Необходимую информацию мы уже получили. Просто отдыхай.

Через десять минут, когда от меня отсоединили капельницу, я смогла встать, и сержант Хольт отконвоировал меня в кабинет, где я подписывала документы. На лице его было все то же безразличие и готовность стрелять, и я решила, что его дружелюбие мне почудилось вместе со всем остальным.

Доктор Ланге куда-то исчез, вместо него компанию нам теперь составлял пожилой мужчина в военной форме. Полковник, определила я, глядя на нашивки на серой форме, под которой перекатывались мускулы. Он молча стоял, прислонившись к стене и уставившись в свой планшет, и лицо его, дочерна загорелое, не выражало ровным счетом ничего.

Я села на стул и замерла.

Доктор Эйсуле устроилась напротив:

– Тебе лучше, Реталин?

На этот вопрос мог быть только один правильный ответ:

– Намного, спасибо.

– Поговорим еще пару минут, хорошо? Мы проверили твои социальные сети. – Я напряглась. – У тебя там указана другая фамилия.

Да, это тебе не Теодор с Марко, которые не смогли найти меня в «таккере».

– Это фамилия матери, – объяснила я. – Мне она больше нравится.

– Она живет в Чарне? Ты поддерживаешь с ней отношения?

Я пожала плечами:

– Ну так.

– А твой отец?

– Понятия не имею, где он.

– У тебя есть еще родственники?

– Да, бабушка, но она сейчас в «Доме жизни». Вряд ли она вообще меня помнит. Еще есть сестра, ей пять, она живет с матерью и ее парнем. Может, у меня есть еще какие-нибудь братья и сестры по отцу, но я о них не знаю.

– Ты рассказывала матери о том, что хочешь подписать военный контракт?

– Нет.

– Хорошо. Она не должна знать, где ты находишься. Ты можешь сообщать о своем местонахождении и положении очень ограниченную информацию. Все твои сообщения будут проверяться. Без специального разрешения, подписанного лично полковником Валлертом, – она покосилась на военного у стены, – ты не имеешь права покидать Центр. Ты обязана выполнять приказы любого, кто старше тебя по званию, и любого человека из группы S, – она указала на свой бейдж.

То есть вообще любого, кого встречу.

– Ты должна понимать, что все сведения, к которым ты так или иначе получишь здесь доступ, являются секретными. За их разглашение или попытку сделать это или даже высказанное намерение ты попадешь под трибунал.

Я кивала как болванчик, глядя на планшет в ее руках.

«Контракт о прохождении специальной военной службы», – значилось вверху страницы.

– Теперь о том, что обещал тебе врач из Чарны. Ты вдохнула яд, который медленно разрушает твой мозг. Это возможно остановить, и армия окажет тебе всю необходимую медицинскую помощь – но лишь в том случае, если контракт будет подписан. Он действует пять лет, в этот период ты не имеешь права покинуть рабочую группу проекта «Маджента». Имей в виду, что все импланты, которые будут тебе внедрены за это время, являются собственностью армии и подлежат изъятию в случае, если ты решишь не продлевать контракт.

Я снова кивнула. Ну еще бы. Интересно, многие ли решают уйти на таких условиях?

– Там есть пункт, предусматривающий выплаты твоей семье в случае твоей смерти во время прохождения службы. Поскольку твои родители в разводе, ты можешь указать как получателя отца или мать.

– А можно сестру? – спросила я.

Вдруг я умру раньше, чем смогу сбежать отсюда? Будет неплохо, если Лира получит немного денег.

– Ты говорила, ей пять, – прищурилась доктор Эйсуле.

– Да, но она же когда-нибудь вырастет. Можно же сделать так, что деньги будут где-нибудь лежать, а когда ей исполнится восемнадцать, она их получит?

– Мы можем просто перечислить их твоей матери.

– Тогда их просто заберет ее парень.

Женщина покачала головой:

– Как ее зовут? Полностью?

– Лирика Немет. – Я вздохнула.

С именами мама оставалась верна себе.

Доктор Эйсуле некоторое время молча смотрела на меня, поджав губы. Я выдержала этот взгляд.

– Я посмотрю, что можно сделать. Прочитай и подпиши, – сказала она наконец.

Я взяла планшет и сделала вид, что читаю. Сердце колотилось где-то в горле.

– Тебе все понятно? – спросила доктор Эйсуле.

– Да, конечно, – ответила я и с силой прижала палец к планшету.

Экран мигнул зеленым, подтверждая, что подпись принята. Одновременно полковник сделал шаг и как-то сразу оказался рядом со мной. Я невольно вскочила и вытянулась перед ним.

– Прочти это. – Он протянул мне планшет. – Вслух.

Я быстро пробежала текст глазами, затем подняла правую руку и произнесла:

– Я, Реталин Корто, клянусь служить моей стране, сражаться за ее свободу и независимость, выполнять приказы командиров, хранить государственную и военную тайну. Я клянусь быть верной и храброй, достойно исполнять воинский долг и защищать свой народ ценой своей жизни. Я клянусь быть честным и достойным солдатом. Я клянусь никогда не предать свою Родину.

С последними словами я приложила ладонь к сердцу. Надеюсь, я все сделала правильно – по крайней мере, в фильмах это выглядело именно так.

Полковник вроде бы остался доволен.

– Рядовая Корто, – сказал он, – добро пожаловать в Вооруженные силы Центральноевропейской Республики.

Глава 4

ТРЕКЕР БЫЛ НЕБОЛЬШИМ – темный с серебром квадрат, который помещался на запястье, в опасной близости от вен. Помимо своей основной функции – передавать мое местонахождение – он также работал ключом.

– Прикладываешь руку к сенсору, вот так, – показал мне сержант Дале. – Тебе можно перемещаться в пределах зеленой и синей зоны, ограничено – в желтой. Но если дверь не открывается, значит, у тебя нет доступа. Все просто.

Я приложила руку к сенсору возле двери в свою комнату и услышала тихий щелчок.

На вторую руку мне надели «устройство односторонней связи» – маленький экран на ремешке с надписью «лексон». Стоило мне коснуться его трекером, как на экране немедленно высветилось указание проследовать на занятия.

– Что за зеленая и синяя зоны? – спросила я.

Надо было пользоваться тем, что кто-то тут готов отвечать на мои вопросы. Сержант Дале куда охотнее разговаривал со мной, чем сержант Хольт. По крайней мере, он пояснял, куда и зачем мы идем, а не просто брал за плечо и заталкивал в очередное помещение. Я чувствовала, что после вчерашнего у меня останется синяк.

Сейчас, например, мы шли в учебку. Вчера после теста меня снова заперли в комнате, а сегодня снова выпустили позже других. Может быть, я могла выйти сама – вот только о том, что мой трекер еще и ключ, мне никто не сказал. Планшет в комнате перестал быть мертвым и черным – утром на нем появилось расписание, согласно которому с утра мне надо было быть на занятиях по радиационно-химико-биологической защите, а потом – на тренировке. И сейчас я надеялась, что где-то там будет и Коди.

– Зеленая – жилая, синяя – учебная и тренировочная. Желтая – это научный и медицинский корпус. Кабинеты, лаборатории, операционные и прочее. При необходимости, если кто-то тебя туда вызовет, временно тебе дадут допуск. Есть еще красная и черная зоны. Туда тебя не вызовут.

– А что там?

«Красная» и «черная» звучало тревожно.

– А это тебя не касается, – ответил он, и я поняла, что его разговорчивости тоже есть предел.

– Откуда ты? – спросил он тем временем.

– Гетто, – сказала я. – В смысле, Чарна-Техническая.

– Служила в армии?

– Нет.

– Образование?

– Низшее базовое. Чуть-чуть не хватило до среднего уровня.

Я с грустью подумала, что из заочной школы меня, скорее всего, уже отчислили – за последнее время я не сдала ни одной работы.

Сержант Дале посмотрел на меня с каким-то удивлением:

– И как же тебя взяли в проект?

– Не знаю, – сказала я честно.

– Ладно, надеюсь, они об этом не пожалеют. – Он помолчал немного. – Знаешь, поначалу может быть сложно. Остальные занимаются дольше, так что, если будет совсем тяжело – говори. Я не ваш командир, но я постараюсь помочь.

Я кивнула.

На лице его появилась едва заметная улыбка, и мы остановились возле двери.

– Запоминай дорогу в учебный класс, – сказал он. – И приготовься к сюрпризу. Он тебе точно понравится.

Сержант толкнул дверь, и мы вошли. Класс мало напоминал те, что были в нашей школе. Чистый, светлый, новые столы, здоровенный экран на стене. Но я едва окинула все это взглядом и уставилась на тех, кто сидел за этими новенькими столами. Четверо. Все они вскочили при появлении сержанта Дале.

– Отделение М, принимайте пополнение, – сказал сержант.

Всем им было лет девятнадцать-двадцать, все – очень коротко стриженные, так что мои волосы могли бы считаться длинными. Ближе всех ко мне оказалась высокая – даже выше меня – темноволосая девчонка, которая смерила меня недружелюбным взглядом. Рядом с ней – смуглый парень, здоровенный и накачанный, это было заметно даже под форменным комбинезоном. Плечи его были непропорционально широкими, да и вообще в его фигуре было что-то странное. Следующим был блондин с разными глазами – один светло-голубой, второй – искусственный, темный. Лицо его было немного асимметричным, и я мельком подумала, что этот глаз, наверное, не единственное, что в нем есть искусственного.

А потом я перевела взгляд на последнего человека в комнате, и – хотя я была готова к этому, я ждала этого, я изо всех сил надеялась, что так и будет, – я непроизвольно прижала руки к лицу. Потому что это был Коди.

– Рета!

Он широко улыбнулся мне и шагнул вперед, и я кинулась к нему и повисла у него на шее.

«Я знала, что ты жив», – хотела я сказать ему. И еще: «Я пришла сюда ради тебя». И еще: «Я знаю, как нам отсюда выбраться». И еще: «Не бойся, я здесь, все будет хорошо».

Но я не могла произнести этого вслух и только прижималась к нему и улыбалась, улыбалась как ненормальная.

Коди был пострижен так же коротко, как остальные, – гораздо короче, чем обычно. Мои пальцы нащупали на его шее что-то металлическое, и я поскорее отдернула руку.

– Я знал, что ты придешь, – сказал он с широкой улыбкой и снова прижал меня к себе. – Черт возьми, как же я по тебе соскучился.

– Корто, сесть по местам, – оборвал его резкий приказ.

– Есть, сержант, – ответил Коди и сделал шаг к своему месту. – Потом поговорим, – прошептал он мне.

Я, не переставая улыбаться, села за свободный стол. На экране появилась тема занятия, но едва ли я понимала, о чем идет речь.

Коди здесь. Я нашла его. Он не превратился в чудовище, его не держат в камере на цепи, и он узнал меня. Значит, все будет хорошо. Мы отсюда выберемся.

* * *

Все отделение М, все четыре человека, бежали как заведенные, и только я плелась в хвосте.

– Быстрее! – подгонял меня сержант Хольт. – Что ты еле тащишься!

Его понукания, если и помогали, то ненадолго.

Заметив, что я отстаю, Коди тоже притормозил и поравнялся со мной.

– Как ты? – спросил он.

– Нормально, – ответила я, задыхаясь. – Где мы можем поговорить?

Коди пожал плечами на бегу:

– Здесь.

Асфальтированная дорожка закончилась, грунтовка свернула в рощу.

Сержант Хольт остался где-то за деревьями, и я перешла на шаг.

Я не обольщалась – наверняка за нами кто-то наблюдает, и, может, мой трекер служит не только ключом, но и жучком. Я не могла сказать Коди то, что хотела. По крайней мере, не вслух.

«Как ты?» – спросила я жестами.

«Порядок. Здесь тяжело только поначалу. Ты привыкнешь».

«Я не хочу привыкать. Я придумала, как нам отсюда выбраться. Мне нужно только немного времени. Несколько дней».

Коди остановился.

«О чем ты?» – спросил он, и на лице его было удивление.

«Я придумала, как нам сбежать, – повторила я. Может, я плохо показала? – Мне только нужно несколько дней, чтобы все устроить».

– Рета, я не понимаю зачем, – сказал Коди.

– Тише! – шикнула я и добавила:

«Нас наверняка слушают».

«Ну ладно. Я не понимаю зачем. Тут сначала сложно, но потом привыкаешь. Мне сейчас даже нравится».

«Коди, ты, наверное, не все знаешь. Эта программа м-о-д-и-ф-и-к-а-ц-и-и, – произнесла я по буквам, потому что не знала подходящего жеста, – это ужасно. Они сделают из нас чудовищ. Я кучу времени потратила, чтобы тебя найти…»

– Подожди, – перебил он, – ты разве не получила мое сообщение?

– Сообщение? – переспросила я.

– Ну да. Твой комм все время был выключен, и я отправил его на наш входной терминал. С инструкцией, к кому обратиться, чтобы тоже попасть в проект.

Я покачала головой.

Мысленно я вернулась в прошлое.

Вот я поднимаюсь по лестнице. Останавливаюсь перед нашей дверью. Просматриваю информацию на терминале, вижу оповещение о том, что заходил Борген Кару. Удаляю все оставшиеся записи…

Вот же дерьмо!

– Я сидела в тюрьме, – сказала я медленно. – Когда вернулась – удалила все сообщения, не читая, и закрыла договор аренды.

– Вот блин, – расстроился Коди. – Мы могли бы встретиться гораздо раньше.

Я могла бы прыгнуть с крыши, подумала я, но вслух ничего сказать не успела. К нам подошел сержант Хольт, злой, как демон. За его спиной я заметила ту темноволосую девчонку – она стояла в отдалении и наблюдала за нами.

– Рядовой Корто, – процедил сержант, – бегом.

Коди сорвался с места.

– А ты, – Хольт посмотрел на меня. – Ты тут первый день и уже срываешь тренировку.

– Простите, – сказала я.